Глава 4. Всё так просто? Часть 3

      Входная дверь распахнулась, впуская в прихожую раздраженную, густую энергию. Хосок ввалился первым, громко цокнув языком от досады. Ключи, брошенные им в металлическую миску на тумбе, звонко загремели, эхо прокатилось по пустому коридору. За ним, почти наступая на пятки, впорхнул Тэхён, его движения были торопливыми, нервными. Он сбросил кроссовки, не развязывая шнурков, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Его лицо было бледным, почти землистым, а в широко распахнутых глазах читался глухой, животный ужас, будто он только что избежал катастрофы, но понимал, что худшее еще впереди. Он не плакал — он был парализован страхом последствий.       — Ой, мудачьё, ой мудачьё! — Хосок тяжело, с присвистом вздохнул, скидывая куртку на вешалку с таким размахом, что та закачалась, угрожая сорваться. Он повернулся к Тэхёну, который замер, вжавшись в стену, будто ожидая не приговора, а немедленной казни. Лицо Хосока было напряжено до хруста, губы поджаты, а в уголках рта играла горькая, усталая усмешка, смесь раздражения и полного бессилия.       — Ну, бля, — выдохнул он, разводя руками в безнадежном жесте. Голос его звучал громко, но срывался на хриплый фальцет от натуги и выгорания. — Я распереживался! Что я еще мог сделать?!       — Тебе надо было просто поговорить с ним, нормально! А что получилось?! Чонгук взял и сбежал, как проститутка при облаве! Пиздец!       Он махнул рукой в сторону коридора и зашагал к своей комнате, его плечи были напряженно подняты, шаги гулко отдавались по полу. Тэхён, словно марионетка, дернутая за нитку страха перед гневом старшего, бросился за ним, почти подпрыгивая на носках, чтобы поспеть.       — …вот и всё, понимаешь?! — доносился уже приглушенный, но все еще отчетливый, злой голос Хосока из дальнего конца коридора. — Я ж тебе тыщу раз говорил: «Ты же чувствуешь что-то к нему, ну вот и покажи это!» «Помни, он в тебя влюблён поди до сих пор, это твой козырь, используй его!» А ты?! «Просто будь настойчивее, он стесняется, черт возьми!» Мы же хотим, чтобы «вы разобрались наконец»! А вместо этого — цирк уехал, а клоуны остались!       Хосок, тем временем, свернул на кухню, все еще бурча под нос что-то невнятное, злое и усталое: про «проклятую чувствительность», про «эмоциональных инвалидов», которым «ни хрена не объяснишь». Он резко распахнул дверь кухни и замер на пороге, как вкопанный.       — Опа!       На кухне, за столом, при ярком свете люстры, сидела Джиу. Она методично уплетала огромную порцию пасты с соусом, щеки были надуты, как у провинившегося бурундука. На голове — небрежно накинутый капюшон розовой толстовки, волосы торчали из-под него непослушными прядями. Она явно не ожидала вторжения.       Хосок мгновенно переключился. Плечи расправились, руки упёрлись в боки, брови поползли вверх, изображая не столько грозное, сколько привычно-надменное недовольство старшего брата. Весь его вид кричал: «Ага, попался!».       — Так, мелкая! — голос стал резче, громче, приобрел знакомые Джиу нотки «воспитателя». — Ты почему не в школе?       Джиу медленно подняла на него глаза. Не торопясь, с преувеличенным, почти театральным терпением, она прожевала огромный кусок пасты, громко сглотнула. Затем закатила глаза так выразительно, что это было бы смешно, если бы не ледяной вызов в ее взгляде.       — Мне к обеду, — ответила она с подчеркнутой, сладковато-ядовитой скукой, ковыряя вилкой в тарелке, явно демонстрируя, что разговор ее утомляет. — Утром была какая-то дурацкая репетиция к неведомому мне празднику. Я не участвую. Отсидела положенное в библиотеке. Дозволено в это время посидеть дома? Или надо было письменное разрешение принести? — Её голос звучал дерзко, с вызовом.       Их взгляды встретились и скрестились, как шпаги на дуэли. В воздухе между ними заискрило напряжением, почти физически ощутимым. Хосок прищурился, его взгляд стал сверлящим, подозрительным, он буквально сканировал ее лицо, ища следы подслушивания. Джиу же невозмутимо держала его взгляд, но в глубине ее карих, обычно таких насмешливых глаз, мелькнуло что-то острое, настороженное, хищное. Весь их диалог проходил в этом немом, яростном поединке:       «Что ты слышала?!»              «Ни-че-го я не слышала! Отвали!»       — Ясно… — протянул Хосок наконец, не отводя взгляда. В его интонации было явное, жирное недоверие. Он сделал шаг к холодильнику, резко дернул дверцу, налил стакан воды. — Ладно. — Отхлебнул большими глотками, все еще не сводя с нее тяжелого, оценивающего взгляда.       Последний взгляд, брошенный им перед уходом, был красноречивее крика: «В случае чего — пизды получишь. И прекрасно знаешь за что». Он резко развернулся и вышел, тяжелые шаги быстро затихли в направлении его комнаты, где его ждал несчастный Тэхён.       Джиу сидела неподвижно, словно статуя. Вилка замерла в ее руке над тарелкой. Она прислушалась. Тишина. Только глухой, неразборчивый гул раздраженных голосов доносился издалека, из комнаты Хосока. Затем ее взгляд, медленно, как луч прожектора, пополз по стене, через дверной проем прихожей, и остановился на закрытой двери комнаты Чонгука. Не на приоткрытой — он был в универе, комната была пуста. Но в ее воображении эта дверь была приоткрыта, и за ней стоял ее средний брат, раздавленный, плачущий, как она видела его утром. Вот оно! Связь щелкнула в ее голове с почти физической силой.       Тихий звук начал исходить от Джиу. Сначала это было похоже на фырканье — реакция на угрозу Хосока. Потом фырканье переросло в сдавленный смешок, вырвавшийся сквозь стиснутые губы. Она опустила голову, ее плечи затряслись уже не от страха, а от накатывающей волны злорадного торжества.       — Забавно… — прошипела она себе под нос, голос дрожал, но теперь от едва сдерживаемого, злого восторга. — Так, значит… вот она… причина слёз Чонгука… — Смешок стал громче, звонче, сорвался с губ и зазвенел в тишине кухни, приобретая отчетливо злодейский, торжествующий оттенок. — Ха… Ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха!       Она откинулась на спинку стула, запрокинула голову. Ее глаза блестели не от слез, а от холодного, хищного восторга. План, стремительный, беспощадный и до смешного простой, рождался в ее голове с пугающей, молниеносной скоростью. Хосок, этот самодовольный болван, только что сам вручил ей оружие! Оружие против него же! Месть! Сладкая, сочная месть! За его угрозы, за его вмешательство в ее игру с шантажом Тэхёна (ту «лафу» он испортил!), за то, что он осмелился ее наругать, как какую-то малышню! И самое главное — она знала тайну! Тайну, из-за которой страдает Чонгук! Тайну, которую Хосок, дурак, сам выболтал на весь дом! И Джиу знала правду!       Ее четырнадцатилетняя, обиженная, вечно обделенная вниманием душа жаждала возмездия и зрелища. И теперь она знала, как его добиться. Надо просто… подлить масла в этот прекрасный, разгорающийся пожар. Рассказать Чонгуку всё. Всю эту грязную, подлую правду, которую она знает. Рассказать красочно, рассказать язвительно, рассказать так, чтобы это стало последней каплей, убийственным аргументом. Чтобы Чонгук возненавидел Хосока! Чтобы между братьями полыхнула настоящая война! Громкая, скандальная, разрушительная! И тогда… тогда в этом хаосе, в этом пожаре взаимных обвинений… она, Джиу, снова сможет ловить рыбку в мутной воде. Сможет манипулировать, сможет наслаждаться зрелищем, сможет, наконец, почувствовать себя важной! Ведь это она всех поссорила! Это она дергает за ниточки!       Маленькая стерва улыбнулась во весь рот, обнажив ровные зубы. Ее смех, теперь уже тихий, ядовитый и бесконечно довольный, витал над остатками остывающей пасты. Игра продолжается. И на этот раз она точно будет по ее правилам.

***

      Комната Хосока тонула в полумраке, разорванном лишь холодными всполохами двух мониторов и призрачным свечением клавиатур. Воздух вибрировал от гула вентиляторов ноутбуков и системника, смешиваясь с резкими звуками выстрелов и взрывов из колонок. Чонгук, вцепившись в мышку, сидел за мощным компьютером Хосока. Его пальцы нервно, почти судорожно били по клавишам, управляя снайпером в Overwatch. На экране бушевал ад — вспышки, обломки, крики виртуальной агонии. Хосок полулежал на своей кровати, ноутбук на коленях, его персонаж-танк пытался прикрыть уязвимого снайпера. Обычный для них вечерний ритуал, но сегодня он висел на лезвии бритвы, пропитанный невысказанным.       — Держи левый фланг! Снайпер на балконе! — прорычал Хосок, его голос был сосредоточенным, но лишенным обычного азартного запала. — Иду на таран, прикрой!       Чонгук молча щелкнул мышью. Вражеский снайпер рухнул. Точно. Механически.       Таймаут. Экран потух, сменившись статистикой поражения. Несколько секунд тяжелой тишины, нарушаемой только назойливым гулом техники и собственным стуком сердца в ушах Чонгука. Он резко развернулся на стуле. Его лицо в мертвенно-голубом свете монитора было напряжено, как каменная маска. Глаза, темные впадины, впились в Хосока.       — Как Тэ? — спросил он, голос нарочито ровный, почти равнодушный. — После того… запоя? — Запоя — их кодовое слово для месячной ледяной войны между друзьями. — Отошел нормально? — Он ловил каждую тень на лице брата, каждый микро-жест.       Хосок, не отрывая глаз от своего экрана, где он бесцельно листал таблицы урона, махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мошкару.       — Пфф, да норм, — бросил он, голос обыденный, с легкой снисходительной усмешкой где-то внутри. — Живой-здоровый, как видишь. Не загоняйся. — Он щелкнул мышкой, выбирая героя на новый раунд. — Давай еще раз.       Чонгук почувствовал, как когти сжали горло. «Не загоняйся». Как будто месяц молчаливой ненависти, внезапная фальшивая идиллия и последующий кошмар в кино — просто пустяк. Он медленно повернулся к экрану, лицо скрылось в тени. Кулаки сжались под столом так, что заныли костяшки.       — Ага, — пробормотал он, автоматически тыкая в знакомую иконку героя. Пальцы дрожали на клавишах. Раунд начался. Чонгук двигался как во сне, его выстрелы запаздывали, позиции были уязвимы. Мысли метались: «Почему? Как помирились так быстро? Что за спектакль с Тэхёном? Зачем я им?!»       — Чонгук! Ты спишь?! — взревел Хосок, когда его танк рассыпался под шквальным огнем без поддержки снайпера. — Соберись, блядь! Куда ты смотришь?! Из-за тебя я сдох!       Это было последней соломинкой. Чонгук резко отшвырнул мышь. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Он вскочил, как пружина, развернулся к Хосоку. Его лицо, освещенное снизу монитором, было искажено яростью и болью. Глаза пылали в полумраке.       — Не загоняйся?! — выкрикнул он, голос сорвался на визгливый фальцет, перекрывая гул вентиляторов. — Не загоняйся??! Что блять происходит, Хосок?! — Он сделал шаг вперед, его тень-великан замерла на стене. — Какого хуя вы то не общаетесь месяц, как последние враги, то вдруг — бац! — лучшие друзья?! Какие-то ебанутые походы в кино?! А Тэхён вздумал "провожать" меня до дома, как первоклашку?! — Он истерично захохотал, звук был резкий, надтреснутый, пугающий. — Что это за пиздец, Хосок?! Что вы затеяли?!       Хосок медленно опустил ноутбук на одеяло. Его лицо потемнело, скулы выступили резче, брови срослись в одну грозную черту. Он поднялся с кровати, встречая взгляд Чонгука. В его позе не было страха — было усталое раздражение, попытка доминирования и глухая тревога, которую он глушил.       — Чонгук, сядь, — произнес он низко, сдавленно, голос стальной, предупреждающий. — Не лезь не в свое дело. — Он сделал шаг навстречу, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Всё идет как надо. Просто забей, расслабься, не накручивай себя. — Его взгляд скользнул к экрану, намеренно избегая прямого контакта. — Давай доиграем катку. Без истерик.       Слова «не лезь не в свое дело», «всё идет как надо», «забей, расслабься» вонзились в Чонгука, как раскаленные гвозди под ногти. Они были не отмазкой. Они были окончательным, циничным подтверждением. Он был «делом». Его смятение, его боль, его чувства — это был эксперимент, в который ему «лезть» не положено. Его снова загнали в клетку, приказав «расслабиться» и «не загоняться», как послушному подопытному.       — Расслабиться?! — завопил Чонгук, его голос сорвался, превратившись в хриплый, бессильный вой. Слезы предательски зажгли глаза, но он сжал веки. — Ты… ты… — Он захлебнулся, не в силах выговорить слова. Всё внутри перевернулось, сжалось в тугой, болезненный ком. Перед ним стоял не брат. Стоял холодный режиссер этого омерзительного спектакля, где он был лишь марионеткой. Резко развернувшись, он рванул к двери, не видя ничего перед собой.       — Чонгук! Стой! — крикнул Хосок ему вслед, голос потерял стальность, в нем прорвалась искренняя тревога. — Чонгук, подожди, давай поговорим!       Но дверь в комнату Чонгука с оглушительным, финальным хлопком захлопнулась. Звук автоматического замка прозвучал как выстрел. Глухие, яростные удары кулаком о подушку, о стену, обо что-то мягкое и неодушевленное, донеслись из-за двери, сопровождаемые сдавленными, хриплыми рыданиями и проклятьями, заглушаемыми тканью.       Хосок застыл посреди комнаты, освещенный мерцанием экрана. Он провел обеими руками по лицу, сжав виски. Выражение было крайне усталым, растерянным, почти испуганным. Его эксперимент дал серьезнейшую трещину. Он тяжело, со стоном вздохнул и бессильно опустился на край кровати, к ноутбуку. Игра на экране давно закончилась поражением.       Прошло минут десять. За дверью тишина сгустилась, став тяжелой, влажной тканью, давящей на уши. Яростная буря выдохлась, оставив после себя выжженное поле души. Лишь прерывистые, глухие всхлипы, похожие на спазмы утопающего, да монотонные, тупые удары лбом о подушку – глухой стук отчаяния – иногда взрезали гнетущее безмолвие. Ярость, пылавшая белым пламенем, выгорела дотла, оставив лишь пепелище: ледяную, всепоглощающую пустоту и глухую, ноющую боль, которая разъедала изнутри, как ржавчина. Слова Хосока – «не лезь», «всё как надо», «расслабься» – отпечатались в сознании не просто фразами. Они были окончательным, унизительным приговором, циничным признанием его роли: пешка, лабораторная крыса, объект в чужой игре. Доверие, и без того трещавшее по швам, рухнуло окончательно, беззвучно, как подточенный мост, оставив лишь зияющую пропасть одиночества и предательства. Он чувствовал себя последним идиотом, слепцом, который месяцами ходил по краю пропасти, не замечая ее.       Именно в этот миг, когда ярость сменилась ледяным отчаянием, а отчаяние перетекло в полную, парализующую опустошенность, когда защитные стены рухнули, а душа оголила самые ранимые нервы, дверь в его комнату беззвучно приоткрылась. Без стука, без предупреждения. В проеме, залитая резким светом из коридора, возникла фигурка Джиу. Она стояла, слегка склонив голову набок, ее карие глаза, обычно блестящие насмешливым огоньком, сейчас были холодны, как горное озеро, и невероятно сосредоточенны. Взгляд хищника, выследившего добычу в самый уязвимый момент и готовящегося к прыжку. Она выждала пик разрушительного гнева, выждала первую, самую острую волну опустошения. Теперь наступил идеальный момент. Боль оголила душу, растерянность сняла последние барьеры, опустошенность сделала его податливым, как глина.       Она бесшумно скользнула внутрь, мягко прикрыла дверь, оставив комнату погруженной в глубокий полумрак, нарушаемый лишь узкой, пыльной полоской света из-под тяжелой шторы. Подошла к кровати и уселась на самый краешек матраса, подобрав ноги под себя, окутавшись тенью. Не прикасаясь к нему. Не произнося ни звука. Ее присутствие было осязаемым, тяжелым, как грозовая туча перед ливнем.       Молчание повисло густым, липким саваном. Оно давило на барабанные перепонки, казалось вечностью, растянутой в темноте. Каждый всхлип Чонгука, каждый шорох ткани под его телом звучал оглушительно. Потом ее голос разрезал тишину. Тихий. Четкий. Безжалостный. Как холодное лезвие, опускающееся на шею приговоренного.       — Хочешь знать, Гук? – спросила она. Не "хочешь ли?", а констатация факта. Вызов. – Настоящую правду? О том, что происходит? О том, почему Тэхён корчит из себя дебила, а Хосок вертит вами обоими, как марионетками, дергая за ниточки?       Чонгук медленно, с нечеловеческим усилием, будто каждая кость скрипела от боли, повернул голову на подушке. Его глаза, красные, опухшие, с мокрыми, слипшимися ресницами, встретились с ее пристальным, лишенным тени жалости взглядом. В ее глазах не было ни сочувствия, ни злорадства – лишь ледяная ясность и немое предложение. Предложение правды, которая была ядом, кислотой, способной добить, сжечь дотла последние остатки иллюзий. Правды-убийцы.       Он не ответил. Ни словом, ни звуком. Но его взгляд, мертвенная тишина, вся его согбенная, сломленная фигура, застывшая в позе полного поражения, кричали громче любых слов: "Да. Говори. Выливай весь этот гной. Я хочу знать. Должен знать. Что бы это ни было. Пусть будет больно. Пусть убьет. Но я хочу знать." Безвыходность заставила его принять предложение палача. Он чувствовал себя последним дураком, которого даже эта мелкая стерва держит за идиота, зная то, что скрывали от него. Доверие к брату рухнуло окончательно, бесповоротно, без шанса на восстановление. Оставалось только холодное, отстраненное любопытство обреченного. Он был готов услышать. Чтобы наконец понять масштаб своего идиотизма.       Джиу едва заметно улыбнулась. Уголки ее губ поползли вверх в едва уловимой, но бесконечно торжествующей гримасе. В глазах вспыхнул холодный, ликующий огонь. Игра достигла апогея. Правда, которую она сейчас обрушит, не принесет утешения. Она станет последним гвоздем в крышку грода их братских отношений. Она сожжет все мосты между Чонгуком и Хосоком. Разрушит хрупкий мир с Тэхёном. И это было именно то, чего она жаждала. Её маленькая, изощренная месть за унижение, за потерю контроля, за то, что ее посчитали незначительной. В душе она ликовала: хаос, который она сеяла, принадлежал ей. Она была кукловодом, а старшие братья – всего лишь ее марионетками. Это чувство власти было слаще любого шантажа.       — Ну слушай же, Гук, – тихо начала она, ее голос звучал удивительно спокойно, отчетливо, почти ласково, что делало его еще более жутким в полумраке. Каждое слово было отмерено и брошено, как камень в бездну.