девушка с волосами цвета льна (Катарина, Катарина/Джастин (упоминание))

Ей подобрали перспективного жениха. Это она узнаёт за день до своего восемнадцатилетия. – Ты у меня умная девочка, в браке не пропадёшь, – щебечет мать, накручивая на палец пепельную Катаринину прядь и заглядывая ей прямо в глаза – внешне они похожи друг на друга как две капли воды, студёной северной водицы, которая обжигает кожу не хуже углей. – Фердинанд – хороший человек, он любит пышные празднества, и, ты знаешь, на завтрашнее торжество он тоже приглашён… О том, что думает по этому поводу невеста, в кругу богатых, знаменитых и любящих принимать решения за своих детей спрашивать не принято. Катарина усилием воли заставляет себя не задавать лишних вопросов. Проще оказывается заставить себя молчать. Мать целует её в лоб и уходит, оставляя Катарину наедине со своими мыслями. Ей предстоит провести под их невесомым покровом ночь, а утром решить, как быть дальше. Ей не хочется дожидаться рассвета. Ей не хочется, чтобы рассвет наступал вообще. Вопреки желаниям, приходится вставать с постели, когда первые лучи солнца показываются над линией горизонта. После душа – дотошный стилист, причёска, макияж и примерка платья в соответствии с пожеланиями матери: Каролине нравится, как белое гармонирует с кудрями дочери, и не нравится, что Катарина, кажется, стала слишком много есть в последнее время – та просит не отказывать ей в тарелочке фруктов на завтрак: с утра у нее маковой росинки не было во рту. – Ты рискуешь поправиться, милая, - журит Катарину мать, и тут же расплывается в хищной с виду улыбке. – Не дадим гостям подумать о тебе дурно, хорошо? Катарина вздыхает и смотрит на себя в зеркале, в котором она отражается целиком. Она невысокая и совсем, совсем не полная – «немочь бледная», как говаривал покойный отец с коннотацией презрения, но тем не менее правдиво. Того же мнения был и учитель, у которого она умудрилась выбиться в любимицы – профессор Капотта, друг семьи Ариго с тех пор, как Каролина распрощалась с фамилией Борн, ценил её острый, как бритва, ум, и твердил, что в девочке пропадает превосходный литератор. Стать одной из лучших в элитной школе было не так уж и легко, но хотя бы этого Кара от дочери не требовала: по её мнению, для успеха женщине только и было нужно, что смазливое личико. Аттестат со всеми оценками «отлично» Катарина выбила для себя, только для себя – то была одна из немногих побед, что принадлежали ей целиком и полностью. – Прелесть, – томно произносит мать и притворно всхлипывает. – Ты так быстро выросла. Отец бы этого не допустил – он не вёл бы себя вот так, как его вдова сейчас. При всей своей прямолинейности и странном чувстве юмора он не позволил бы руке хищно впиться в плечо дочери в мимолётном жесте, отдающем нежностью. Он не любил её, собственную дочь, но он бы не позволил матери так с ней поступать. Не разрешил бы Катарине надеть платье со слишком глубоким декольте и каблуки, на которых она едва научилась ходить. Не повесил бы ей ярмом на шею нить жемчуга и не вплёл бы жемчуг ей в волосы. Пьер-Луи не выделялся из толпы – он просто не дал бы жене опозорить свой род. Жаль, что мать этого так и не поняла. Катарина не сразу вспоминает, что сегодня её праздник. Лишь когда за ужином подходит очередь Фердинанда Оллара произносить тост, она вспоминает о том, что созрела. То ли для брака и деторождения, то ли для смирения со своей дальнейшей судьбой – всё равно. Сегодняшний день ровной алой чертой пролегает между её прежней жизнью и чем-то, о чём ей, знающей о своей фарфоровой хрупкости, пока что остаётся лишь догадываться. У неё кружится голова,– то ли от голода, то ли от волнения, – и всё же она находит в себе силы поблагодарить жениха, который совсем скоро наденет ей на руку помолвочный браслет уже в более официальной обстановке, и поднять бокал в ответ. Её идеальные, молочно-белые зубки по виду ничем не отличаются от ожерелья на шее. Матушка остаётся довольна её поведением. Катарина клянётся себе никогда не сознаваться ей в том, что в свой восемнадцатый день рождения она чувствовала себя крутобокой мориской, за право ездить на которой торгуются до хрипоты. У неё не было и нет подруг. Неплохо, пожалуй, было бы их заиметь, но Магдала Эпинэ, с которой Жозина так отчаянно стремилась познакомить племянницу, умерла от рака, не дожив до дня вожделенной встречи, Урфриду не интересовало ничто, кроме парней и собственного гардероба, а Ирэна и Габриэла оказались слишком замкнутыми и просто не подпустили Катарину к себе. Ей хотелось бы влюбиться, но в этом не было смысла: мать по совету доброго друга Горацио спланировала всё заранее. Катарина догадалась об этом позже, когда стало ясно, что засосы на шее матери ставит не отец, а Жермон оказался единственным полнокровным наследником Ариго. Пьер-Луи болел долго и тяжело, и этого времени оказалось достаточно, чтобы принять те решения, которые должны были обеспечить безопасность Каролине и трём её внебрачным отпрыскам. Братья всегда были целиком и полностью на стороне матери. Тяжело быть заложницей чужих решений. Тяжело в одиночку расхлёбывать ту кашу, которую заварили ещё до твоего рождения, проживая события, о которых впоследствии не захочешь вспоминать. Катарина знает, что ей предстоит нелёгкий путь, и заранее жалеет всех, кто пострадает от её действий. Всех, кроме себя. О своём возрасте она более старается не думать. Это просто не имеет значения. Годы – лишь мерило опыта, который она может приобрести заранее. Сидя перед выбеленным светом флуоресцентной ленты трюмо, Катарина принимает непростое решение: защищать себя она станет без посторонней помощи. Как именно, она не знает. Научится. Лишь бы её усилия не оказались бесплодными. Она стоически выдерживает помолвку и последующий фуршет, девичник и пару официальных мероприятий, на которых она появляется в компании Фердинанда уже в качестве его невесты. Помолвочный браслет оказывается лёгким и приятным для ношения – его становится так просто не замечать. Будущий муж смотрит на неё влюблёнными глазами и называет исключительно «душа моя», не зная, что сладость первого поцелуя наречённая из чистого женского любопытства разделила с наследником Приддов назло его надменным сестрицам. Тот тоже смотрел на неё щеночком, и это было странно и страшно – этот взгляд был плодом воздействия той разрушительной, и в то же время интимной силы, которая в былые времена заставляла мужчин носить вышитые дамой сердца подвязки для чулок и кидаться во имя неё на лезвия кинжалов. Постепенно этих взглядов становится слишком много. Она жаждет их и ненавидит одновременно. Она хочет того, что обычно называют властью, и пока не сознаётся себе в этом. Те же, кто пожирает её безднами зрачков, жаждут получить от неё одно – что-то до боли серьёзное и такое ненужное, искусственное. Она слишком хорошо воспитана, чтобы выказывать неудовольствие, и всё же сдерживаться с каждым разом становится всё тяжелее. Но она не скажет им, что ей приятно мужское внимание – она и сама пока не знает, так ли это. Катарина не станет лгать ни себе, ни другим. Она будет притворяться. К алтарю она идёт медленно, приосанившись, словно бы смакуя каждый свой шаг. Произносит клятвы верности супругу механически, и целует его точно так же, без тени сомнения в правильности собственных поступков. Матушка, наверное, с ума сходит от осознания собственного могущества. И пускай. Над Катариной она более не властна. Что-то пробуждается в ней – что-то, что заставляет её вести себя так, будто она рождена для единого этого часа. Она знает, что на неё смотрят. Вспышки фотокамер не мозолят глаза. Напротив, это то, что ей нужно. Когда новоиспечённая госпожа Оллар, цепляясь за пухлый локоть Фердинанда, выходит из церкви, в её на редкость светлой головке мелькает мысль, что она знает, чего от неё хотят, и потому ей будет так легко отдать себя на растерзание толпе без остатка. От этого, право же, делается немного спокойнее.