1. встречи

Есть момент в жизни Тилла, когда он принимает суровую, но облегчающую правду: он не сумасшедший. Невероятное озарение приходит вместе со сменой школы, маленькой девочкой, гитарой и мозолями, формирующимися на его руках — знакомыми ступенями узора, который его душа уже освоила. Вопрос, висящий у него в голове: если он не безумен, то как это возможно? Тилл не уверен. Бóльшую часть его детства сцены, которые показывал ему мозг, были лишь топливом для кошмаров — бесформенными и непостижимыми впечатлениями из глубин сознания, означавшими, что внутри него что-то не так. Теперь он может дать себе иное объяснение, даже если пока не понимает его сути. С Суа он впервые встречается утром в первый день второго года средней школы, после того, как они с мамой переехали из другого города. Прилив адреналина и шока, охвативший его, когда он узнаёт в ней что-то знакомое — хотя никогда раньше её не видел — бьёт прямиком в живот. Почему-то Тилл никогда не задумывался о возможности существования других таких же, как он. Других, которые ему снились. Других, кого не может отбросить как плод воображения. Это одновременно разрушительно и освобождающе — будто цепляешься за что-то драгоценное и мучительное лишь для того, чтобы всё равно это упустить. Вся тяжесть с грохотом ускользает — сначала громко и резко, потом медленно, растворяясь в приглушённой серости забвения. Суа необычайно экспрессивна, когда подходит к нему: её фиалковые глаза широко раскрыты и полны надежды. — Мизи? — это первое, что она говорит Тиллу, хватая его за предплечье. Отчаяние сквозит в каждом движении Суа: в том, как её пальцы впиваются в его руку, как сужаются глаза, в том, как сжимаются губы — сначала от досады, потом от чего-то более щемящего, когда Тилл отрицательно качает головой. Ещё одно знакомое имя. Розовые волосы, круглые очки, улыбка, озаряющая всё вокруг, — даже грустные дни ребёнка, с ног до головы покрытого синяками. Он не сумасшедший, но альтернатива не менее безумна. Значит, монстры из его рисунков — не плод детского воображения. Значит, ноты, кружащиеся в воздухе перед пробуждением, действительно складываются в те самые мелодии из прошлого — и звучат в его ушах ещё долго после того, как окончится сон. И люди из этих снов действительно существовали — и, очевидно, существуют на этой земле, в настоящем. Вопросов становится только больше: когда? Это его прошлая жизнь? Он переродился, как герои комиксов, которые он любит читать? Тогда... все эти ужасы действительно происходили? И почему именно с ним?

***

С возрастом повседневная жизнь приглушает отголоски прошлого, и Тилл начинает яснее слышать собственный голос в настоящем. Уже второй семестр, и его дружба с Суа остаётся тихой и ненавязчивой, ведь она предпочитает держаться особняком. «Это даже добавляет ей шарма», — замечает он пару месяцев спустя после их случайного сближения, когда видит, как мальчик из параллельного класса украдкой поглядывает на неё и краснеет. Тилл содрогается от жалости при виде ледяного взгляда, которым она встречает эти попытки. Рядом с ней Тилл кажется почти что беззаботным, несмотря на свои импульсивные выходки, хотя по натуре он замкнут и склонен к уединению. Они сидят за одним столом в столовой, где он рассеянно рисует, когда ему скучно или приходит вдохновение, а она в это время учится. Им всего по двенадцать, они ещё слишком юны для многих вещей, но по школе уже ползут слухи, будто они пара — неразлучны и в стенах школы, и за её пределами. Если Тилл запинается, опровергая это, то Суа делает это сухо, категорично, и после её слов сплетни затихают. Как и в Анакте, Суа поразительно умна. К счастью для Тилла, она ежедневно находит удовольствие в том, чтобы подтрунивать над ним, а иногда его нытьё заставляет её объяснять то, что он не понимает на уроках. Так совместное выполнение домашних заданий становится для них привычным. Они проводят долгие послеобеденные часы у одного из них дома, в основном за учебниками. — Я до сих пор помню твою песню, — однажды говорит он Суа, уже в третьем классе средней школы, перебирая струны гитары. Мать называет его вундеркиндом, ведь он осваивает инструменты с поразительной лёгкостью, будто умел играть на них всегда. Тилл прячет тень в глазах за смущёнными возражениями и румянцем на щеках, когда женщина осыпает его поцелуями и смеётся. Суа оживляется, не сводя глаз с его пальцев. — Хочешь послушать? — вопрос осторожный, и он не смотрит на неё. Он знает, что Суа куда чувствительнее, чем показывает, поэтому даёт ей время подумать. Некоторые моменты их прошлого всё ещё слишком хрупкие, но иногда им обоим нужно прикоснуться к ним, вытащить на свет, переосмыслить. Голос Тилла звучит неуверенно среди нот My Clematis, тональность плавает, то и дело срываясь на ту самую неловкую хрипотцу, что бывает у мальчишек-подростков. Но он закрывает глаза и тихо напевает, представляя Мизи и Суа на другой сцене — розовые волосы и фиолетовые глаза, овеянные ветром более доброго мира, где им и самое место. Тилл делает вид, что не слышит беззвучных рыданий Суа, и, пропевая последний куплет, ему чудится в висках эхо другого голоса. А когда он откладывает гитару, он позволяет Суа подползти к нему и прижаться лбом к его плечу, заключая её в полуобъятия.

***

Бывают дни, когда его буквально распирает от раздражения, всё внутри натянуто как струна — и тогда легко сдаться злости. В тот год, когда Тиллу исполняется четырнадцать, незадолго до окончания средней школы, он бьёт в лицо хулигана, выкрикивающего оскорбления. Всё потому, что защищает младшего ученика, спрятавшегося за ним и Суа — того, что плачет навзрыд, утирая слёзы кулаком. Прошлой ночью Тилл почти не спал: в бреду ему мерещились гитары, разбивающиеся о землю, разноцветные маслянистые внутренности, разбрызганные повсюду, белые стены, измазанные кровью, полосы огня в небе и чья-то рука, сжимающая его горло. Размытые бессмысленные образы не дают покоя — и нет ни сил, ни желания наводить порядок в голове. Всё это отравляет утро, кровь будто кипит под кожей. Когда тот парень снова лезет к нему, Тилл бьёт его ещё раз — и только тогда появляется учитель, разнимает их и вызывает родителей в школу. Тилл мрачно сжимает губы, когда приходит мама, выслушивая рассказ о случившемся. — Насколько я поняла, моего сына и его друзей спровоцировали. — Да, мэм, но это не оправдывает то, что сделал Тилл. — Разумеется. Я с ним поговорю. Тилла отстраняют от занятий на пару дней. Он с грустью потирает ноющую щёку, пока мама ведёт его к машине. — Он сильно тебя поранил? — Пустяки, — говорит Тилл. На самом деле болит не щека, а гордость. «Я же два раза его ударил. К тому же, удары Ивана были гораздо больнее», — думает он, но вслух ничего не говорит: мама всё равно не поймёт. — Защищать друга — это очень благородно, милый, — говорит мама с широкой улыбкой, пока ведёт машину. На светофоре она ласково треплет его по голове, и Тиллу сразу становится чуть легче, его сердце наполняется теплом от похвалы. Он не поправляет её. Мальчишка, за которого он заступился — первогодка с чёрными волосами и настороженными тёмными глазами — не его друг, Тилл даже имени его не запомнил. Но стоило хулигану открыть рот, как кровь ударила в виски, и руки сами пошли в ход. Бо́льшую часть прежней резкости он оставил в прошлом: подростковый возраст скорее смягчил его, чем сделал бунтарём — к радости мамы. Хотя порой такое всё ещё случается: кулаки поднимаются, язык опережает мысли, тело дрожит. — Просто помни: насилие — не всегда лучший выход, особенно в школе. Отстранение ты вполне заслужил, так что запомни это и больше так не делай. Тилл знает. Несмотря на его вспыльчивость, жизнь на этой планете куда добрее, справедливее, и он очень ею дорожит. Он свободен, счастлив, у него есть семья — его мама, и Суа, которая стала другом. Он ещё совсем юный, и всё, что может — это стараться изо всех сил ради того, что ждёт его впереди. Жить полной жизнью, чтобы, когда настанет время встречи с теми, кого, Тилл надеется, ему суждено встретить, он смог бы сделать это гордостью. — Да, мам.

***

Классный руководитель просит Тилла сыграть на гитаре на весеннем концерте, и тот с радостью соглашается. Его мама будет в зале, а он обожает тот взгляд, с которым она слушает, как он поёт: такой гордый, такой тёплый, что сердце невольно замирает от восторга. Это первый раз, когда Тилл выходит на сцену с тех пор, как его жизнь началась заново — пусть сцена и невелика, как и публика, он всё равно на седьмом небе от счастья. Тело напряжено, перехватывает дыхание, ладони потеют и прилипают к гитаре. Горло сводит на первых нотах, он прячется в хоре других учеников. «Это просто нервы», — думает он. А ночью Тилл просыпается с криком, захлёбываясь собственной паникой, и не может дышать. Мама врывается в комнату с растрёпанными волосами и испуганным взглядом, находит сына на кровати, — его сжатые кулаки вцепились в простыню, широко открытые глаза ничего не видят, а из груди вырываются надрывные рыдания. Несколько дней он мечется в горячке, плачет во сне, бормочет что-то невнятное. Мама всё слышит, но может только гладить его по волосам, пока лекарства понемногу начинают действовать. В школе Тилл рассказывает обо всём Суа. Делится последним сном — исчезновение Мизи, широкая сцена под проливным дождём, глаза, чёрные как ночь, приближаются к нему. Про поцелуй он умалчивает — щеки вспыхивают уже от одной мысли, — но не забывает описать, как кто-то сжимает горло и раздаётся выстрел. Суа молчит. Когда он заканчивает, в её фиолетовых глазах появляется что-то тревожное. — Он всё это спланировал, ты в курсе? — Кто? — Я про того парня. Это вроде бы должно быть очевидно, но реплика вырывается неожиданно — как во многих их с Суа разговорах, — и Тиллу нужно время, чтобы понять, кто именно скрывается за этим «он». Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Тилл подарил ей ноты той самой песни — её и Мизи, — и, хоть они видятся каждый день в школе, Суа с тех пор немного отстранилась, будто обожглась. Тилл понимает. С ним тоже такое бывает: когда воспоминания и ночные кошмары накрывают слишком плотно, он чувствует себя оголённым, задыхающимся, сжимаемым жгучим желанием ухватиться за что-нибудь, за кого-нибудь — и выплеснуть наружу всё, что копится внутри. Он смотрит на неё молча, приподняв бровь, и ждёт объяснений. Суа постукивает ручкой по его тетради, и Тилл машинально следит за движением... и замирает, увидев, что там написано. — Замечтался, да? — спрашивает Суа с такой самодовольной интонацией, на какую только она способна, и кончиком ручки обводит имя: Иван — Нет! — Не верю, что ты не скучаешь по этому козлу. — Я не скучаю по Ивану, — резко возражает он, с остервенением зачёркивая имя, истратив на это столько чернил, что надпись становится едва разборчивой. — Я просто думаю... где он и где Мизи. Он не осмеливается писать имя Мизи в присутствии Суа, — она та яростно защищает ту, кого считает своей, и Тилл не может с ней спорить. Он помнит, как когда-то едва сдерживался при виде очевидной любви между Мизи и Суа — было так больно игнорировать собственные неразделённые чувства, лишь бы не разрушить единственное счастливое, что у него тогда было. Тилл поднимает голову, внимательно смотрит на Суа, улавливая её слова. — Что значит «он всё спланировал»? Ответ следует не сразу. Суа подчёркивает строчку в учебнике, задумчиво подперев щеку ладонью. — Перед тем как покинуть Анакт, Иван назвал меня жалкой и несчастной за то, что я выбрала жизнь Мизи вместо своей, за то, что держала её в неведении. Сказал, что я нанесу ей травму ради собственного лицемерия. Она не смотрит на него, — редкая усмешка скользит по её губам, злая и вызывающая, когда она продолжает: — В конце концов, если твоему сну можно верить, разве он не сделал с тобой то же самое? Я думала, он слишком гордый, чтобы на такое пойти. Но когда дело касалось тебя... видимо, у него были свои странности, — и говорит она это так, будто не может дождаться, когда встретит Ивана и ткнёт его носом в этот факт. Мир накреняется. У Тилла кружится голова. Он редко приближается к мыслям и воспоминаниям об Иване настолько, чтобы потеряться в них. Эта тема раздражающе цепляла его сознание, касаясь чего-то, что ему ещё только предстояло проанализировать, до конца осмыслить. Может быть, это шанс. Тилл видел, как они пели вместе — так же, как Суа и Мизи, — и он видел, как Иван умирал, так же, как и Суа. Насколько он понял из своих снов, таковы были правила сцены: двое исполняют песню, но выживает только один. Безумие столь дикое, что Тилл едва может принять его за возможную реальность — где-нибудь в пространстве и времени, далеко от нынешнего себя, — если бы не конкретное неоспоримое существование Суа и их общих воспоминаний. Он смотрит на неё. На мгновение запинается, пальцы сжимаются на ручке так сильно, что пластик трескается. Осознание того, что имеет в виду Суа, приходит медленно, но бьёт внезапно, подобно удару под дых, на миг отнимая у него воздух, грозя затянуть в прошлое, в которое он пока не готов нырнуть с головой. — Ты... проиграла в своём раунде ради неё? — только и может выдавить Тилл, проецируя её выбор на свой собственный опыт. Суа просто кивает. — Я бы не смогла её пережить. И вновь уходит в учёбу, глядя в книгу рассеянным взглядом. А Тилл не может. Не то чтобы он совсем не думал об этом в последние дни — он прокручивал в голове последний поступок Ивана, для него он был непостижимым. Он обвинял его в том, что тот сделал это просто из вредности, лёжа в темноте бессонными ночами, пряча лицо в подушке, что впитывала его слёзы и заглушала всхлипы. Тилл не в силах дать чёткого объяснения поведению черноволосого парня, воспоминания о годах их якобы дружбы слишком туманны и сомнительны, чтобы быть уверенным, что Иван сделал всё это ради благородной цели, ради него. — Иван... Он что, был... — наконец решается спросить Тилл спустя час, его глаза влажные. — Влюблён в тебя? Кто знает, — следует немедленный ответ, будто разговор и не прерывался. — Он точно был тобой одержим. Мизи считала, что это мило. Мило. Мило? — А ты? Суа поднимает голову. — Я никогда не считала, что его чувства искренние... но, возможно, ошибалась. Он ведь всё время смотрел на тебя, так что в этом нет ничего странного. Тилл резко чихает, по спине бегут мурашки. Он задаётся вопросом, почему Суа сочла нужным поделиться с ним этой информацией, и не связаны ли её причины с воспоминаниями о ней и Мизи, которые он ей подарил. Может быть, это её странный способ ответить ему взаимностью? Тилл не знает, что и думать.

***

Его чувства к Ивану, по сути своей, не были прямо негативными. В какой-то мере он считал его другом — несмотря на жутковатые выходки и язвительные, будто случайные замечания, сказанные скорее для того, чтобы задеть, чем утешить или поддержать. Комплекс превосходства Ивана, его маниакальное следование правилам, страсть к вычурной одежде и опекун, окружавший его безмерной заботой, безусловно повлияли на то, как Тилл его воспринимал. Он и подумать не мог, что за этим поведением может скрываться что-то большее — нечто, предназначенное исключительно для него. Сейчас Тилл может это допустить — с неохотой, но может — если подумать о том, насколько противоречивым может быть человек в рамках своей обыденности. Он вспоминает, что некоторые из его одноклассников дразнят и задирают тех девочек и мальчиков, которые им нравятся, в качестве своеобразного метода ухаживания. Тилл сдавленно стонет и морщится, чувствуя, как сердце бьётся быстрее при мысли о том, что тот Иван... возможно, пытался за ним ухаживать. Ну и чушь! Он мысленно проклинает Суа за то, что та вообще открыла рот, швыряет подушку себе на лицо и кричит в неё. Надо бы высказать ей всё, что он об этом думает, — сказать, что это просто невозможно, что Иван не мог его любить, тем более пожертвовать собой ради него. Этот извращённый ублюдок наверняка всё подстроил, чтобы просто выбесить его — в конце концов, они всё равно все были обречены на смерть. «Лучше сдаться врагу, которого знаешь лучше остальных», — вот так бы Иван и оправдался, — с присущей ему хитроумностью и самоуверенностью, одетый в элегантный белый наряд и пахнущий дорогим парфюмом — прямо перед тем, как позволить инопланетянам вышибить себе мозги. Неважно, что Тилл ещё долго будет просыпаться в холодном поту, проклиная всё на свете из-за жуткого воспоминания: кровь Ивана на своих ботинках. Это один из самых ярких образов, оставшихся в его памяти после этого раунда. Он оплакивает его больше, чем всплывающие отрывки собственной смерти — и этого уже достаточно, чтобы понять, до чего же глупым он стал, уже сейчас. А ведь он ещё даже не встретил эту угрозу.

***

Суа опаздывает на их встречу для подготовки к выпускным экзаменам в средней школе, и Тилл, облокотившись спиной о край кровати, перебирает струны в рассеянной задумчивости, ощущая приятную прохладу пола в нарастающем июньском зное; ноты знакомой мелодии сами срываются с его пальцев, но он этого даже не замечает. Такое нередко случается с вещами из его воспоминаний — они словно захватывают его тело, и прежде чем Тилл успевает опомниться, он уже либо что-то рисует, либо насвистывает мелодию, не имеющую отношения к его нынешней жизни. Сейчас он ощущает ужасный дефицит мозговых клеток, потому что, как бы сильно он ни старался, не может вспомнить ни аккорды, ни мелодию, ни слова своего дуэта с Иваном. Тилл смутно припоминает, что мелодия удачно перекликалась с теми немногими строчками из его партии, которые он смог запомнить, — что-то горько-сладкое, о резких словах и шрамах, о страхе... «утонуть» и... угх. Стучат в дверь, — и этот звук неожиданный и сбивающий с мысли. Мама всё ещё учится стучаться, так что пока делает это довольно редко. Суа просто заходит без спроса, будто ей там самое место, и её совершенно не волнует перспектива застать его в неловкой ситуации. «Тебе будет более неловко, чем мне», — как-то сказала она, и Тилл не мог с этим поспорить. — Удивительно, что ты постуча... Но когда из коридора появляется розовый цвет, Тилл едва не роняет гитару. Она пришла не одна — Суа сразу за ней, захлопывает дверь, — но Тилл уже не может оторвать взгляд. Глаза Мизи полны слёз. Он едва успевает пробормотать её имя — его глаза широко раскрыты, сердце колотится, — прежде чем она падает перед ним и начинает рыдать, сжимая Тилла в смертельной хватке, её тело сотрясается от горя, которое мгновенно перекликается с его собственным. Он откладывает гитару в сторону и обнимает её с такой силой, на какую только способны его дрожащие руки, успокаивающе шепчет — единственный звук, на который способно его горло, пока он сам изо всех сил сдерживает слёзы. К счастью, Тилл помнит о дне своей смерти не так уж много. Обрывки — их раунд с Иваном, а потом с Лукой — уже́ кажутся невыносимыми, и последнее, что он способен восстановить, — это шаги по сцене, чьи-то дрожащие пальцы на его лице, розовый цвет где-то над ним, и как горло сжимается от крови, вынуждая его задыхаться. Она, должно быть, как-нибудь вернулась, — значит, это был последний раз, когда они виделись. Тилл боится спросить, что с ней случилось потом. Они остаются на полу под внимательным, но разрешающим взглядом Суа. Тилл чувствует, как постепенно расслабляется в этом объятии, прижимается к Мизи щекой, чувствуя, как его бросает в жар от смущения и неловкости. — Мне так жаль, Тилл, — снова и снова повторяет она, вцепившись в его худи дрожащими жёсткими пальцами и жалобно плача. Больше она ничего не говорит, и Тилл думает о том, сколько же раз ей доводилось видеть, как он умирает в её снах, чтобы теперь так рыдать при их первой встрече? Сколько чужой вины ей пришлось нести всё это время, чтобы бесконечно просить прощения за то, в чём она вовсе не виновата? Он в панике смотрит на Суа, и та тяжело выдыхает, опускается рядом на колени и кладёт ладонь Мизи на спину — тихо, по-домашнему, как будто именно там ей и место. — Видишь? Он здесь и не ненавидит тебя. Никто из нас не ненавидит. Пожалуйста, Мизи, перестань плакать, — тихо произнесла Суа, и в её голосе прозвучало что-то уязвимое — нечто, чего Тилл не слышал за все годы их дружбы. Проходит какое-то время, прежде чем Мизи перестаёт плакать и отпускает Тилла. Очки у неё съехали набок и стали влажными, и Тилл медленно снимает их с её лица, потом начинает искать на столе микрофибровую салфетку — ту самую, которой протирает линзы, когда из-за астигматизма ему всё-таки приходится их носить. — Почему ты так подумала? — бормочет он, присаживаясь и вытирая стёкла, болезненно улыбаясь Мизи. — Но как я могу так не думать? — это единственный ответ, что она ему предлагает, прижав горячую щёку к груди Суа, её верхняя губа дрожит, — но прежде чем она скажет что-то ещё, разговор уводят в сторону. Как оказалось, Суа недавно заглядывала в старшую школу, куда они с Тиллом собираются поступать осенью, и там встретила Мизи. Она на один год старше, а значит, считается их старшей по школе, и от этой мысли Мизи явно становится легче, потому что она сходу выдаёт список школьных затей, в которые ей не терпится втянуть их обоих, — после того как поможет им освоится. Мама Тилла застаёт их в этот момент — прижавшихся друг к другу, уже шепчущихся и посмеивающихся, напрочь забывших о домашке. Она уговаривает Мизи и Суа остаться на ужин, знакомится поближе с их новой подругой и берёт с неё обещание приходить чаще, что само собой разумеется. — А ты встретил Ивана? Суа моргает, на секунду уставившись на Мизи так, словно напрочь забыла об этом, а Тилл невозмутимо отвечает: — Нет. А ты? — Нет. Это глупо, но я почему-то была уверена, что он с тобой, — отвечает она, усмехаясь самой себе. — Почему? — Не знаю. Он всегда ходил за тобой по пятам, и я просто... подумала, что он сделает то же самое и здесь. Тилл хмурится. Неужели Иван — безнадёжный романтик по мнению всех, кроме Тилла? Только он помнит, каким назойливым сталкером тот был на самом деле. Помнит, как Иван навязывал ему драки, как ловил его взгляд с насмешкой, как дразнил и выдёргивал из редких минут тишины и задумчивости, чтобы втащить в очередную бурю. Тилл старается не думать о тех временах, когда они были детьми, — задвигает эти воспоминания подальше. Это не отменяет того факта, что Иван постоянно изводил его в прошлом. И, чёрт возьми, он покажет им такого Ивана, — однажды, когда они его найдут.

***

С появлением Мизи приходят воспоминания светлее и теплее — о тех временах в Анакте, когда они смеялись до боли в груди и животе. Она без труда вливается в их дуэт, словно всегда была рядом. Её присутствие только укрепляет их дружбу, но вместе с тем ещё сильнее подчёркивает отсутствие четвёртого человека. Но они держатся, — к тому же Мизи настолько полна жизни, что способна отвлечь их от всего лишнего, что не касается учёбы, дополнительных занятий, караоке и ленивых выходных, посвящённых учёбе, дремоте и спорам о том, где провести первые зимние каникулы Тилла и Суа в старшей школе. Учёба проходит очень интенсивно, унося с собой весь первый год. Два первокурсника попадают в разные классы и теперь вынуждены самостоятельно выживать в джунглях шумных подростков. Они пытаются влиться в коллектив, приспособиться, разрушая свои защитные пузыри, в которых прятались от мира. Они смеются и жалуются друг другу на проделки одноклассников в музыкальном клубе. Мизи закатывает глаза и с притворной снисходительностью откидывает голову назад, слушая, как Тилл разглагольствовует о физкультуре и своих слабых ногах и о том, что какой-то умник из его класса насмехается над ним за это. Он прижимает школьную гитару к груди, будто она может его утешить. — Ты его ударил? — спрашивает Мизи. — Почти. Мизи фыркает, и они снова погружаются в свою привычную послеобеденную рутину. Музыка Тилла течёт сквозь их общее время, как саундтрек к этой тихой жизни. Он сочиняет песни о ней и о Суа, о них троих, о простых днях и силуэтах вдалеке — недостижимых, неразличимых в лихорадочном вихре юности. Иногда Мизи напевает вместе с ним, хотя пение больше не занимает центральное место в её жизни. Но каждый раз, когда она поёт, — кажется, словно солнце входит в комнату, и Тиллу становится немного спокойнее. Его чувства к ней — тёплые, облачённые в форму дружбы. В этом нет ни капли смирения или отступления. Напротив, он черпает в этом утешение. Их отношения стали проще, чем раньше, — лёгкими словно дыхание, и в этом есть смысл — в Анакте даже вдох не всегда был чем-то само собой разумеющимся. — Ты снова бренчишь ту мелодию. — У меня не получается, — бормочет Тилл, останавливая пальцы и заливаясь стыдливым жаром, сам не зная почему. Мизи явно наслаждается его смущением, — он понял это не сразу, но теперь с досадой замечает, что каждый раз краснеет, когда теряется в себе, а она возвращает его к реальности своей дразнящей усмешкой. — Ты собираешься сыграть её на конкурсе в марте? — спрашивает она с интересом, щёлкая чипсину и записывая что-то в тетрадь. У Мизи скоро важный экзамен, и, возможно, ей стоило бы заниматься в своей комнате, а не сидеть здесь, рядом с Суа, которая полусонно прислонилась к её плечу, контролируя учебный процесс. Хотя Суа всего на год младше, никого не удивляет, что она помогает Мизи с заданиями третьего года обучения — в их странном мире, похожем на сон, подобное случается часто. — Нет, — быстро отвечает он и действительно так думает. — То есть... я ещё не решил. Мизи постукивает ручкой по подбородку, сосредоточенно вглядываясь в лист. — Какие у тебя варианты? — Пожалуй, песня из второго раунда подойдёт, но я подумывал о... Её взгляд медленно отрывается от учебника по математике и ловит взгляд Тилла, пока он говорит. — То есть ты хочешь использовать одну из своих песен? Это обязательное условие? — перебивает она, слегка склоняя голову. Тилл моргает. — Вроде нет. — Тогда делай, как все, — выбери песню для кавера. Такую, которая подчеркнёт твои навыки игры на гитаре и твой пронзительный голос. У тебя не будет конкурентов, поверь! На её губах появляется мягкая улыбка — что-то живое и хрупкое, как будто она точно знает, почему Тилл умолчал о том, что сочинять с нуля вовсе не обязательно. Тилл снова учится у Мизи, у её света. Как-то так вышло, что его мозг просто не заметил правила, допускающего каверы — и его пальцы уже начали выводить аккорды на пустых листах по памяти. Ему приходится напоминать себе, что теперь никто не заставляет его демонстрировать гениальность, сочинять в одиночестве, взаперти, в холодных стерильных комнатах, лишая его любого общества — даже самого эфемерного. Теперь он может просто играть так, как хочет его сердце. Без последствий. У него есть тёплая спальня и музыкальный клуб с потёртыми, но всё ещё отлично звучащими инструментами, доброжелательные старшеклассники, дающие советы, и два друга, которые всегда рядом, — и этого достаточно. Когда в комнату начинают заходить другие участники клуба, Тилл берёт телефон и листает плейлист в поисках чего-нибудь запоминающегося — подходящего для городского конкурса. Со стороны стола, где учатся девочки, раздаются капризные вздохи. С притворным раздражением, но и с нежностью, Суа тянется к книге, указывает на что-то пальцем. Лицо Мизи вспыхивает озарением, она начинает быстро писать, с забавным выражением лица, а потом склоняется и целует макушку Суа в знак благодарности. Та прячет лицо у неё на груди.

***

Выступление на сцене, где ничто не угрожает жизни, будоражит нервы Тилла смесью ужаса и восторга. Он всё ещё напрягается в ожидании выстрелов, которых не будет, и, когда наступает его очередь, первым делом выискивает в зале мать, Мизи и Суа — глубоко вдыхает, благодарный за то, что в их глазах нет ни тени боли. Иногда контраст между прошлой жизнью и нынешней слишком резкий, почти невыносимый, — даже несмотря на то, что с возрастом прежняя реальность постепенно отступает, и теперь настигает его лишь во снах, словно приливная волна, накрывающая в чужом, зыбком мире. Именно музыка связывает его с тем прошлым особенно прочно, и иногда всё начинает путаться, стоит лишь закрыть глаза — пальцы уже движутся, даже без гитары, а на языке всплывают строчки песен. Возможно, Тилл и должен был разорвать эту нить, но он никогда не пытался, — знал, что это невозможно. Его душа говорит цветами, образами, струнами и звуками — и из них рождается искусство, музыка, без конца. Наверное, именно поэтому, несмотря на все кошмары, у него по-прежнему есть гитара в комнате, он по-прежнему распевается и изучает композицию, по-прежнему проводит бессонные ночи за партитурами, мелодиями и текстами, сгибаясь под тяжестью чего-то бОльшего, чем просто страсть, — под тяжестью смысла всей своей жизни. Кавер на Telecaster B-Boy приносит ему победу. Он получает возможность записать свою версию песни в профессиональной студии, спонсирующей конкурс, и благодаря более качественной записи его небольшой канал на YouTube только растёт. Тилл начал делать каверы и выкладывать их в соцсети сразу после встречи с Мизи. Та была непреклонна: это — путь к блестящей карьере, к тому самому будущему, где каждый шаг его музыкального пути будет задокументирован, чтобы люди могли отследить всё с самого начала, когда он станет настолько знаменит, что выходить из дома в одиночку будет уже нельзя. — Это может привлечь Ивана, если он где-то там, — замечала она пару раз, пытаясь убедить Тилла, внимательно наблюдая за его реакцией. В конце концов он сдался с гневными криками: — Мне плевать, услышит он или нет, я делаю это потому, что хочу. Он не следит за числом лайков, репостов и просмотров — этим с удовольствием занимается Мизи. А вот к некоторым советам Суа он всё прислушивается — советам под видом оскорблений, хотя Тилл и не упрекает её за подачу — и немного приводит себя в порядок, хотя куда охотнее предпочёл бы, чтобы люди обращали внимание на его музыку, а не на внешний вид.

***

О том, что он выиграл конкурс, узнаёт вся школа. Ученики, которых он раньше даже не видел, подходят с восторженными поздравлениями, хлопают по спине и обнимают. Старшеклассники из музыкального клуба подкалывают его во время обеда, говоря «Наша суперзвезда!» и «С этого момента музыкальный клуб будет рассчитывать на тебя!». Тилл отвечает неловкой улыбкой, опуская взгляд и сосредоточенно пережёвывая еду, чтобы скрыть смущённое выражение лица. — Я видел, как парочка девчонок смотрели выступление Тилла и хихикали, — добавляет кто-то, вызывая хохот за столом. Суа закатывает глаза и фыркает, а Мизи тут же одёргивает её, обеспокоенная, что Тилл может воспринять это близко к сердцу. Но он давно привык к тому, что Суа — откровенная лесбиянка, у которой вызывает отвращение сама мысль о физическом влечении к какому-либо человеческому существу, кроме Мизи. И она подтверждает это, слегка наклонив голову и целуя Мизи в губы, отчего та моментально заливается краской. Они стремятся по полной насладиться тем временем, которое у них осталось, ведь Мизи скоро закончит школу. В их публичном проявлении привязанности нет ничего удивительного, если уж на то пошло, старшая школа, пожалуй, вся пропитана гормонами и любовным трепетом, — они просачиваются в каждый укромный уголок и щель школьного здания, становясь кошмаром для учителей. Тиллу всё это не особенно интересно, но он всё равно провожает взглядом то девушек, то парней, задерживаясь на одних чертах лица больше, чем на других, даже не осознавая этого. Гормональный зов кажется ему чем-то чуждым, и он едва может совладать с собой, представляя, как чьи-то пальцы ласкают его шею, как чьи-то зрачки впиваются в его собственные, как зубы осторожно царапают его губы, и Тилл вздыхает в мёртвой тишине ночи, с усилием выталкивая из себя застрявший воздух. Наступает его последний учебный год, и они с Суа прощаются с Мизи, пообещав поддерживать связь до новой встречи на каникулах. Тилл готовится к очередному выступлению, впитывая последние наставления от координатора сцены, прежде чем всех отпускают по домам. Именно в этот момент к нему подходит парень — чёрные волосы, тёмные глаза. Тилл почти ничего о нём не знает, кроме того, что он тоже участвует в концерте и будет петь медленную песню. Тем не менее он позволяет увести себя за кулисы, словно очарованный на миг. Становится темно, почти пора ужинать. Поцелуй выходит неловким, — Тилл чувствует, как у него дрожит дыхание, глаза полуприкрыты, руки висят по бокам — деревянные, чужие. Лучи со сцены вдруг освещают всю площадь, добираясь до их укрытия, и волосы парня оказываются вовсе не такими уж чёрными, а глаза — самыми обычными, карими. Тилл делает шаг назад, бормочет извинения, смутившись, и спешит уйти.

***

Школа заканчивается криками и смехом, возвращением Мизи, которая присоединяется к ним отпраздновать выпускной в парке недалеко от дома Тилла. Они втроём — снова вместе, пьяные, счастливые. На улице темно, ещё не полночь. Тилл смеётся над чем-то невнятным, что пробормотала Суа, и тогда Мизи спрашивает: — Как думаешь, это и правда новая жизнь? Суа хмыкает. — А что же ещё? — Я не знаю, — отвечает Мизи и кладёт щеку на колено Суа. Тилл сидит перед ними, на земле, запрокинув голову к небу. — Но ведь это — Земля. Та самая Земля, которую уничтожили пришельцы. Верно? Мы вернулись назад во времени? Или это параллельная вселенная? Тиллу легко признаться, что он сам не раз задавался этим вопросом. Они — те же люди, с теми же лицами и схожими чертами характера, что и первые версии самих себя. Но теперь их опыт не имеет ничего общего с насильственным заточением. Их души почувствовали вкус свободы, и они крепко держатся за неё, сжимая пальцы с непоколебимой силой и самоотверженностью. Они смотрят на мир и видят чудеса во всём, а количество возможных путей настолько огромно, что порой становится страшно. И внезапно — или, быть может, вовсе не внезапно — становится невыносимо горько от осознания, сколько же они потеряли. Сколько у них отняли. Какими они могли бы быть в прошлом, если бы бремя выживания не отпечаталось в каждом их действии. — Это второй шанс, — тихо говорит Тилл, звёзды отражаются в его глазах, словно морская гладь ловит сияние неба. — Где бы мы ни были — мы можем быть кем захотим. Иронично, что несмотря на искреннюю веру в эти слова, его сердце по-прежнему лежит к музыке, а мысли то и дело уносятся в сцены прошлого. Летом Тилл и Суа составляют списки возможных университетских курсов, подрабатывают на полставки и пытаются научиться водить машину так, чтобы хотя бы не угробить свои жизни. Мизи уже нашла своё призвание: она поступает в частную школу моды недалеко от кампуса, где собираются учиться Тилл и Суа. Потому все трое перебираются в соседний штат, снимают вместе скромную квартиру, — на свои сбережения и с небольшой помощью родителей. Суа выбирает направление «бизнес-администрирование»: её острый ум и холодная прагматичная натура сделали этот путь практически очевидным. Тилла же без труда принимают на двойной факультет — музыка и изящные искусства. Кампус кажется огромным, пугающим, местами неуютным, но в то же время невероятно волнующим. Оставив позади изматывающие многочасовые занятия математикой и естественными науками, восемнадцатилетний Тилл наконец может полностью сосредоточиться на том, что любит: на музыке и рисовании. Занятия по рисованию и живописи увлекают его с головой — если только он не позволяет своим мыслям блуждать. Но уже через месяц профессорка спрашивает о выразительных гротескных фигурах, притаившихся на краю его первой работы. Тилл не может рассказать ей про пришельцев, пытки и возможное перерождение, поэтому просто ограничивается словами про богатое воображение и сны. Профессорка принимает его ответ с интересом, с блеском в глазах. Она почти что берёт его под своё крыло: разрешает оставаться после занятий, помогает с материалами. Уже никого не удивляет, что Тилл идёт по коридору, балансируя кистями, пустыми холстами и банками с краской, пока помогает переносить всё из кладовки в аудиторию — особенно, если ассистента преподавателя нет или двух рук недостаточно. Физической силой он никогда не славился, но гитара, которую он часами держит на весу, требует выносливости, так что его помощь оказывается вполне ощутимой. Во время одного из таких случаев он едва не срывается с лестницы — обзор ему загораживает куча вёдер. Пара предметов падает, а самого Тилла успевает подхватить другой студент — и всё же он успевает сильно поцарапать себе правую руку о перила. — Ты в порядке? Что-то вздрагивает, срывается, катится по ступеням вниз. «Это вёдра, заляпанные краской», — отмечает Тилл где-то на краю сознания. Но он их не видит. Он видит чёрное. Чёрные волосы, чёрные глаза — того самого оттенка. Краешек чёрного свитера под наушниками, уютно устроившимися на шее. Всё это настолько неправдоподобно, что слова не идут. В голове — шум, он звенит статикой в висках. Тилл облизывает губы, по венам пробегает ток. Он пытается сглотнуть — не получается, горло пересохло. Он говорит: — Иван? Не может быть, чтобы это был кто-то другой — разве что где-то существует его точная копия, с тем же кривым зубом и той же душой. Тилл видел это лицо столько раз, что был уверен: узнает его где угодно — даже если с течением времени и из-за тумана снов облик начинал стираться. Сейчас он ощущает почти облегчение: забыть больше ему не грозит. Его тайные наброски, наконец, получили живую модель из плоти и крови. Цвет морской волны в глазах становится пронзительнее, и он с трудом справляется с оцепенением от шока. Иван смотрит прямо на него — глаза широко открыты, взгляд цепкий, до боли знакомый. Моргает. Потом спрашивает: — Мы знакомы? Тиллу требуется целых десять секунд, чтобы осознать, что именно он услышал. Правая рука сжимает перила — в царапине снова пульсирует боль. Как уже бывало раньше, земля вдруг уходит из-под ног, в висках стучит. Ему приходится чуть склонить голову, чтобы сохранить зрительный контакт: он шёл вниз по лестнице, а Иван поднимался. И всё же, то, что его не узнали сразу... это ощущение вмиг делает его крошечным и чужим в этом месте. Тилл сглатывает. Люди проходят мимо, кидают странные взгляды, торопятся на занятия. У него в одной руке кисти, подмышкой зажат холст, к боку липнет рубашка с, возможно, пятнами краски, по перилам и ступеням капает кровь из свежей раны. И он смотрит на Ивана, изо всех сил стараясь не выглядеть таким потерянным, каким себя чувствует. — Этого не может быть, — говорит он. Брови Ивана поднимаются. — Не может... быть? — Нет, — с нажимом повторяет Тилл. Сомнения уходят вглубь. Он распрямляет плечи и поднимает подбородок чуть выше. Щётки позвякивают в его руке, холст чуть не выскальзывает, и в груди вскипает то самое знакомое разочарование — из-за него дёргается лицо, жжёт в глазах. Иван чуть подаётся вперёд — сначала в его взгляде вспыхивает удивление, затем — интерес, едва заметными алыми искрами. Где-то на периферии сознания, словно со стороны, Тилл вдруг осознаёт, что его вторая рука вцепилась в воротник Ивана, что именно он рванул того к себе с досадой — и не может понять, когда вообще поднял больную руку. — Нет, ты... Как ты можешь не помнить? — вырывается у него. — Ты что, считаешь это смешным?! Иван всё ещё смотрит на него — тем же пристальным, не мигающим взглядом, каким он смотрел на него в детстве, когда Тилл ел чёрствую еду за одним с ним столом, и Иван уже в который раз прижимал палец к его синякам, а кулак Тилла дрожал от злости — он не может не помнить. «Это другая жизнь», — напоминает ему некий голос логики бархатным, насмешливым тоном. Это другая жизнь, и если этот Иван и вправду не знает, кто он... — Подождите. Подождите! Вы двое знакомы? Иван вздрагивает, и Тилл чувствует, как его хватка слабеет, рука соскальзывает с ткани. Чёрноволосый поворачивается к голосу — и момент рушится. Тилл снова вдыхает. Плечи медленно опускаются, и время будто возвращается: вокруг — голоса, шаги, закрывающиеся двери, ветер из открытого окна на том этаже, где он должен быть сейчас. Красивая девушка тянет Ивана за руку, её большие светлые глаза за круглыми очками сияют от предвкушения, а Тилл совершенно не понимает, что происходит. Он спускается по лестнице, не сводя глаз со спины Ивана. В выражении этой девушки есть что-то вроде театрального предательства — как будто она одновременно и злится, и смеётся. Даже Тилл, который её не знает, чувствует: жалоба звучит несерьёзно. Похоже на то, что она флиртует с Иваном. — Я всё уши тебе прожужжала про него, про его портфолио, про то, как я мечтала с ним познакомиться, а ты всё это время был с ним знаком? — Это не так, — отзывается Иван, пытаясь её успокоить, но в голосе нет особого рвения. Его взгляд вновь возвращается к Тиллу и к его ране. Он смотрит мягко, задерживается на крови. С его губ срывается что-то вроде: «Тебе стоит зайти в медпункт, перевязать руку», — но Тилл в замешательстве. Это всё неправильно. Где поддразнивание, где этот злой, самодовольный тяжёлый взгляд в чёрно-красных глазах, где эта ухмылка, которую Тилл всегда пытался стереть своим кулаком? — Я могу пойти с ним, — предлагает девушка. Иван хватает её за плечо и оттаскивает назад, вырывая из личного пространства Тилла, при этом сощурив глаза в её сторону — и вот оно. Это раздражение уже знакомо. Это похоже на того Ивана, которого он помнит. — Прекрати преследовать наших новеньких. Приглашай их нормально. Но слова звучат неправильно. Вежливость выглядит искренней, открытой, мягко-назидательной, словно за ней ничего не кроется. И это — слишком. — Не всем по вкусу, когда их достаёт такая навязчивая старшекурсница, — бросает кто-то рядом — парень, которого Тилл до этого даже не заметил. Волосы девушки взлетают, когда она резко оборачивается и, топнув ногой, с возмущением выкрикивает: — Я тебя слышала! Тилл двигается. Он оставляет троих в коридоре, отводит взгляд; его ноги словно налиты свинцом, но он идёт всё быстрее, и в какой-то момент приходится сдерживаться, чтобы не побежать. Поворачивается к Ивану спиной, увеличивает расстояние между ними, делает вдох и напрочь забывает о валяющихся на полу художественных принадлежностях. Он идёт в медпункт. Там ему перевязывают руку — как и советовал Иван. И только потом Тилл вспоминает про встречу с преподавательницей после обеда — ту самую, перед которой он должен был перетащить все материалы к следующему занятию — и ругается вслух. Медсестра бросает на него неодобрительный взгляд, поэтому он спешно кланяется, извиняясь, и выбегает. Когда Тилл добирается до кабинета, задыхаясь, с холстом подмышкой и кистями в руке, краски и вёдра, которые он должен был принести, уже на месте. Он ставит всё на стол в дальнем углу. — Ты правда упал с лестницы? — реагирует профессорка, окидывая взглядом его потрёпанный вид. Вопрос сбивает с толку. Или, возможно, после того как Тилл сжёг все мозговые клетки на бегу, ему просто нужно пару новых, чтобы сообразить, что происходит. — Всё нормально, — выбирает он как ответ, радуясь возможности не пересказывать происшествие. Затем спрашивает: — А кто всё это принёс? Он понижает голос, чтобы не привлекать внимания немногочисленных студентов, уже сидящих в кабинете, и тех, кто неспешно подтягивается после перемены. Профессорка наблюдает за ним рассеянным взглядом, то время как под её руками шуршат листы — она просматривает тему сегодняшнего урока. — А, это вице-президент студсовета, он только что ушёл. Сказал, что ты задержишься, и попросил передать, чтобы ты поправлялся и был осторожнее в следующий раз. Поправлялся? В следующий раз? — Вице-президент студсовета? — Да, Иван. Сказал, что помогал тебе. Шестерёнки в голове приходят в движение, щёлкают, сцепляются. Он вспоминает другие случаи, когда Иван утверждал, что помогает, но из-за этого Тилл неизменно оказывался в изоляции, — особенно в юности, когда Иван был куда более чудаковатым и даже не пытался это скрывать. Идея, что Иван помогает или желает скорейшего выздоровления, звучит настолько чуждо, что первая мысль, пришедшая в голову Тиллу, — это ложь. Ложь. Подозрение вспыхивает внезапно и тут же становится единственной мыслью. Ну конечно. Конечно, Иван соврал. Конечно, он притворился, что не узнал его. Конечно, он хотел его взбесить. Иван с его безупречной маской — прирождённый мастер обмана. Всё встаёт на свои места. Зная его, он наверняка воспользовался ситуацией, чтобы покрасоваться перед однокурсниками и преподавателем. Возможно, Иван всё тот же ловкий манипулятор, тот, кто виртуозно управляет людьми и событиями ради собственной выгоды. И Тилл не может поверить, что снова попался — сбежал как дурак, пока тот, возможно, просто снова смеялся над ним. Тилл ощущает, как в теле растекается спокойствие. Это знакомо. Такой Иван ему точно по силам. Он ни за что не оставит это просто так.