Глава 4. Всё так просто? Часть 2

      Воздух гудел от студенческого гомона. Где-то звенел смех, хлопали двери аудиторий, скрипели рюкзаки, волочащиеся по линолеуму. Запах пыли, дешевого кофе из автомата и чьих-то духов висел плотной смесью. Чонгук стоял чуть в стороне от основного потока, спиной к стене, покрытой потрепанными афишами. Он копался в рюкзаке, будто ища что-то жизненно важное, но пальцы его двигались механически, натыкаясь на учебники и тетради без цели.       В десяти шагах, у высокого окна, залитого послеполуденным солнцем, стояли Хосок и Тэхён. Хосок — непривычно прямой, почти напряженный. Его обычная расслабленная поза сменилась на «собранную»: плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят. Его взгляд, обычно теплый и рассеянный, сейчас был острым, прицельным, буквально пригвоздившим Тэхёна к месту. Тэхён казался съежившимся под этим взглядом, несмотря на свой рост. Он переминался с ноги на ногу, пальцы нервно теребили ремешок часов. Его глаза, с еще не до конца сошедшими лиловыми тенями под ними, метались: от лица Хосока — к Чонгуку, замершему у стены, — и обратно. Он выглядел как загнанный зверь, чувствующий приближение ловушки.       — Слушай, Тэхён, — голос Хосока прозвучал громче, чем нужно, явно рассчитанным на то, чтобы перекрыть гул холла и долететь до Чонгука. Он нарочито четко артикулировал каждое слово. — В кино сегодня идем? Тот самый космо-боевик. Ты же вроде очень хотел его посмотреть? — В интонации была легкая, но ощутимая нажимка, подчеркивающая «очень».       Тэхён вздрогнул, словно его толкнули. Его глаза широко распахнулись, затем быстро моргнули, пытаясь собраться.       — А? Кино? — Он проглотил комок в горле. Голос звучал сипло, неуверенно. — Ну… да, вроде… хотел… — Он снова бросил взгляд на Чонгука. Чонгук в этот момент случайно уронил ручку, нагнулся, чтобы поднять, давая себе лишнюю секунду не встречаться с ним глазами. Тэхён сжал губы, увидев этот избегающий маневр.       — Отлично! — Хосок хлопнул Тэхёна по плечу. Не похлопал — именно хлопнул, с такой силой, что Тэхён невольно качнулся вперед, едва удержав равновесие. Улыбка Хосока была широченной, демонстрирующей все зубы, но до глаз не доходила. В них читалось напряжение, почти усилие. — Я билеты уже глянул, на восемь вечера есть места! Бери два, рядом. — Он сделал паузу, театральную, поворачиваясь всем корпусом к Чонгуку, как будто только что его заметил. Солнечный свет из окна слепил, создавая вокруг Хосока ореол, но для Чонгука он выглядел как прожектор, внезапно на него направленный.       — Чонгук-а! — Голос Хосока стал искусственно-бодрым, как у ведущего дешевого шоу. — Ты свободен? — Он широким жестом махнул рукой в сторону Тэхёна, который стоял, опустив голову. — Мы тут с Тэхёном собрались в киношку… — Хосок фальшиво рассмеялся. — Прихватим тебя с собой? А то вдвоем — как-то скучновато будет, правда, Тэ? — Он толкнул локтем Тэхёна в бок, уже не так сильно, но достаточно резко, чтобы тот вздрогнул снова.       «Прихватим тебя с собой». Фраза вонзилась в Чонгука, как ледяная игла под ребра. Он физически почувствовал, как сжалось что-то в груди. Раньше… Раньше это был естественный поток: «Гук, пошли с нами в кино!», «Братан, идем на ужастик!», общий смех, толкание плечом. Теперь он — «тебя». Объект. Предмет. Лабораторная крыса, которую «прихватывают» для очередного этапа непонятного эксперимента.       Тэхён подскочил, как марионетка, у которой дернули нитку.       — А? Да! То есть… Конечно! — Он закивал так часто и лихорадочно, что это было похоже на нервный тик. Его глаза снова метнулись к Чонгуку, пытаясь поймать его взгляд, умоляя, извиняясь, моля о понимании — все сразу. Но Чонгук поднял голову от рюкзака, его взгляд был пустым, как озеро в мороз. Он видел все: натянутую улыбку Хосока, его напряженные скулы; панику в глазах Тэхёна, его дрожащие руки; как свет из окна падает на них, делая эту сцену еще более нереальной и постыдной. — Пойдем с нами, Чонгук-а? — Голос Тэхёна сорвался на высокой ноте. — Будет… — он замялся, словно ища нужное, безопасное слово, — …весело. — Слово повисло в воздухе тяжелым, фальшивым колоколом. Оно не звучало как утверждение, а скорее как вопросительное и отчаянное «правда?».       Чонгук медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по лицу Хосока, задержался на мгновение на его напряженных глазах (в них мелькнуло что-то — ожидание? тревога?), затем перешел на Тэхёна. Тот замер под этим ледяным, безэмоциональным взглядом. Вся его нервная суета стихла, он казался парализованным. Чонгук видел, как капля пота выступила у Тэхёна на виске.       — Ладно, — выдавил Чонгук. Голос его был монотонным, глухим, как будто доносился издалека. Он сделал паузу, намеренную, чувствуя, как нарастает гневная дрожь внутри. — Только если места есть. — Он подчеркнул последнее слово, заставив Тэхёна снова дернуться. — Не люблю много народа. — Фраза прозвучала с идеально выверенной, ледяной вежливостью, но каждый слог был пропитан ядом. Он видел, как Хосок едва заметно сжал губы, а у Тэхёна дрогнули веки.       — Места есть! — Тэхён выпалил слишком громко, слишком быстро, перебивая тишину, повисшую после слов Чонгука. Он судорожно рванул телефон из кармана, почти выронил его, поймал на лету. Его пальцы дрожали, когда он тыкал в экран. — Я… я сейчас куплю! Онлайн! Три билета! — Он уставился в яркий экран, будто это его спасение, его щит от невыносимого напряжения. Свет дисплея подчеркивал болезненную бледность его лица и глубокие тени под глазами.       Хосок наблюдал за этой суетой. Он кивнул, коротко, одобрительно, но в его глазах, в тот момент, когда он отвел взгляд от Чонгука, мелькнуло нечто тяжелое: усталость, глубокая, почти отчаяние, и тень сожаления. Он провел рукой по лицу, быстрым жестом, пытаясь стереть эту мгновенную слабость, и снова натянул маску решимости. Уголки его губ снова поползли вверх, но улыбка получилась кривой, напряженной. Эксперимент, эта мучительная попытка что-то склеить, что-то исправить, продолжалась. Цена становилась все очевиднее, и платил ее пока что больше всех Чонгук, чувствуя себя не просто винтиком, а винтиком, который вот-вот лопнет под давлением. Гул холла, смешки студентов, проходящих мимо — все это отступило, оставив троих в вакууме неловкости и невысказанной боли.

***

      Яркий, почти хирургический свет люминесцентных ламп резал глаза после полумрака улицы. Воздух был густым, сладковато-масляным от попкорна, перебиваемым шипением газировки из автоматов и резким химическим ароматом чистящих средств. Гул толпы — смех, крики, шарканье ног — обрушился на них стеной, но между троими стояла звенящая тишина, непроницаемый пузырь неловкости. Они замерли треугольником у стойки с билетами, словно островок мертвой воды в бурном потоке. Хосок, пытаясь разбить лед, жестикулировал перед экраном с трейлерами:       — …и вот этот момент, где корабль врезается в астероид! Ха! Помнишь, Тэ, мы говорили, что графика топовая? — Его голос звучал натужно громко, искусственный энтузиазм резал слух. Улыбка была шире обычного, но глаза, бегающие между Тэхёном и Чонгуком, выдавали напряжение.       Тэхён отозвался неестественным, высоким хихиканьем, похожим на лай запершенной собаки.       — Ага! Да-да! Топ! — Он кивал так часто, что это могло вызвать головокружение. Его взгляд скользил по Чонгуку, как по раскаленной плите, не смея задержаться. Он нервно мял в кармане билеты, уже слегка помятые от влажности его ладони.       Чонгук стоял, отвернувшись, будто изучая афишу на противоположной стене. Его взгляд был расфокусирован, устремлен куда-то поверх голов веселящихся студентов. Он чувствовал себя экспонатом на выставке, под софитами, где зрителями и кураторами были только двое — Хосок с его режиссерскими указаниями и Тэхён с его жалкой игрой. Шум, свет, запахи — все сливалось в одно раздражающее пятно на периферии сознания. Главным было тяжелое молчание между ними, давящее на виски.       Тэхён рванул вперед, словно спасаясь от пытки разговором.       — Я куплю! Попкорн! Кока-колу! — выпалил он, не глядя ни на кого. Его движения у кассы были резкими, угловатыми: он слишком сильно тряхнул картонное ведро, едва не рассыпав горсть попкорна еще до оплаты; слишком громко назвал размеры напитков; слишком торопливо сунул купюры кассиру, не дожидаясь сдачи. — На троих! — добавил он почти истерично, указывая на огромное ведро. Голос сорвался. Он схватил три стакана с колой, ледяной конденсат моментально пропитал рукава его куртки, но он, казалось, не чувствовал холода. Его пальцы дрожали, обжимая картон.              Пробираясь к местам в темноте, подсвеченной лишь слабыми огоньками на полу, они шли гуськом: Хосок (ведущий), Тэхён (зажатый в середине), Чонгук (арьергард, следующий как на казнь). Тэхён, несший гигантское ведро попкорна как щит перед собой, вдруг споткнулся о чью-то невидимую в темноте ногу. Он резко качнулся вперед, ведро опасно накренилось, золотистые хлопья грозно зашуршали на самом краю. Инстинктивно, машинально, Чонгук протянул руку, чтобы стабилизировать ведро. Его пальцы кратко, но ощутимо коснулись тыльной стороны руки Тэхёна над картонной кромкой.       Тэхён вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука дернулась вверх с такой силой, что добрая горсть попкорна взметнулась в воздух и рассыпалась дождем по синтетическому ковру и чужим ногам. Звук — сухой, шуршащий, громкий в тишине ожидания перед фильмом — заставил несколько голов впереди обернуться.       — С-сорри! Извините! — Тэхён прошипел в пустоту, его голос был сдавленным, полным паники. Он рывком отдернул руку от прикосновения Чонгука, словно коснулся раскаленного металла. Его дыхание стало частым, поверхностным, слышным даже в нарастающем гуле трейлеров. Он не посмотрел на Чонгука, уставившись в пропасть темноты под сиденьями, где лежали его рассыпанные надежды на нормальность.       Свет погас окончательно. Экран взорвался какофонией света и звука: грохот взрывов, рев двигателей, пронзительные крики. Но для Чонгука это был лишь глухой, бессмысленный гул, фон для урагана внутри. Он сидел, уткнувшись в спинку кресла, взгляд прикован к мельтешению на экране, но мозг отказывался воспринимать картинку. Весь его мир сузился до пространства справа.       Он чувствовал каждое микро-движение Тэхёна с болезненной остротой: нога Тэхёна беспрестанно дергалась, колено то прижималось к его собственному, то резко отдергивалось. Пальцы Тэхёна беспорядочно барабанили по пластиковому подлокотнику — быстрый, нервный стук, похожий на морзянку отчаяния. Он слишком часто, слишком резко тянулся к ведру попкорна, хватал горсть, но лишь переминал хлопья в ладони, почти не съедая. Это было движение занятости, попытка заполнить пустоту, скрыть дрожь. Его дыхание было неравномерным, то поверхностным и частым, то с глубоким, судорожным вздохом.       Слева Хосок сидел искусственно неподвижно, изображая погруженность в фильм. Но Чонгук чувствовал его внимание кожей. Изредка, под предлогом потянуться или поправиться, Хосок бросал быстрые, острые, как шприц, взгляды через него на Тэхёна. В полумраке Чонгук улавливал напряжение в линии его скулы, легкое сжатие челюсти. Хосок не смотрел фильм. Он мониторил эксперимент.       На экране разворачивалась кульминационная погоня. Героиня, прижатая к обломкам корабля, кричала своему напарнику что-то о доверии, ее голос сорвался на истерике. И в этот момент, под прикрытие грохота, Тэхён резко наклонился к Чонгуку. Не просто повернул голову, а именно наклонил все тело, сократив дистанцию до минимума. Его теплое, сладковатое от колы дыхание обожгло мочку уха Чонгука, смешанное с запахом нервного пота и дешевого одеколона.       — Ты… — шепот был сдавленным, хриплым, пробивающимся сквозь шум фильма только потому, что губы Тэхёна почти касались его уха. — Ты же… не думаешь… — Тэхён задыхался, слова рвались наружу с трудом. — Что я… нарочно? Тогда… в магазине? И… и когда… — он сглотнул с громким звуком, — …провожал?       Чонгук замер. Весь мир схлопнулся до этого горячего пятна у уха, до сдавленного шепота, до абсурдности вопроса, заданного под вопли киногероини. Его собственные пальцы впились в мягкую ткань подлокотников с такой силой, что ногти побелели. Кровь ударила в виски, лицо залило жаром. Он не поворачивался, его взгляд был прикован к экрану, где крушились корабли, но видел он только внутреннюю тьму.       — О чем ты? — Чонгук выдавил слова сквозь стиснутые зубы. Шепот был тише тэхёновского, но ледяной, как удар ножом. Каждое слово было обточенной глыбой презрения и боли.       Тэхён отпрянул, как от пощечины. Его спина ударилась о спинку кресла.       — Я… я просто… — он захлебнулся собственным дыханием. Его глаза в полумраке дико метнулись на Хосока слева. Хосок сидел, уткнувшись в экран, но Чонгук видел, как резко выделилась тень его скулы — челюсть сжалась до хруста. — Мне важно… — Тэхён снова наклонился, его шепот стал отчаянным, едва слышным стоном, но каждое слово вонзалось в сознание Чонгука с болезненной четкостью: — …чтобы ты не… не ненавидел меня. После всего… что было… — Голос сорвался. — Я не хочу терять… тебя.       «Тебя». Слово прозвучало как выстрел в тишине их пузыря. Не «вас», не «дружбу», не «нас троих». Тебя. Личное. Интимное. Невыносимо откровенное в этом фальшивом аду их «веселого» похода в кино. Лабораторная крыса почувствовала, как прутья клетки раскалились докрасна, обжигая душу.       Чонгук вскинулся с места одним резким движением. Кресло оглушительно скрипнуло, откидываясь назад. Весь попкорн в ведре у Тэхёна взметнулся фонтаном и снова осыпался, теперь уже на его колени и пол. Несколько человек впереди резко обернулись, шикнув:       — Сядь!       — Извините, — произнес Чонгук громко, отчетливо, металлически ровно, перекрывая шум фильма. Он смотрел не на Тэхёна, не на Хосока, а куда-то в темноту перед собой, поверх голов. — Мне душно. Я выйду. Не ждите.       Он не стал пробираться назад, к проходу мимо Хосока. Это означало бы еще один контакт, еще одну секунду в этом аду. Он резко развернулся и пошел вперед, вдоль ряда, к самому экрану, туда, где в стене виднелась неприметная служебная дверь с табличкой «Exit», которую он отметил взглядом еще при входе. Его шаги глухо отдавались по синтетическому покрытию полупустого ряда. Он шел, натыкаясь на выставленные колени, извиняясь тем же безжизненным, механическим тоном: «Извините. Простите. Пропустите, пожалуйста».       Он чувствовал на себе два взгляда, прожекторами прожигающие спину: взгляд растерянный, дикий, полный немой паники и боли. В нем читался вопль: «Нет! Подожди! Прости!» и взгляд тяжелый, как свинец, разочарованный, усталый… но с горькой искрой понимания. Без осуждения. С молчаливым: «Да, я знал. Но попытка была необходима.».       Чонгук не обернулся. Он уперся взглядом в зелено светящийся выходной знак над дверью. Он был объектом. И объект, сломавшись, самоустранился из поля эксперимента. Служебная дверь открылась с тихим шипением, впустив полоску света из коридора, и захлопнулась за ним, отрезая грохот кино и грохот его рухнувшего мира. Тишина коридора оглушила.

***

      Ключ вгрызся в замок с таким свирепым усилием, что металл взвизгнул, высекая крошечные искры в темноте. Чонгук ввалился внутрь, захлопнув дверь пинком ноги так, что дребезжали стекла в шкафчике. Воздух прихожей, пахнущий старой древесиной и лаком для ботинок, ударил в лицо. Рюкзак, сорванный с плеча одним яростным движением, грохнулся на паркет, подпрыгнул и замер, распластав лямки как подстреленная птица. Дрожь, которую он сжимал в кулак всю дорогу — сквозь пронизывающий ветер, мимо равнодушных фонарей, — прорвалась наконец. Волной. Не от холода. От адреналинового похмелья, от унизительного осознания себя марионеткой, от бешенства на всю эту дурацкую, непонятную игру, где его дергали за невидимые нити.       Он прошел по коридору, не включая света, ноги тяжело волочились по полу. Дверь в его комнату была приоткрыта — давняя привычка, будто ждала беды. Чонгук рухнул лицом в подушку, вонзившись в нее лбом, носом, ртом. Губы ощутили шершавую прохладу наволочки. Сначала — глухая тишина. Только собственное тяжелое, прерывистое дыхание, сотрясавшее грудную клетку, разрывающееся где-то в горле на спазмах. Воздух входил и выходил со свистом, как через рваную рану. Каждый вдох обжигал гортань. Он впился пальцами в простыню под подушкой, сжал кулаки до хруста в суставах, до боли, когда ногти врезались в мокрые от пота ладони, оставляя полумесяцы. Стиснул зубы так, что заныли скулы. Вгрызся в ткань подушки, пытаясь задушить рвущийся из горла вопль. "За что?! Что они хотят?! Что это за проклятый спектакль?!" В голове свистел вихрь: смущенный румянец Тэхёна на скулах в свете магазинных ламп... жгучее прикосновение его пальцев, вплетенных между его собственными... душный шепот "не ненавидел" в полумраке кино... Ледяные, оценивающие взгляды Хосока... Это слово — "прихватим" — отдавалось в ушах мерзким эхом.       Гнев — яростный, слепой — вдруг схлынул. Как будто плотину прорвало. Его сменило что-то острое, режущее, подкатившее клубящимся шаром под самое горло. Давление за грудиной стало невыносимым, физически душащим. Он попытался сглотнуть огромный, колючий ком. Не смог. Горло свела судорога. Первый всхлип вырвался против воли — короткий, надсадный, как спазм, выворачивающий диафрагму наизнанку. За ним — второй. И третий. И тогда слезы — горячие, обжигающе-соленые, пропитанные жгучим стыдом за собственную слабость — хлынули потоком. Он вжался лицом глубже в подушку, пытаясь заглушить, задушить эти звуки, но рыдания трясли его тело с нечеловеческой силой. Они вырывались наружу глухими, рвущимися стенаниями, прерывистыми всхлипами, которые он не мог контролировать. Он плакал не из-за Тэхёна или Хосока. Он плакал от полной потери опоры, от ощущения краха всего, что было "нерушимой троицей". От предательства — их и своего собственного, за эту глупую надежду, которую теперь ненавидел больше всего на свете. От непробиваемого тумана непонимания. От неделями копившегося напряжения, которое разорвало его изнутри. Плакал, потому что сдержаться было физически невозможно. Слезы жгли кожу на щеках, заливали нос, смешивались со слюной на наволочке.       Он не услышал скрипа половиц. Не уловил шагов в коридоре, замерших у его двери. Не почувствовал тяжелого, настороженного взгляда, пронзившего полумрак.       — Гук?       Голос Джиу прозвучал тихо, осторожно, но в тишине комнаты он грянул как гром. Чонгук замер, втянув воздух в легкие судорожным движением, затаив дыхание. "Уйди. Пожалуйста, уйди." Но предательские всхлипы, конвульсивные вздохи, дрожь в плечах — все выдало его с потрохами.       — Гук, что случилось? — Джиу осторожно приоткрыла дверь шире. Полоска желтого света из коридора вторглась в темноту комнаты, высветив сгорбленную спину брата на кровати, трясущиеся, вздрагивающие плечи. Звук, который он услышал, был не просто плачем. Это был сдавленный, надтреснутый, душераздирающий стон, звук нечеловеческих усилий сдержать неудержимое. Звук крайнего отчаяния, издаваемый тем, кто никогда не плачет. Чей смех был всегда громким и беззаботным.       Чонгук не ответил. Он лишь сильнее вжался лицом в подушку, пытаясь исчезнуть, спрятаться от этого света, от этого взгляда. Но его тело жило своей жизнью агонии: конвульсивно вздрагивающий силуэт; выгнутый дугой, дрожащий позвоночник; этот жалобный, рвущийся из глубины звук, пробивающийся сквозь ткань подушки — это был крик души без слов.       Джиу не сделала шаг вперед. Не бросилась утешать. Она застыла в дверном проеме, ошеломленная. Её средний брат. Её "солнышко". Её неугомонный, неукротимый Гук, чья энергия казалась вечной... плакал. Так, как плачут от полного крушения мира. Так, как она никогда не видел. Это было чудовищно неестественно. Пугающе. Абсолютно ненормально. В её груди сжалось что-то холодное и тяжелое.       Молчание повисло в комнате тяжелым, влажным покрывалом. Его рвали только те самые сдавленные, мучительные всхлипы. Джиу медленно отступила на шаг назад, в коридор. Её рука механически прикрыла дверь, оставив лишь узкую щель. Она не ушла. Она прислонилась спиной к прохладной стене в темноте коридора, закрыла глаза на секунду, вслушиваясь. Каждый звук из комнаты — всхлип, прерывистый вздох, судорожный вдох — вонзались в неё. Её лицо в полумраке было каменным, неподвижным, но в глазах, обычно таких спокойных, аналитичных, горел холодный, тревожный огонь понимания.       Что-то происходит. Не подростковая ссора. Не мелкая неурядица. И Джиу, всегда наблюдательная, наконец увидела масштаб катастрофы. Зафиксировала. Это состояние Чонгука, эта немая агония — это был крик о помощи, оглушительный в своей тишине, даже если сам Гук отрицал или не осознавал его. Игнорировать это было преступлением. Тишина коридора гудела от невысказанного решения.