Глава 1. Вымысел или реальность? Часть 3

      Хосок застыл на месте: рот приоткрыт, брови взлетели к волосам. Стук опрокинутого стула ещё гудел в ушах, смешавшись с гудящим недоумением в голове. Взгляд скользнул по разбросанным по полу тетрадям Тэхёна — белые листы, испещрённые нервными каракулями, лежали как доказательство абсурдного побега.       Рядом звеняще рассмеялся Чонгук, запрокинув голову, обнажив гладкую шею. Звук был чистым, беззаботным, как колокольчик в этой внезапной тишине, повисшей после грохота.       — Ха! — Хосок фыркнул, наконец сорвав оцепенение. Он махнул рукой в сторону исчезнувшего друга, ухмылка снова поползла по лицу, вытесняя мимолётную озадаченность. — Ну ты видал?! Точно уже обдолбался с утра! И без меня! Вот же скотина!       Голос громкий, нарочито возмущённый, но без злобы. Скорее привычно раздражённый на его вечные выкрутасы.       Чонгук всё ещё хихикал, прикрыв рот ладонью, глаза блестели весельем. Он легко толкнул брата плечом.       — Хосок-а, не злись! Тэхён-а просто… Тэхён-а! Он же всегда такой! — Его слова звучали тепло, почти с восхищением.       Хосок наклонился, подбирая рассыпанные тетради Тэхёна с холодного линолеума. Бумага слегка влажная от чего-то невидимого, углы помяты. Он провёл большим пальцем по нервным каракулям, испещрившим лист. Знакомый почерк. Знакомый хаос.       «Фейерверк в пачке», — промелькнуло у него в голове с горьковатой ухмылкой. Да. Точное определение для Тэхёна. Вспышка яркая, ослепительная, но часто — холостая. Огоньки восторга гасли, оставляя после себя только едкий дым растерянности или внезапной глухой паники, как сейчас. Хосок вспомнил, как Тэхён, будучи первокурсником, после сдачи первой сессии взорвался на вечеринке в истерическом хохоте, а через час сидел в углу балкона, обхватив голову руками, дрожа от непонятного никому страха. Эмоции через край. Всегда. От нуля до сотни за секунду. «Личный ураган», — подумал Хосок, складывая листы в аккуратную стопку. Взрывной. Непредсказуемый. Утомительный порой. Сегодня — побег. Завтра, возможно, будет вести себя как ни в чём не бывало. Цикл.       Его взгляд непроизвольно скользнул на брата. Чонгук стоял рядом, ещё не растеряв остатки утреннего сияния после вчерашней пьянки. Хосок обнял его за плечи, автоматически ощутив под ладонью тепло и упругую силу мышц сквозь тонкую хлопковую ткань. Аромат чистых волос — лёгкий, цитрусовый, свежий — врезался в нос, вытесняя запах пыли и старой бумаги. «Солнечное утро после грозы», — подумалось ему. Контраст был разительным.       Вот он — его личный лучик. Стабильный. Ровный. Казалось, внутри у него и правда встроена батарейка «вечный позитив». Хосок вспомнил, как Чонгук в десять лет упал с велика, разбив в кровь колено и сломав новый телефон. Слёз не было. Было широкое, немного виноватое улыбающееся лицо: «Зато я научился прыгать с трамплина, Хосок-а! Телефон… Ну… Мама поругает. Зато нога цела!» Даже сейчас на лице Чонгука не было ни тени раздражения или тревоги. Как он это делает? У него вообще в голове живёт та противная, грызущая тревожка, что не даёт спокойно дышать ночами, или он просто устроен иначе? Хосок дружелюбно потёр кулаком его макушку, чувствуя мягкие волосы под костяшками. Недоумение смешивалось с глубокой привычной нежностью и капелькой зависти к этой непробиваемой светлости.       Чонгук лишь ещё шире улыбнулся, неловко вывернувшись из-под братской длани. Его уверенность в том, что мир — хорош, солнце светит, а Тэхён — просто Тэхён, была такой же осязаемой и непоколебимой, как тепло от утреннего солнца в окно аудитории. Хосок вздохнул про себя, крепче сжимая стопку тетрадей в руке. Два полюса его жизни. Один — как неуправляемая стихия, другой — как тихая гавань. И он посредине, вечно готовый то тушить пожары, то просто радоваться солнцу. Странная тройка. Но его тройка. Хотя последний цирк Тэхёна оставил на душе едва уловимое, но неприятное чувство — будто что-то ускользнуло от его внимания, что-то важное. Он отмахнулся от мысли. Просто нервный дрын. Как обычно. Завтра будет шутить про декана и потоп. Наверное.       Резкий звонок на пару прорезал воздух, заставив вздрогнуть пару проходящих студентов.       — Опа, беги к себе на пару, мелкий. — Хосок с ухмылкой сунул собранные тетради Тэхёна в свой рюкзак, а после шлёпнул Чонгука ладошкой по спине — крепко, по-братски, чувствуя упругий мышечный каркас сквозь тонкую ткань футболки. Прощальный толчок вперёд.       Второй курс менеджмента Чонгука — ещё цветочки, время относительной беззаботности, когда главные академические кошмары только впереди. Не то что их с Тэхёном пятый, финишная прямая. Эти проклятые дипломные проекты, бесконечные кейсы и ощущение, что всё время утекает сквозь пальцы как песок. «Старость не радость», — подумал он с кривой усмешкой, глядя, как брат бодро зашагал на выход из аудитории.       Чонгук посмотрел вслед Хосоку, потом его взгляд скользнул туда, где исчез Тэхён. Улыбка на миг стала чуть более задумчивой, но не потухла. Он поправил ремень рюкзака на плече, чувствуя его грубое давление, и бодро зашагал навстречу своим одногруппникам, а в его мире всё ещё пахло солнцем и весельем.       Хосок проводил его взглядом, и в голове непроизвольно всплыл Тэхён. Не нынешний, сбежавший как ошпаренный, а тот, первокурсник. Яркий, громкий, с беспощадным чувством юмора и такой же беспощадной склонностью к саморазрушению. Они столкнулись буквально в первый день — на раздаче расписаний, когда Тэхён уронил всю стопку бумаг прямо Хосоку под ноги. Вместо извинений — ухмылка во весь рот и фраза: «Ну что, чувак, помогать будешь или так стоять?» С тех пор и прилипли друг к другу. Сквозь пьяные вечеринки после сессий, ночные марафоны над курсовыми, дурацкие споры ни о чём и моменты, когда надо было просто молча посидеть рядом. Годы пролетели. И теперь Тэхён был не просто другом. Он стал таким же «своим», как Чонгук. Ещё один брат, пусть и совершенно безумный, непредсказуемый и вечно запускающий фейерверки в самом неподходящем месте. Их странная шумная семья из троих. Где он, Хосок, волей-неволей часто оказывался якорем — между ураганом и солнцем.

***

      Дверь хлопнула за спиной глухо, отрезав шум улицы. Тишина квартиры показалась оглушающей. Мамины тапочки стоят аккуратно у порога — маленький знак порядка, который она отчаянно пыталась навести во всём, кроме его личной территории. «На работе», — мелькнуло в сознании с чувством облегчения. Сейчас Тэхён не вынес бы её спокойного, всепонимающего взгляда.       Холодильник заворчал, раскрывая дверцу. Холодный белый свет вырвался наружу, осветив аккуратные контейнеры с едой, пачку масла, банку солений. И на самой нижней полке, в углу, как нелегальный груз — две холодные банки его дешёвого пива. Мама их видела. Конечно, видела. Она никогда не выбрасывала, не прятала дальше. Просто время от времени, за вечерним чаем, мягко замечала: «Сынок, печень не резиновая, ты ж знаешь?» или «Голова-то завтра болеть будет, а у тебя пары…». Никаких истерик, запретов, нотаций. Только эта тихая озабоченность, от которой иногда становилось в десять раз стыднее, чем от ора. Он схватил обе банки. Ледяной металл больно впился в ладони.       Дверь в свою комнату он толкнул плечом — она всегда заедала из-за разбухшего от влаги ковра, бесцельно валявшегося на полу. И вот он, его личный космос. Если комната Чонгука напоминала стерильную лабораторию или выставочный образец из журнала IKEA, то здесь царствовал настоящий постапокалипсис.       Воздух стоял спёртый, с привкусом пыли, застоявшегося пота и слабой нотки плесени от мокрого полотенца, забытого когда-то под кроватью. Свет от окна с грязными стёклами пробивался сквозь щель в шторах, высвечивая миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Книги и конспекты громоздились неустойчивыми башнями на полу, на стуле, на подоконнике. Одежда — чистая и грязная вперемешку — украшала спинку стула, дверцу шкафа, угол кровати. Пакеты от чипсов, обёртки от батончиков, пустые пачки сигарет образовывали причудливые инсталляции в углах и под столом. Рядом со старой гитарой, на которой он так и не научился играть, валялась пирамида из пустых пивных банок — памятник недавним вечерам пьянства. Пыль густым серым ковром лежала на тумбочке, мониторе, обрамляла раму зеркала. Как здесь еще не завелись тараканы или по крайней мере грибы псилоцибе — было загадкой мироздания.       Но это был его хаос. Его территория. Здесь он знал, что любимый свитер лежит под кучей джинсов на полу у батареи, а зарядка от телефона — где-то под ворохом бумаг на столе, справа. Здесь не было давящей чистоты, не было напоминаний о голых плечах и цитрусовом запахе. Здесь можно было дышать этой застоявшейся пылью и чувствовать себя в безопасности.       Тэхён плюхнулся на кровать. Пружины взвизгнули жалобно под его весом. Одеяло было сбито в комок, простыня съехала, обнажив пятнистый матрац. Он дёрнул колечко первой банки. Шипение углекислоты прозвучало неприлично громко в тишине. Первый глоток — горький, холодный, знакомый. Жидкое мужество. Или забвение.       Телефон замигал в руке. Экран был испачкан отпечатком пальца. Он протёр его о джинсы, тыкая в мессенджер. Чимин. Имя выскочило как спасательный круг. Друг со школы. Тот, кто знал его ещё до всех этих институтских заморочек, до Хосока, до Чонгука, до собственного кризиса идентичности. Чимин пошёл в техникум, отстрелялся быстро и теперь мотался где-то разнорабочим — то крыши кроет, то трубы чинит, то на стройке таскает кирпичи. Простая жизнь. Без макроэкономики, без дипломов, без панических атак из-за того, кого ты, блять, трахнул.       Пальцы замерли над клавиатурой. Сказать правду? Вывалить всё? Про Чонгука? Про Хосока? Про свой сломанный внутренний компас? Или просто… позвать тусить? Он сделал ещё один длинный глоток пива, чувствуя, как холод расползается по груди. Потом быстро, пока не передумал, начал печатать:       ≪Чим, ты где? Заваливайся ко мне. Пивасика холодного выпьем. Сижу один, скучаю. Побазарим≫.       «Побазарим». Самый безобидный код для «У меня пиздец, и я не знаю, что делать». Чимин поймёт. Он всегда понимал. Он вырос в такой же халупе, с вечно занятой матерью-одиночкой и отцом-призраком. Он не станет считать его уродом или предателем. Наверное.       Тэхён швырнул телефон на подушку рядом с банкой и уставился в грязное окно, за которым сгущались вечерние тени. Пиво шипело тихо в банке. В комнате пахло пылью, затхлостью и одиночеством. Но это было его одиночество. Его крепость. И возможно, сегодня, когда придёт Чимин, стены этой крепости впервые за долгое время не сдавят его, а защитят, пока он пытается разобраться в своём личном постапокалипсисе. Он сделал ещё один глоток, ожидая ответа. И спасения.

***

      Стук в дверь прогремел через час, громкий, уверенный, без церемоний — четыре коротких удара кулаком в ритме «Открой, сволочь!». Тэхён вздрогнул, едва не опрокинув вторую банку. Сердце ерзануло от неожиданности, но сразу успокоилось. Чимин. Кто же ещё.       Он отпер. На пороге стоял не просто друг. Стоял кусок его прошлой, менее запутанной жизни. Чимин въелся в глаза острым оценивающим взглядом, сдвинув густые чёрные брови. Пахло от него потом, бензином и чем-то металлическим — запах рабочего дня. Засаленные форменные штаны, растянутая футболка с непонятным лого, кроссовки в пыли и серой строительной замазке.       — Ну че, привет, академик, — бросил он хрипловато, протискиваясь мимо в прихожую без приглашения.       Его взгляд скользнул по чистоте маминой части квартиры с лёгким недоумением, как будто попал в музей. Толкнул дверь в комнату Тэхёна плечом с тем же скрежетом, вдохнул полной грудью застоявшийся коктейль пыли, пота и старой пищевой органики — и расплылся в ухмылке.       — О-о-о, родные пенаты! Ничего не меняется. Как в наши шестнадцать, только пыли больше.       Он тупо направился к окну, отодвинул стопку конспектов с подоконника ладонью (оставив жирный отпечаток), присел на освободившееся место. Взял банку пива со стола — ту, что Тэхён припас для него. Щелчок кольца. Длинный глоток.       — А-а-ах… Класс. Жарко сегодня, бля. На объекте плитку таскал — спина мокрая. Ну чё, как дела-то? Скучал, говоришь? Хер там, видать. Морда как у изнасилованной совы.       Тэхён плюхнулся на кровать напротив, сжимая свою банку в руках. Холодный конденсат тёк по пальцам. Чимин смотрел на него прямо, без завихрений. Ждал. В его глазах не было ни подозрения, ни особого любопытства — просто готовность выслушать. Или пропустить ещё пива. Как повезёт.       Слова застряли комом где-то под грудиной. Как начать? С чего? Он крутил банку в руках, изучая капли влаги на алюминии.       — Ну… Вообще… Да, — выдавил он скрипучим голосом. — Дела… как-то… фигово. Тут у меня друг есть… близкий. Очень. Мы с первого курса… ну, дружим. И у него… младший брат. Хороший пацан. И… Вот… Вчера… была вечеринка. Ну, выпили… Как всегда. И… как-то так вышло… что… мы с ним… переспали. Наверное.       Он выпалил это быстро, не глядя на Чимина, уставившись в пятно на ковре. Последние два слова прозвучали тихо, неуверенно.       Тишина. Только шипение пива в банке Чимина. Потом — громкий, резкий свист.       — Охуеть! — Чимин присвистнул, глаза круглые, как блюдца. Он поставил банку с грохотом на подоконник. — Нихуя себе поворот! Брата друга? Младшего? Это чё он типа ребёнок ещё?       — Девятнадцать! — поспешно поправил Тэхён, чувствуя, как горит лицо. — Не ребёнок! Но… младше нас.       — Ок, ок, не ребёнок. — Чимин махнул рукой, словно отмахиваясь от мошки. Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, взгляд стал ещё острее, заинтересованнее. — Но чё это «наверное»? Ты чё, не помнишь или чё? Как это — «наверное»? Ты в него свой хер вставлял или нет?       Тэхён аж подавился воздухом. От этой грубой, физиологической прямоты внутри всё сжалось. Как будто Чимин вывернул наизнанку самый постыдный момент его жизни и тыкал в него грязным пальцем. Для Чимина это было обыденно, как обсуждение ремонта унитаза. Для Тэхёна — разрыв шаблона, источник нескончаемого стыда и страха.       — Чим! — прохрипел он, чувствуя, как горло сжимается. — Ну… Я ж говорил… Выпили… очень. Помню… обрывки. Его запах… Ощущения… Но целиком… Как и что именно… нет! Но он… Он ведёт себя странно! Сияет! Прикасается! Намекает! И я… Я не знаю, что думать! И друг… Он же убьёт меня! Я ж его брата… осквернил! — Голос сорвался, стал визгливым от отчаяния.       Чимин помолчал, внимательно изучая его лицо. Потом сделал ещё один глоток пива, медленный.       — Во-первых, — начал он спокойно, вытирая рот тыльной стороной ладони, — если он сияет и прикасается, а не плюёт тебе в рожу и не шлёт на хуй, значит, его всё устраивает. Это раз. Во-вторых, «осквернил» — это ты загнул. Мужик на мужика. Оба пьяные. Оба, получается, согласные, раз он не орёт «изнасиловал». Ты ж говоришь, обрывки помнишь? А в этих обрывках — он сопротивлялся? Рыдал? Звал на помощь?       Тэхён замер, лихорадочно роясь в памяти. Голые плечи… Тепло… Прерывистое дыхание… Стон… Низкий, сдавленный. Но не от боли. От…       — Н-нет, — выдавил он. — Не звал. Не рыдал. Но…       — Ну вот, — перебил Чимин. — Значит, оба были в деле. Напились оба в сопли, трахнулись оба по согласию. Хер бы с ним. Дело жизни. Третье. Главный вопрос. Ты ж не убийца и не педофил. Ты — Тэхён. Который спал с чуваком. Случайно. Пьяно. Но спал. И тебе это… как? Вообще. Без всяких там другов и стыда. Ты ж вроде девок любил? Или этот Чонгук — первый пацан в твоей жизни? Или он просто такой красивый оказался в пьяном угаре, что не устоял? Разберись сначала в этом, дуб ты дубовый. А потом уже решай, чё другу твоему говорить и чё с братом его делать. Понял?       Тэхён уставился на него, рот приоткрыт. Простота Чимина была ошеломляющей. Он разбил его кошмар на три простых пункта, как разбирает сломанный двигатель. Без сантиментов. Без морализаторства. По сути. И главный вопрос повесил прямо перед ним: не «что скажет Хосок?», а «что ты сам об этом думаешь?».       В комнате снова воцарилась тишина. Шипело пиво. Пыль медленно кружилась в полосе света от окна. А внутри Тэхёна что-то тяжёлое и колючее начало потихоньку расползаться, уступая место простому непривычному вопросу: «А как мне?»