отражения (Лионель, Эмиль)

Конечно же, СМИ обсасывают обстоятельства гибели Арно-старшего, как фруктовый леденец. Безумную Габриэлу по решению судебной комиссии закрывают в психиатрической лечебнице с правом посещения родными – Вальтер обещает отыскать все мыслимые и немыслимые рычаги давления, чтобы вернуть себе дочь. Карла находят мёртвым – предположительно, суицид, но всё те же газетёнки и сайтики, что охотно клюют на любое сенсационное обстоятельство расследования убийства всеми любимого Савиньяка, грешат на киллеров, нанятых, вероятно, Дораком. Мать, не носившая траура, уезжает в Эпинэ подальше от столичных дел вместе с самым младшим сыном, тёзкой покойного супруга. Бертрам полушутливо называет себя её вторым мужем и регулярно навещает – присматривает, угощает лучшими винами, и, что бы там ни говорили, не покушается на вдовью добродетель. Ли остаётся в Олларии, Эмиль, его правая рука, двойник из зеркала, вторая половина ламнискаты, составляет ему достойную компанию. Им обоим дерьмово. Они едва закончили университет и не готовы к бою – но разница между ними в том, что Эмиль бросается в омут возможной угрозы, очертя голову, а Лионель этой самой головой думает и держится подальше от возможных рисков. Он не желает проигрывать. Впрочем, пока что экстренных мер не требуется: акции компании не падают в цене, а в свете о них говорят только хорошее. – Тем не менее, – рассуждает Ли, – нам нужно, чтобы кто-то говорил и плохое. – Но кто скажет плохое в лицо тебе? – удивляется Эмиль. – Ты и скажешь, – с укором смотрит на него Ли. – Будешь указывать мне на то, что следует следует исправить, и на тех, кого надо бы уволить. Одно твоё слово… Эмиль неприязненно морщится. Они оба знают, что должны делать. Оба – но, к своему стыду, Эмиль противится свалившейся на него ответственности, и в большой игре примеряет роль делателя репутации семьи, в отличие от более беспринципного брата, который создаёт репутацию только самому себе: когда мы поодиночке, тебя любят, меня – боятся, и в конечном итоге выходит, что когда мы вдвоём, нас уважают, ухмыляется Ли и просит брата, или Росио, или любого другого их собутыльника плеснуть ему ещё. Ещё. Не знать меры – это у Савиньяков семейное, что бы там ни говорил Лионель о внезапно пробудившихся генах Рафиано. Эмиль не знает меры в мотовстве, винопитии, любовных утехах. Лионель сосредотачивает в своих руках всё больше и больше полномочий – он упивается властью и даже не пытается это скрывать. О Винной они узнают из слов внезапно нагрянувшей к ним – точнее, к Лионелю – матери. Всю дорогу до больницы они молчат, ибо произошедшее не вписывается в привычную картину мира. Ли дымит за рулём, не замечая сигареты в руке. Арлетта, бывшая матерью для Рокэ больше, чем Долорес, сидит на пассажирском с таким сумрачным лицом, что Эмиль невольно тянется утешить её, но отдёргивает руку на полпути: они с Ли – одинаково гордые, непокорны судьбе; это они, а не их, жалеют и помогают подняться с земли. – Интересно, кто на этот раз его так? Придды? Окделлы? Багряноземельцы? – горько усмехается Эмиль, когда они останавливаются около больницы и высаживают мать. Лионель безразлично утыкается в смартфон. – Отто подал знак, – невпопад говорит он. – Худшее позади. Врачи постарались на славу: Росио жив, но теперь его спина похожа на фарш. Во всяком случае, на фото она выглядит прескверно. Эмиль сжимает ладони в кулаки. Ногти впиваются в мясо – ощущение, которое не сравнится с болью, вынесенной другом и почти старшим братом. Перед мысленным взором появляется то, что сейчас наверняка видит, но не желает показать ему Ли: фотография шрамов на теле пострадавшего – страшных, расцвечивающих кожу шрамов; голубая мечта таксидермиста. – Его допросили? Лионель хмурится. Набирает пальцами сообщение – Отто послушно отвечает пару секунд спустя. – Да. Он рассказал много интересного полицейским. Например, то, что не знал о вовлечённости в покушение той девицы, с которой встречался последние пару месяцев. Она поставила ему подносом отменную шишку на затылке. – У Росио много врагов. Кто на этот раз? Ли скалит зубы – довольно, как акула при виде крови. – Одно из твоих предположений гласило, что это Придды. Поздравляю, ты был прав. И, повернувшись к Эмилю лицом, добавляет: – Вот почему я просил тебя говорить мне обо всём. Если мы будем знать всё, опасности нас минуют. Это неправильно, воскликнул бы Эмиль прежде. Вздёрнул бы тебя, а, братец, за то, что ты с этакой рожей говоришь о пострадавшем, помахал бы кулаком Эмиль прежде. Да, Разрубленный Змей, заварили вы кашу, присвистнул бы Эмиль прежде. Но в настоящем Эмиль кивает и обещает не подвести. Их дуэт и впрямь продаётся дороже, чем каждый из них по отдельности. Если бы можно было выкинуть из памяти дурацкий поэтический турнир под жареное мясцо, на котором Ли воспел дикую красоту болотной чесночницы, то вышло бы, что у них, Савиньяков и Алва, никогда не было ни друзей, ни союзников. Не было ни щеголя Мориса, ни миниатюрной Магдалы, ни даже Карла – всех их подтолкнули к краю враги, но однажды Ли и Эмиль могли позволить себе сесть с ними за один стол. И всё-таки нельзя забыть очевидно существовавшее. Нельзя выбраковать то, что кажется ненужным, – привязанности, экая нелепость, проскрежетал бы Росио, потягивая касеру, – но в действительности держит на плаву и не даёт сойти с ума. Ли так не думает. – Только я и ты. Я, ты, мир, – он небрежно взмахивает рукой, – всё прочее не имеет значения. Он говорит так, как если бы жил эту жизнь не впервые, и совершенно серьёзен. Эмиль пробует советоваться насчёт этого с матерью, но уходит ни с чем. Заваливается на сеанс к терапевту, чтобы во второй раз уже не вернуться. Причина такой реакции проста – они, эти женщины, обе учат его миролюбию. Миролюбию, которому в окружающей их жестокости попросту нет места, как и человеку, не носящему певучую фамилию Савиньяк, который встанет на их сторону. Даже Алва ненадёжны, как-то спьяну проболтался Ли насчёт того, что на самом деле думает. Рокэ непредсказуем. Даже Дорак, дай ему Создатель многие лета, не в силах его приструнить. Но он хоть сколько-нибудь порядочен, попытался возразить Эмиль. По-своему. Порядочность стоила ему целой спины, парировал Ли. Он до сих пор зализывает ранки. Внутри Эмиля ничего не ломается. Он, как и прежде, весел и везуч, и полушутливо молится Леворукому, когда проигрывает в карты деньги, на которые можно купить квартиру в центре столицы. Но всё же однажды вечером, когда Оллария озаряется тысячами огней, – холтийские фонарики, ни дать ни взять, – он паркуется у дома, где обосновался братец, поднимается на нужный этаж и звонит в дверь. – Что я могу для тебя сделать? – смиренно вопрошает он, когда ему наконец открывают.