Вернутся к фанфику
Глава 25. О самых стоящих притяжениях
15 апреля 2026, 19:00«Среди теней празднику не задержаться…»
Тело в руках горячее, как печка. Хочется сжать, утонуть под пучиной волос, пахнущих летом и домом, закрывающих всё: свет, темноту — без разницы. Пальцы путаются в мягких локонах, тянут то случайно, то намеренно. Вместе с шумными, распалёнными вином вздохами в губы звучит милое бормотание; взбегает по позвоночнику дрожь — эхо колотящегося сердца. Кости саднит от желания сжать ещё крепче, остаться в цепких взаимных объятиях. Чувствовать на шее улыбку, точно клеймо, след, символ единственного, самого правильного выбора. Ваньинь поморщился, приоткрывая глаза. Нос замёрз и чесался, щекотали… волосы? Те самые волосы, которые он... !!! Подорвавшись, заклинатель сел и сквозь предрассветный мрак углядел на кровати клубок белых одежд. Мейли не потревожили его движения. Она — само умиротворение — лежала рядом на боку, подтянув коленки к груди, спрятав кисти в длинных рукавах. Утро наступало пасмурное, стылое. Ни следа от ясной парной ночи, будто доспали до холодных рос. Осознав неповоротливым после сна умом, что всамделишно беспокоиться не о чем — они полностью одеты, а он даже обут — Цзян Чэн встал, сорвал с полки запасное одеяло, накрыл им дремлющую деву и торопливо покинул спальню. Нужно на воздух, отрезвиться после дурных фантазий. Это ж надо было увидеть такое, находясь тем временем в одной постели! Совершенно неуместно! От ледяной колодезной воды кровь свернулась в жилах. Наверное, не стоило с размаху нырять лицом в ведро. Зато помогло. Жалящий холод остудил голову, даря эфемерное разгрузочное опустошение. Пригладив назад мокрую чёлку, Цзян Чэн вдохнул полной грудью густую полынную свежесть. Стена леса, храмовый фасад за спиной, двуногие ворота у подножия их пригорка — вся округа вязла в плотной дождевой хмари. Над головой стягивались, кучковались, висли тёмно-серые облака. Следующий вдох будет ещё горше — со слезами неба. Или переменчивый ветер погонит стадо раздувшихся туч дальше. Тревожная непредсказуемая погода. Вернувшись в храм, Ваньинь толкнул ладонями массивные двери, соединив их до упора. Отмеченный памятью зал с концами выкрала темнота; остались два пятна тусклого света — два прохода: в спальню или на кухню. «Ещё разбужу...», — оправдавшись перед самим собой, молодой господин завернул в противоположную от опочивальни сторону. Как так вышло, что они заснули здесь? И ведь только вдвоём! Получается, их умышленно оставили наедине. Заклинатель усмехнулся, кривя рот. Солидарность со стороны брата и друга, воистину, не знает границ! По тихой слиняли в Облачные Глубины, как будто своей добротой и вездесующимся пониманием жирно выделили необходимость беседы тет-а-тет, да ещё ткнули в это. Спасибо! Он поговорил бы с ней и без подстроенных «удачных» обстоятельств! Ещё вчера собирался. Правда, о другом. А теперь… Цзян Чэн разжал кулаки и упёрся ладонями в стол. «Сдалось теперь оно, моё приглашение» — думал он, гуляя взглядом по толстым доскам, испещрённым бороздками от ножа. Стоит ли начинать (или уже продолжать), если за этим могут последовать резкие судьбоменяющие выборы? Её ждёт пост главы в равной степени, как и его. Глава с главой? Хм, перспектива маловероятная. Конечно, обсуждать всерьёз далекоидущие совместные планы им ещё не по годам, не в тех они отношениях. Однако Ваньинь явственно ощущал, как внутри разрастается, давит, требует свободы что-то сильное, нежное... Серьёзное? — Доброе утро! Вот она, проснулась. Радостная, аж светится, даже в такую пасмурень. — Как ты? — ...Ты про что? — видя сонную тёплую улыбку, заклинатель чувствовал, что оттаивает и куда-то плывёт. — Молодой господин, наверное, вчера перебрал маленько и отключился, — весело сощурившись, Мейли указала пальчиком на свою взъерошенную голову. — Ничего не болит? Всё в порядке с твоей головой? «Не всё» — нахмурился Ваньинь. О собственном поведении за прошедшую ночь — наяву и не только — он был далеко нелестного мнения. — В порядке. — Тогда, может, чай? Никакого пуэра! Временем для чаёвничества они не особо располагали. Им бы немедля разойтись по своим половинам, до всеобщего подъёма, дабы учителя не хватились уже на первом уроке. — Давай, — но Цзян Чэн сдался. Сдался удачным обстоятельствам, шансу обсудить всё здесь и сейчас в уединённой, благоприятной для разговора обстановке. И отчасти — желанию чуть дольше побыть рядом. На улице зашептал мелкий дождь. Пришлось закрыть ставни, и старая кухонька тоже потонула в тенях, бросившихся со стен, выскочивших из-под балок и шкафов. Отпугнув жадную черногривую мглу, в центре стола полыхнул фонарь. На обтянувшей его каркас белой ткани, вокруг внутренней свечки, будто вокруг костра, водили хоровод рыженькие лисицы. Таких фонариков — совсем новых, смастерённых и разукрашенных их же руками — в храме стало четыре. И на всех были нарисованы именно лисы. Мейли устремилась вглубь комнаты. Разожгла «огненное сердце» их логова, но прежде, чем начать колдовать над чаем, выхватила откуда-то с полки хлопковый мешочек. — Вишнёвые цветы, — сообщила она. — С нашей вишни? — Ага, с нашей. Собрала их во время второго цветения. Дерево скудно плодоносило, но цветочки дало крупные. Ты не против, если я добавлю? — Добавляй, — согласился Цзян Чэн. Зачастил он с ней соглашаться. Неужто войдёт в привычку? Вертясь из стороны в сторону: от бури в котелке до стола, дева Фухуа принюхивалась к каждой банке, шуршала заварочными сборами, ходором гремела чашками и палочками. Ваньинь решил не вклиниваться в этот пляс, где всякое накалённое кипучей энергией действие — негаданно, но взвешено и известно одной только светлой голове. Удивительно гармонично с созвучием дробного топота капель и стуками посуды на разные лады продолжал литься бодрой мелодией голос. — Ты заснул прямо посреди игры, пока А-Сан формулировал тебе вопрос. Хорошо, мы сидели на кровати. Откинулся назад на изголовье, и всё — ушёл спать, ничего не знаю. Слушая, Цзян Чэн всё крепче смыкал замок рук на своей груди; чувство неловкости копошилось под кожей. Вдобавок, молодого господина цепляла интонация, с которой Мейли говорила о нём. Будто бы она... любовалась выходками ребёнка! — Братья не хотели тебя будить, а я не хотела оставлять такую красоту. Вдруг кто похитит, — лепетала без умолку молодая госпожа, кружа с чайником над подготовленными пиалами. Заклинатель не выдержал. Расправив плечи, поклонился и отчеканил строго, даже сердито: — Прошу меня извинить за доставленные неудобства. Сотую долю палочки благовоний они смотрели друг на друга с выражением, молча, под журчание тонкой струи кипятка. Задрав керамический носик за мгновение до лужи на столе, Мейли обронила: — За что ты извиняешься? — и, судя по круглым звёздным глазам, не понимала искренне. — За всё. — кратко пояснил Ваньинь. Ещё б он рассказал ей во всех подробностях, за что «за всё»! — Ну, и зря, — усмехнулась дева легко, даже ласково, наполняя зелёным чаем вторую чашку. — Не вижу никаких неудобств между нами. Ты же свой, близкий. Какие могут быть неудобства. «Ты же свой, близкий. Ты — близкий. Близкий...» — эти слова обездвижили, зачаровали, будто внезапно и очень сильно обняли. Так много хотелось сказать, ответить, но язык снова окоченел — бесполезный кусок мяса не с костями, а с горстью камней! Храня призрак улыбки на утемнённых румянцем губах, Мейли словно не ждала ответа. Словно её устраивало раз за разом открываться навстречу тупой смущённой немоте, которую вероятно счесть и безразличием. Он правда ей нравится? Будь господин Цзян на месте госпожи Фухуа, вряд ли выбрал бы себя. Даже если он её чем-то заинтересовал... Цзян Чэн перевёл изменившийся — враз потускневший — взгляд на щель между ставнями, за которыми подымалась настоящая буря. Уже гудели ветряные шквалы, зарываясь в кроны и травы, ударяясь о землю хлёстами ливня. ...среди теней празднику не задержаться. Ткань рукава на предплечье шевельнуло касание, мимолётное, но отчётливо тёплое как капля воска. — Готово. Очнувшись — вынырнув из омута кошмаров — Ваньинь повернулся обратно. К Мейли, к медово-золотистому свету фонаря, пламенеющему в пушистом льне волос, к двум парующим чашкам, где гарантированно не пуэр. Среди теней празднику не задержаться, однако, случаются светлые ночи. И он мог бы навести пафоса, назвав её поэтично «своей луной». Но какая ж она луна? Она феерия. Яркая, громкая, беспощадная феерия! Стоит ли начинать?
***
Запечатанный в сухих лепестках аромат раскрылся и взлетал от тонких цветов-мо. По сезону — июль, над сешанью, не иначе, капризничает глубокая осень, а здесь, на одной скамейке за столом пахнет весной. И тепло как весной. — Так, значит, глава, — произнёс Цзян Чэн, вспугнув пригревшуюся тишину. Но не комок тьмы на коленях, который дёрнул ухом, подслушивая. — Я ничего не скрывала, не думай, — без промедленья ответила госпожа Фухуа. — Просто забыла об этом рассказать. Всё так закрутилось, когда мы приехали в Гусу. Минул от силы месяц, а по ощущениям проживаем отдельную, короткую, но жизнь. Так что забыть было не мудрено, — срываясь в скороговорку: — Если тебя это задело, если ты расстроился, причиной чего мне меньше всего хотелось бы быть, и если я всё-таки стала, то прошу меня... — Не надо. — перебил Ваньинь; только извинений ему не хватало! Он не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой. — Здесь нет ничьей вины. И я не расстроился. Крутя в лодочке ладоней маленькое чайное озеро, Мейли окинула заклинателя беглым взглядом, прищурилась своим каким-то мыслям, но без привычной весёлой хитрецы. Она вела себя слишком задумчиво, слишком подвижно, беспокойно, нервно... Это наблюдение отвлекло Ваньиня от собственных штормов, и, не замечая того за собой, он начал внимательней рассматривать курносый профиль. — Для тебя это что-то меняет? — спросила заклинательница. Грея пальцы в кошачьей шерсти, Цзян Чэн помолчал немного. — Меняет, — признался он. — «Но не насколько могло бы...». Мейли помолчала тоже. — Скажи прямо, что ты решил. Я не рассыплюсь, — вскинула она лицо, сразу найдя глазами глаза. Отражая скукоженный по углам мрак, аметистовые звёзды блестели ярче, смотрели спокойно, открыто и ещё как-то невыразимо. Крапинка краски слева у переносицы ничуть не портила внешность, наоборот, даже подчёркивала её живость, выглядела мило... Ваньинь поймал себя на том, что любуется. Ему нравится её неуклюжесть, своенравие, безрассудство, сердечность, задор, доброта, внимание, смелость быть собой, независимо от долгом обязывающих ролей и посторонних ожиданий. — Когда станешь главой ордена, не бросай танцевать. У тебя это получается, — сказал он. — Мне нравится... Ты мне нравишься. Ответ выпорхнул сам, прямо из груди. Столь легко, что перехватило дух. Мейли встрепенулась — взволновалась, будто не ожидала, будто готовилась услышать иное. — Я могу танцевать для тебя, когда бы ты ни пожелал, даже если стану главой! — объявила она; придвинулась ближе, сталкиваясь с ним плечами. — Только, Ваньинь, сейчас мы ещё не главы. С очарованной улыбкой — такой, что Цзян Чэну казалось, он сейчас раскалится и попросту взорвётся, — молодая госпожа продолжила: — Не знаю, что нас ждёт завтра, через год, через десять лет. Но здесь, в каждом нашем настоящем дне я смотрю на тебя и... Мне приятно тебя видеть, знаешь. Бывает, взгляд не могу отвести, особенно, когда взаимно смотришь своими восхитительными серыми глазами. Нравится слышать твой голос, твой смех и когда не улыбаешься — тоже. Когда касаешься: у тебя руки вечно холодные, но я помногу их вспоминаю. Нравится твоя душевность, твоя пламенность. Где-то вдалеке протяжно лениво раскатился по небу гром. Кот сполз с колен и шмыгнул под стол. — Ты тоже нравишься мне, Ваньинь. Сильно. Его потянуло к этим словам. К взгляду и теплу, несовместимым с жизнью! Кончик носа пощекотал другой нос, и они зависли так, испытывая возможность находиться в новых пределах сближения. До тыльной стороны ладони дотронулись чёрные — в засохших чернилах — пальцы, с которыми в следующий же миг Ваньинь туго сплёл свои, точно оба боялись упасть. Но страшно не было. Было необычно, пьяно и очень жарко. Задев горячими губами уголок рта, Мейли спустилась к щеке, ткнулась лицом в высокий ворот и затаилась. Обнимая второй рукой часто дышащую спину поверх рассыпанных локонов-вьюнков, Ваньинь вдруг подумал, какая она — куколка — на самом деле маленькая. Вот если бы ему хватало знаний, способностей, духу, говорить ей всё красивое и честное, что нашёптывает сердце. — После процессии, когда мы останемся в Гусу... ты отойдёшь ото всех... со мной? — Зачем? — ляпнула заклинательница и дёрнулась, приподнимаясь с его плеча: — Ой! — На гулей пойдём охотиться, — вздохнул Цзян Чэн, заглядывая под разлёт ресниц. — Что ж, — поймал ещё одну крышесносную улыбку. — Отказаться от вашего предложения всё равно, что предать мою любовь... к гулям.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!