наследник (Валентин)

— А теперь возьми горсть земли и брось на крышку гроба. Славный был парень, упокой Создатель его душу… Валентин искренне не понимает авторского замысла похорон своего брата. В запланированном отцом поминальном обеде больше от обеда, чем от поминок; роскошные венки можно было бы поднять с гранитной плиты, подписанной именем Джастина, и примерять на головы, если бы не их размер – один краше другого: тот, что по центру, радостно пылает, будто маки с родины Катарины Ариго, к которой брат, по слухам, был неравнодушен, и совсем не вписывается в антураж. Цветы не умеют скорбеть. Наверное, поэтому Юстиниан так любил их при жизни. Служитель церкви басит неизменным «орстон»; толпа дядюшек, тётушек, кузенов, кузин, полнородных и неполнокровных, нестройно выдыхает почти торжественное «мэратон». Всё. Кончено. Обряд свершился – настало время предаваться благопристойному чревоугодию: вереница гостей в роскошных серых платьях и костюмах расползается на струйки, затем собирается в огромный поток, катящийся по асфальтированной дорожке в сторону хлипенького кладбищенского заборчика, выливается за пределы погоста и рассаживается по дорогим автомобилям, чтобы кавалькадой отправиться в забронированный Вальтером банкетный зал. Валентин задаётся вопросом – понимает ли отец, что мёртвым это ни к чему? Он единственный остаётся стоять у свежей могилы. Брат посмеялся бы над его постным лицом – «лимон вместе с кожурой проглотил, Тино?» Из глаза катится непрошеная слеза. Личный водитель нового наследника Приддов слишком вышколен, чтобы не дождаться его – даже если Валентин занят чем-то абсолютно несущественным. Переживания, помноженные на томление сердца – не причина нарушать чётко прописанный распорядок церемонии. Это он говорит себе сам – и это же ожидает услышать от отца. Интересно, что сказал бы на это Рокэ Алва? Валентин почти жалеет, что не добавил его втайне от отца в список приглашённых – этим, положившись на его благоразумие, доверили заниматься именно ему, несмотря на молодость: будущий глава фамилии должен знать, кто враг, а кто друг. Впрочем, Ворон бы всё равно не пришёл. Нет. Так не должно было быть. Джастин жив. Это всё – затянувшаяся шутка, нежно любимый его семьёй фарс. Мозг в кои-то веки даёт слабину, сознательное уступает место бессознательному. Валентину хочется отрицать происходящее со страшной силой – пожалуй, такой хватило бы для того, чтобы воскресить новопреставленного. Надежда – глупое, уродливое чувство. Почему же она всегда умирает последней, а лучшие из людей – первыми? Он отчаянно не хочет верить в то, что остался в целом мире один. Нет и не будет «один-за-всех-и-все-за-одного», о котором лопочет бесчисленная родня, повторяя сказанное отцом и друг другом – лабиринт, полный кривых зеркал, в каждом из которых отражается неправда. Его ждут постоянное напряжение и навязанное чувство вины за деяния родителей, внутренняя борьба и зияющая в груди дыра. Эта дыра – след от недавно бившегося сердца. Валентин – бледная тень в сравнении с братом: там, где Юстиниан бился бы до конца и смеялся назло недоброжелателям, он превращается в мрачное отражение толпы. Он хотел бы быть таким, как Джастин. Хотел бы стать лучше – но всё, что ему остается делать, это безропотно принять сданный братом пост. Судьба сама подсовывает ему в руки меч, которым он отвоюет себе достойное будущее. У него не спросят, хочет ли он принять этот бой и нужна ли ему помощь. В одиночестве его сила – и его же слабость. Он оказывается прав. Никто не смотрит на него, когда он входит в задрапированную серым залу. Никто не обращает внимания на то, что весь вечер он глотает касеру вместо более приличествующего случаю и его возрасту белого вина. Никто не приносит лживых соболезнований ломающимся голоском, никто не обещает, что всё наладится; никто не треплет его по волосам как тогда, когда издохла любимая матушкина левретка, а Валентин сидел над охладевшим тельцем и не мог найти в себе сил подняться – по его оторопелому взгляду можно было сходу понять, что он впервые столкнулся со смертью. К нему присматриваются уже сейчас. Принюхиваются, точно акулы, почуявшие пролившуюся в воду кровь. Никто не погнушается убийством, если тихий и хрупкий Вальхен не оправдает оказанного доверия. Валентин осушает новый бокал. Видит Создатель, он станет таким, каким они хотят его видеть. И да простят всех, кто пойдёт против меня, боги, существующие и вымышленные. Ибо не прощу я.