лишний человек (Рокэ, Рокэ/Эмильенна)

Это не его ванная – и не его дом. Просто так уж получилось, что кузен близнецов, Отто, в разговоре как-то раз упомянул, что имеет скверную привычку не закрывать за собой входную дверь, а Рокэ запомнил адрес и принял к сведению – скорее по привычке, чем с конкретной целью. К тому же это, пожалуй, было бы даже справедливо – его стараниями вышеупомянутый кузен был избавлен от происков коллекторов, так что у Рокэ будет, чем припечатать, если у хозяина дома возникнут вопросы: я тебя спас, я сейчас в дерьме – вернёшь должок по старой дружбе? Он растекается по прихожей лужей: сил куда-то идти больше нет, стеклянная крошка впивается в спину, и хочется только одного – в ванную. Под душ – смыть с себя всю налипшую грязь, пот, сделавшуюся коричневой кровавую корку, воспоминания о ней… Рокэ верил ей до последнего – он и сейчас бы хотел сказать о предмете своего обожания хоть что-то хорошее, как говорил раньше, но от одной только мысли о ледяном фиалковом взгляде с балкона на асфальт, где в Рокэ Алву втыкали ножи, начинает сосать под ложечкой. Он оторвался от преследователей чудом. «Кровь», выпитая в компании белокурой твари, выветрилась моментально – сразу же, как только он заметил в вооружённой толпе, обступившей его, братьев своей ненаглядной. Как там их? Мишель, Эли, Филипп, Пьер? Леворукий знает, впрочем, он и не силился запомнить имён. Парни ему сразу не понравились – Рокэ поначалу хотел списать это ощущение на их дурные манеры, но видимо, чутьё всё-таки дало о себе знать. Он понял, что зря не верил ему, когда почувствовал боль: выбитое оконное стекло протыкало спину, как ему показалось, до рёбер, и в своей голове он видел себя похожим на ежа. Впрочем, ранить его толком не успели, можно сказать, царапнули – сам не свой от боли в ногах и душе он кинулся бежать куда глаза глядят, и лишь два квартала спустя понял, что за ним нет хвоста. Смысла идти куда-то ещё, кроме квартиры работающего в ночную смену раздолбая Отто, не было – кто откроет глубокой ночью? Отвратительно. Как же, кошки его дери, отвратительно. Рокэ мерзко от самого себя – от понимания того, что он мог хотя бы попытаться попытаться заподозрить Эмильенну в неискренности, но любовь застилала ему глаза, и он в кои-то веки подарил себе надежду; надежду, которую он, нигилист, всегда отвергал как что-то ненужное и неправильное. Ему следовало быть осмотрительнее. Внять заветам покойного старика Алваро и не доверять никому, кроме собственного нутра и гитары. Бить в спину тех, с кем смеёшься и пьёшь, чтобы они не ударили первыми. Не любить. «Не жить» в списке этих запретов смотрелось бы вполне органично, тем более, что теперь Рокэ действительно хочется умереть. Впервые в жизни, которую он безмерно любит – наверное, любит недостаточно сильно, коли уж она раз за разом преподаёт ему такие уроки. Ей, как и ему, всегда мало. Он доползает до ванной. Встаёт, опираясь на кафельную раковину, стиснув зубы. Паршиво. Так паршиво ему, кажется, не было никогда. Рокэ включает воду, ждёт, какое-то время, пока она наберётся, перекидывет ногу через бортик ванны, садится; шипит, когда порезы начинает жечь. В воде уютно – не настолько, чтобы полностью избавиться от неприятных ощущений, но всем лучше, чем там, за дверью, где из него бесповоротно выдрали с корнем лучшую его часть. Рокэ думает о том, о чём могла бы думать сейчас она. О том, какие продукты можно купить для него, чтобы начинить их ядом. О том, как грамотно спланировать засаду в случае, если отрава подведёт. О тех, кто ей заплатил – Рокэ почти уверен, что она не решилась бы на такое за бесплатно. Странное дело – Рокэ её по-прежнему оправдывает; он понимает её и не понимает одновременно. В ванной он предсказуемо отключается. Уже потом, в больнице, не выдержав испытующего взгляда Арлетты, которой нашедший его сердобольный Отто препоручил нежданного гостя, он выкладывает всё как на духу: не стоило ему лить кровь у порога чужого дома, не стоило затапливать соседей сердобольного дурачка, не стоило верить людям, не стоило… Рокэ надеется, что кузен близнецов выучится закрывать на ночь двери.