ЧАСТЬ I: КРАСНАЯ КОМНАТА

ТОГДА Свет в общежитии мерцает, как умирающая звезда. Им по семнадцать, и воздух всегда влажный — от пота, слёз, от остатков снов, оседающих на оконных стёклах. Здесь только один обогреватель, и они спят, свернувшись вокруг него, как бездомные животные, кости к костям, тишина окутывает их, как второе одеяло. Дженни не помнит, как влюбилась. Она помнит только медленное разрушение своего чувства времени. Лиса была как рябь на поверхности — слишком громкая, слишком чужая, слишком золотая в мире бледных кукол и наказанных тел. Она говорила на корейском с мягким тайским акцентом, который никто не пытался исправить. Дженни никогда не просила её замолчать. Она просто слушала, почти ненавидя себя за то, как сильно ей нравился этот голос в темноте. — Ты пялишься, - однажды сказала Лиса, вытирая уголок рта от зубной пасты. Дженни медленно и задумчиво моргнула. — Как и ты. Они никогда не давали этому названия. Не тогда. Это было просто прикосновение, которое длилось слишком долго. Гнев, который звучал как поэзия. Ночи, когда Дженни проводила бритвой по своему бедру, просто чтобы почувствовать что-то более острое, чем онемение, которое оставляла Лиса, когда смеялась с кем-то другим. Но это была не любовь. Любовь была для песен. То, что имели они, - было голодом. СЕЙЧАС В Париже пахнет шафраном и грехом. Лиса сидит рядом с мужчиной с глазами, похожими на полированное стекло, и слишком громко смеётся над чем-то. Её телефон лежит экраном вниз. Она поняла, что чем меньше она знает, тем меньше ей больно. Он покупает ей платья, которые она забывает надевать. Дарит ей ожерелье с её именем, выложенным бриллиантами, которое она кладёт в сумочку рядом с двумя таблетками валиума и помадой цвета засохшей крови. Она больше не женщина. Она — статуя. По другую сторону океана Дженни просыпается в постели очередного незнакомца и инстинктивно тянется за камерой. Она делает фото потолка. Она не знает зачем. Теперь это стало привычкой. Свет, проникающий сквозь жалюзи, напоминает ей о комнатах для практик. Пыль поймана в лучах света. Лиса с ушибленным коленом и бананом в руке улыбается так, что смотреть на неё - преступление. Она пролистывает сообщения Dispatch, зернистые снимки, на которых видны руки, соприкасающиеся в переулках, длинные пальто и дизайнерские маски. Дженни в одном кадре. Лиса в другом. Никогда в одном и том же. Больше никогда. Она пишет: Ты когда-нибудь снилось это? Удаляет. Пишет снова: Ты ещё жива? Не отправляет. Вместо этого она открывает «Инстаграм» и ставит лайк под фотографией смеющейся Лисы в Венеции. Она знает, что не она одна смотрит. Она просто хочет, чтобы Лиса снова увидела её имя. Увидела, что она всё ещё где-то там, в цифровом соборе, где раньше они привычно молились. ТОГДА Однажды они так яростно спорили, что треснуло зеркало в ванной для стажёров. Лиса назвала её призраком — красивой, неприкасаемой, пустой. Дженни толкнула её так сильно, что та ударилась о раковину. Кровь текла из губ Лисы как признание. Они не разговаривали целую неделю. Затем, посреди танцевальной репетиции, Дженни затащила её в кладовку и поцеловала так крепко, что клацали зубы. Это не было романтикой. Это было выживание. Их руки дрожали. Во рту стоял привкус кислого кофе и отчаяния. — Я ненавижу тебя, - прошептала Лиса. Дженни поцеловала ее крепче. Иногда по ночам Дженни видела, как Лиса сидит на балконе общежития, свесив ноги, и смотрит вниз. Не плачет. Просто смотрит. Как будто пытается найти в темноте что-то, что соответствовало бы тому, что она чувствовала внутри. — Ты не собираешься прыгать, - сказала Дженни. Лиса не посмотрела на неё. — Нет. Это было бы слишком легко. СЕЙЧАС Их последнему камбеку три года. Теперь Дженни считает время по скандалам. Лиса считает его по показам мод. Они обе — бренд, музейный экспонат, окутанный красотой и сшитый из отчуждения. По ночам Дженни курит золотую трубку и слушает неизданные демо — свой собственный голос, наложенный поверх синтезаторов, которые она когда-то ненавидела. Один называется «Лунное сияние». Он о девушке с длинными конечностями и тенью вместо сердца. Она так и не выпустила его. Слишком очевидно. Лиса на яхте, пьяная и загорелая, думает о паре чёрных сапог, которые она тогда оставила в шкафу Дженни. Она думает о том, чтобы подстричься. Снова покрасить волосы в чёрный, просто чтобы посмотреть, позвонит ли Дженни. Она этого не делает. Вместо этого она пишет мужчине, у которого слишком много денег, и спрашивает, считает ли он её красивой, когда она плачет. Он отвечает смайликом в виде розы. ТОГДА Дженни однажды поцеловала Лису в зале для практик с закрытыми зеркалами. Они должны были репетировать. Вместо этого Лиса прижала её к полу, задыхающуюся и дрожащую. На заднем плане бесконечно звучала демо-запись. — Тебе нравится, когда за тобой наблюдают, - сказала Лиса. - Даже если это всего лишь твоё отражение. Дженни улыбнулась так, словно выстрелила из пистолета. — Мне нравится, когда меня желают. Они не говорили «девушка». Никогда. Ни разу. Они вообще ничего не говорили. Позже Дженни сидела на полу в общежитии, и кровь из её запястий капала на рукава. Лиса нашла её и ничего не сказала. Просто прибрала это, как обычно. Словно сестра. Словно кто-то другой. Они лежали рядом в тишине. Лиса прошептала: «Давай никогда не дебютируем. Давай просто сбежим». Дженни не ответила. Она никогда не отвечала. СЕЙЧАС Мир по-прежнему любит их. И это самое ужасное. Дженни ходит по аэропортам как выплавленный манекен. Глаза пожирают её. Никто её не видит. Не по-настоящему. Ни бессонницу. Ни таблетки. Ни ночи, когда она сворачивается калачиком рядом со своим отражением и шепчет имя Лисы, просто чтобы вспомнить, как раньше её губы произносили это имя. Теперь Лиса танцует на подиумах. Она много не разговаривает. Просто двигается. Как призрак, притворяющийся живым. Иногда они снятся друг другу. И в этих снах им всё ещё по семнадцать. Обогреватель всё ещё жужжит. Город всё ещё забывает о них. И они всё ещё истекают кровью из одного и того же рта, из одной и той же раны, из одной и той же лжи: Они смогут когда-нибудь перестать желать.