7. соучастник моей глубочайшей любви

Стук в дверь Ивана — тяжёлый и настойчивый — передаёт всю ту уверенность, которую Тилл лишь делает вид, что чувствует, приехав к нему в квартиру. Он помнит о ней не так уж много: в первый раз, когда пришёл сюда, он балансировал между опьянением и сонливостью и едва дал Ивану шанс предложить ему завтрак на следующее утро, прежде чем согласиться и потащить его в их привычное кафе. Теперь же, когда дверь распахивается, его встречает удивительно расслабленный, домашний Иван — без привычных модных университетских нарядов, а в удобных спортивных штанах и футболке. Одежда не выглядит неряшливо — в ней всё ещё сохраняется налёт лёгкой дороговизны, но Тилл чувствует себя слишком нарядным в своих джинсах с подворотами и хлопковой рубашке на пуговицах. Он машинально приглаживает ткань, даже не замечая этого, стараясь не думать о том, как во рту собирается слюна. Иван, должно быть, улавливает ход его мыслей — в глазах пляшет веселье, явный намёк на то, что ещё ждёт впереди. Но, не говоря ни слова, он вежливо пропускает его внутрь, и Тилла это настораживает, он начинает потеть, заставляя себя выглядеть непринуждённо, рассеянно оглядываясь по сторонам, пока раззувается. Квартира просторная, но без излишеств, с налётом утончённости, не скатывающимся в показную вычурность. Чистые линии и нейтральные тона придают ощущение порядка, но маленькие живые детали не дают ей выглядеть безликой — пиджак, небрежно брошенный на стул, книга на журнальном столике. Из наблюдений его вырывает аппетитный запах. — Вкусно пахнет. Что купил? Иван делает обиженное лицо. — Я готовлю пасту. — Ты готовишь? — Решил, что сделаю что-то попроще, — продолжает Иван, направляясь на кухню. Тилл идёт следом. — Не хотелось случайно тебя отравить на нашем... — он спотыкается на полуслове, прочищает горло, — ...на моём первом ужине для тебя. Грохот сердца и гул в ушах напоминают Тиллу, что он жив, и, похоже, стоит с совершенно идиотским выражением лица. Ошибки в словах от Ивана — вещь редкая, столь же маловероятная, как идеально видимый чёрный мел на чёрном холсте, но заговори он об этом, и на поверхность выплывет скрытое, невыраженное, что пока будет полезнее оставить в тени. Поэтому Тилл решает оставить это удовольствие при себе. В доме тепло, и он занимает руки тем, что закатывает длинные рукава выше локтей. Сбросив лишнюю нервозность, переключается на другую тему, скользя взглядом по расслабленному изгибу плеч Ивана. — Эх, значит, без пафосного ужина из пяти блюд? — шутливо бросает он с ноткой нарочитой храбрости, облокотившись на столешницу, пока Иван помешивает что-то в кастрюле на плите. Иван усмехается, берёт ложку и протягивает Тиллу попробовать. — Что есть, то есть. Но на следующий раз приму к сведению. Тилл пробует соус, довольно мычит и, удивлённо расширив глаза, спрашивает: — А из чего это сделано? — Пассата из томатов, картофель, горох, сыр и несколько видов жареного мяса. Последнее и даёт такой вкус, ведь готовить нужно минимум два часа. — Звучит утомительно, — замечает Тилл, облизывая ложку дочиста. Чёрные, как расплавленный металл, глаза скользят в его сторону. Он чуть ли не давится, опускает ложку и взгляд, чувствуя дрожь. — Ты ведь сам пришёл и потребовал ужин из пяти блюд, Тилл. Туше́. Он фыркает. — Ладно, пожалуй, жаловаться не буду. Но почему, чёрт возьми, ты вообще умеешь это готовить? Ещё и на таком уровне. После многих недель на доставке и полуфабрикатах из супермаркета этот вкус кажется особенно роскошным — словно обещание чего-то ещё более пикантного. В конце концов, это не так уж далеко от изысканного ужина. — Не можешь оставить мне хоть чуточку тайны? — Ладно, не говори мне, болван. Конечно, он не злится по-настоящему. Просто несправедливо, что Иван умудряется обладать невероятным количеством навыков, словно это для него пустяк, и ему так легко впечатлять других людей — и при этом направлять Тилла ровно туда, куда ему нужно, если это часть его замысла. Они входят в лёгкий ритм — Тилл вроде как пытается помогать, но в основном только макает ложку в соус, а Иван предупреждает, что так в итоге они останутся без пасты, но никогда всерьёз не говорит уйти, а его ладони интимно прижимаются к талии Тилла, чтобы мягко отодвинуть его в сторону. Это свидание? Тилл не может перестать думать об этом, мучая свои нервы при каждом случайном касании пальцев, когда они тянутся к одному и тому же прибору, при каждом мгновении заминки, когда он накрывает на стол и его взгляд падает на широкую спину Ивана, пока тот готовит для них еду. Тилл ничего не знает о романтике, кроме историй из книг и того крошечного опыта, что у него был, но если бы ему пришлось дать собственное определение, он бы описал её как момент вроде этого — медленный и интимный, прочный в своей мирной домашности, пугающий своими намёками, хотя бы потому, что Тилл боится, что всё это — только в его голове. Но потом Иван смотрит на него, и в его глазах отражаются те же чувства — хотя и скрытые за решёткой, за которой он их запер. Пока что. «Это точно свидание», — думает он, смеясь чуть громче обычного над одной из безразличных реплик Ивана и чувствуя, как к щекам приливает тепло, когда тот слегка улыбается. Тилл окутан его паутиной, но вместо привычного инстинктивного желания вырваться он замирает в ней и думает о том, каково это — быть любимым Иваном каждый день. Сердце отвечает дикими, сбивчивыми ударами. Предательски шепчет: «Разве он уже тебя не любит?» — и эта мысль имеет тот же вкус, что и вкуснейший соус Ивана. Тиллу просто нужно перестать прятаться и ходить вокруг да около. И он пробует. Пробует флиртовать. Может, и неосознанно, но, откусив, он позволяет себе преувеличенный, хоть и искренний, звук восхищения, заставивший Ивана покачать головой. — Не так уж и вкусно. — Вкусно, — настаивает Тилл. — Честно, я бы даже поцеловал шеф-повара. Он жалеет о словах мгновенно: разум пустеет от паники, лицо краснеет до висков, дальше — до кончиков ушей, и вниз по шее. Желание провалиться сквозь землю, убить себя охватывает его особенно сильно, когда Иван замирает с вилкой на полпути ко рту, а затем выдыхает тихий смешок. — Позволю себе истолковать это буквально. — Ты всегда всё понимаешь по-своему, думай, что хочешь, — бурчит Тилл, запихивая в рот ещё больше пасты, чтобы не ляпнуть что-нибудь ещё более безрассудное. Ужин продолжается, напряжение смягчается до их привычиной перебранки, усиливая вкус того, что приготовил Иван. Позже Тилл предлагает помыть посуду — хотя бы для того, чтобы дать сердцу немного передохнуть от бешеного ритма, что держался весь вечер из-за лица Ивана напротив. Он смывает водой остатки соуса с тарелок, слыша каждый шаг, каждый шорох, каждое движение Ивана — то на кухне, то в гостиной. Он словно гора посреди зимы, с дрожащими и кричащими нервами, и эхом, что катится вниз, чтобы разбудить надвигающуюся лавину. — На столе ещё что-нибудь осталось? — Это последнее. В воду что-то падает с тихим плеском, и тут же рядом — тепло чужого тела. Тилл даже не вздрагивает: он почувствовал, что Иван приближается, и остался стоять по локоть в раковине, полной воды, утонув в ощущении его присутствия. Он велит себе пошевелиться, но запаздывает — и ни одна мышца не слушается, пока Иван так близко. — Посмотрим фильм? — шёпот в ухо, не настолько близко, чтобы звучать откровенно, но достаточно, чтобы Тиллу пришлось буквально заставить свои лёгкие наполниться воздухом. — Д-да, почему бы и нет? — голос предательски срывается. Чёрт. — Какой фильм хочешь? Фильмы. Конечно, Тилл смотрел фильмы... когда-то. Он шарит в памяти в поисках хоть какого-то ответа, но находит только бесполезные названия аниме. — Аниме тоже подойдёт. Тилл оборачивается и смотрит на Ивана, его руки всё ещё в воде. — Ты мысли читаешь? — Почему ты хочешь, чтобы я раскрыл все свои секреты, с помощью которых хочу произвести на тебя впечатление? — Обычно ты просто мучаешь меня своими выходками, — бормочет Тилл, опуская голову и играя пальцами с пузырьками пены. Иван не ведёт себя прямо-таки странно, но под этим чувствуется сдержанное усилие — быть мягче, использовать своё знание границ Тилла, чтобы дать ему почувствовать себя в безопасности, а не дразнить. И от этого Тилл ступает на неизвестную территорию — в хорошем смысле. На плечо что-то тяжело опускается. — Ч-что ты делаешь? Иван скользит лбом по изгибу его шеи, кончиком носа задевает затылок. Он тёплый на ощупь, и Тилл упивается мыслью, что тот, возможно, покраснел. — Сдерживаю себя, чтобы не требовать то, что ты мне пообещал, прямо сейчас. Тилл закатывает глаза, но внутри него разливается тепло, и вода в раковине становится невыносимо горячей. Он хватает наугад какую-то посуду, делая вид, что всё под контролем. — Ты всегда был таким терпеливым? — Для тебя я могу быть каким угодно, Тилл. Тишина кристаллизуется на мгновение, слова оседают на теле мурашками, поднимают волоски на коже. Иван ничего не говорит, только чрезмерно прижимается к нему, прежде чем отпустить. Тилл тихо смеётся, ощущая приятное покалывание, и краем глаза поглядывает на него. — Можем посмотреть Фрирен. Я давно хотел его глянуть. Иван приподнимает бровь, губы едва трогает усмешка, в чёрных глазах блестит тень удивления. — Фрирен, значит? Тилл моет посуду ровными движениями, но короткая пауза на уже чистой тарелке выдаёт его. Он спрашивает небрежно: — А что значит это твоё «значит»? — Ничего, — отвечает Иван уклончиво. — Просто удивлён, что ты так легко это признаёшь. Тилл хмурится, внезапно насторожившись. — ...Признаю что? Чёрные глаза, полные странного веселья, какое-то время внимательно его изучают. И вдруг Иван усмехается и качает головой. — Ты же не знаешь, о чём оно, да? Молчание Тилла — достаточный ответ. Он отводит взгляд, кончики ушей розовеют, а усмешка Ивана становится более явной. — Такой милый. — Заткнись! — возмущается Тилл, случайно забрызгав чуть ли не всю кухню. — Не обязательно знать сюжет, чтобы хотеть посмотреть! — Потому что тебе просто нравится анимация? — И рисовка, — добавляет он, решительно возвращаясь к последней посуде. — Ладно, — соглашается Иван, отходя от него. — Оно на Нетфликсе, кстати, — произносит он с оттенком веселья. — Я найду и включу, пока ты закончишь. Тилл успевает вымыть и вытереть всё содержимое раковины, прежде чем кое-что осознаёт, едва не выронив тарелку. Он что, только что попал в ситуацию Netflix and chill?

***

Самое забавное, что Тилл начинает плакать, как только понимает, куда движется история, — и это явно превосходит все ожидания от их предполагаемого свидания. Становится понятно, почему Иван так забавлялся, когда он предложил этот тайтл: мягкие полутона и сёдзё-атмосфера — любопытное, почти невероятное сочетание, если судить о Тилле со стороны. Через пару секунд он находит Химмеля одновременно невыносимым и обаятельным, но в момент, когда тот умирает, ёрзает на подушке дивана и медленно выдыхает, прикусывая язык. — Уже плачешь? — Нет. Пока нет, но в этой остроумной, сдержанной девочке, живущей свою долгую эльфийскую жизнь и завязывающей связи с людьми, обречёнными покидать её по самой природе вещей, есть что-то невыносимо грустное. Неизбежность её истории так сильно давит на Тилла, что он при первой же возможности придвигается к Ивану, прикрываясь желанием устроиться поудобнее. Иван вовлекает его в препирательства о персонажах, и Тилл всерьёз увлекается, раз за разом обзывая каждое пафосное движение Химмеля, с чем Иван охотно соглашается. — Восемнадцать часов ради одной позы? Фрирен стоило наложить на него заклинание, чтобы он стал уродливым до чёртиков. — Думаю, он просто хотел её впечатлить. К тому же, наверное, он ей тогда уже нравился, иначе бы она так и сделала. В этом есть логика, хотя Тилл не до конца понимает, зачем Химмель вообще влюбился в кого-то настолько оторванного от реальности, и поэтому прямо говорит Ивану об этом. — Потому что Фрирен сияет. Тилл бросает на него взгляд, потом снова смотрит на экран. — Что ты имеешь в виду? По-моему, она вполне обычная и ни о чём не парится. — Это не значит, что у неё нет чувств. — Если не считать того, что она забывает, что у её друзей другая продолжительность жизни? — Она ведь не специально, — возражает Иван. — Просто у неё другое восприятие. У Фрирен добрая душа. Она живёт в собственных мыслях, а когда выходит из них, чтобы поделиться чем-то с миром, её магия прекрасна. Он замирает, обдумывая. Химмель умер, всю жизнь нося в груди тяжесть своей любви, а Фрирен поняла и заплакала об этом только тогда, когда он стал для неё недосягаем. Эта её неосознанность заставляет Тилла хотеть её не любить, но настойчивое осознание их с ней схожести останавливает его на этой лицемерной попытке. Он держит слова Ивана в голове, пока смотрит. Когда на экране появляется сцена с голубыми цветами, Тилл чуть лучше понимает, о чём говорил Иван. Тоска Фрирен и Химмеля была одинаковой — они просто осознали это в разное время и упустили момент. Иван собирает одну из его слёз пальцем, рассматривает её, а потом встречается взглядом с Тиллом. — Ты больше не будешь их облизывать, — тихо бормочет тот. Иван всё-таки облизывает. Тилл позволяет, пока тяжесть, сдавливающая лёгкие, не исчезает, пока груз упущенного времени и слепоты не рассеивается. И когда он решает, что в этой жизни он будет лучше, чем в прошлой, Тилл поворачивает лицо к Ивану. Находит его ждущим, желающим, с притворным дозволением — его губы нежно изгибаются в понимающей улыбке под пристальным взглядом. Ведь они кружили вокруг этого неделями. Они тянутся друг к другу, голоса персонажей растворяются на заднем плане. Иван притягивает его, усаживает рядом, наконец выпуская жадность на волю. Резко тянет на себя, и Тилл теряет равновесие, выпрямляется, ставит колени по обе стороны от Ивана и устраивается к нему на колени — обрушивается на него жадно, с возмущением того, кого лично обидели. «Всегда ли поцелуи такие?», — успевает подумать Тилл. Где бы Иван его ни касался, Тилл чувствует себя будто под напряжением — тяжёлым и невесомым одновременно. Он раскрывается для него с той же силой, с какой Иван давит острым зубом в уголок его губ, жадно выхватывая стон, а звук поцелуев — влажных, облизывающих друг друга губ — звучит эхом для их ушей. Будто все их ссоры, все стычки сплелись в тонкую струну гитары, которая теперь дрожит под пальцами, пока Тилл пытается уловить точные ноты этой мелодии. Шероховатая ткань джинсов неприятно натирает при каждом движении, рука резко тянет его голову вниз за затылок. В ответ Тилл хватает Ивана за волосы, судорожно вдыхая, ощущая, как неизбежно твердеет. Иван берёт его за подбородок, направляя так, как хочет сам, и жадно захватывает его губы, просит прикосновением рук и губ, без слов взывая к Тиллу — властный, но деликатный и чуткий, пока их тела не сходятся грудь к груди, и из обоих не вырывается протяжный стон, когда они, раз за разом, трутся друг о друга, с трудом справляясь с мешающей одеждой. — Снимай, — приказывает Иван, голос становится ниже, в нём проскальзывает нечто обнажённое, проникающее под кожу Тилла, словно электрический разряд. — Тилл, сними это. Рубашка расстёгнута, пальцы уже ловко справились с пуговицами. Она падает на пол, когда Тилл ведёт плечами, опьянев от голоса Ивана, от притяжения, которое тот оказывает, превосходя его собственное смущение. Он позволяет себя заманить, когда Иван откидывается на спинку, но, не найдя встречного движения, когда поцелуй отвергнут насмешливой ухмылкой, останавливается, повиснув в воздухе, охваченный стыдом. Тилл отступает, упираясь ладонями в грудь Ивана, а смущённый, изгиб его губ превращает чёрные радужки, смотрящие на него, в расплавленный сироп. — Можешь трогать сколько хочешь. — ...Идиот. Иван хмыкает, позволяя, провоцируя. За один вдох зрение Тилла плывёт, мир переворачивается. Его спина ударяется о диван. Холод ощущается лишь мгновение — Иван склоняется над ним и вновь крадёт дыхание с его губ с необычайной поспешностью. Дезориентированный, Тилл раздвигает ноги, когда Иван настойчиво прижимается к нему, а затем, придя в себя, мстительно обхватывает его руками и ногами. Как бы они ни кружили вокруг этого, Тилл хочет большего, большего, чем у них уже было, но слов для этого он не находит. Может, они и вовсе не нужны — его тело слишком чутко откликается на провокации Ивана, который спустя мгновение прижимается к нему, будто читает всё то желание, которое Тилл бережно скрывал в тонком кольце бирюзы вокруг расширенных зрачков. Мурашки бегут по коже, когда жадные губы смыкаются на его соске и сосут. Тилл принимает это блаженное удовольствие, разливающийся по всему телу до самых пальцев ног, сжимающихся от напряжения. Ему остаётся только выкрикивать имя Ивана, чтобы излить эти эмоции, и Иван отвечает — царапает зубами ключицу, облизывает его грудь, вычерчивает засосы между рёбрами с безошибочной точностью. Кожа Тилла горит под прикосновениями, пылает на глазах, выдавая его как человека, краснеющего всем телом. — Тилл, — слышится его имя снова, пока он сам неловко срывает с Ивана рубашку. — Я собираюсь к тебе прикоснуться. — Ты уже это делаешь, придурок, — жалуется Тилл, но его голос ломается, хрупкий, словно сухие ветки, не в силах передать раздражение, растворившееся между поцелуями, которыми его засыпают. Он прижимает ладонь к лицу Ивана, сминая щёку; большой палец скользит по влажному подбородку, задевает зуб, скользит по дёснам. Иван низко рычит, урод этакий, захватывает его палец ртом и сосёт — его взгляд поднимается, встречается с глазами Тилла, и по позвоночнику пробегает острая волна возбуждения. — Ты стал твёрже, Тилл? Тебе нравится, когда я вот так сосу твои пальцы? — Хватит так произносить моё имя! — Ты просишь о невозможном, — признаётся Иван у его кожи. Он берёт указательный палец Тилла, впивается зубами в нежную плоть, и Тилл дрожит, высвобождает руку и вновь зарывается в волосы Ивана, притягивая его к себе с непроизвольным, нуждающимся хныканьем — слабый к каждой его извращённой прихоти. Пуговица на джинсах Тилла расстёгивается громким щелчком, за которым следует его дрожащий вздох облегчения, и дальше — утомительная, долгая возня с одеждой — тянуть, стаскивать, сдёргивать, пока они оба не окажутся обнажёнными. Прикусывая нижнюю губу, Тилл сутулится, его глаза скользят вниз по телу Ивана, в то время как тот бросает на пол свои спортивные штаны. Его взгляд останавливается на члене Ивана — длиннее и толще, чем у него самого, — и для неопытного сознания Тилла он кажется олицетворением оружия массового поражения, готового разрушить его зад. «Как, чёрт возьми, я должен это в себя принять?» — паникует он, с трудом отводя взгляд и стараясь не замечать самодовольной ухмылки парня сверху. — Испугался? — Нет, — отвечает он слишком быстро. — Ты такой лгунишка, — усмехается Иван, и Тилл вскрикивает, когда тот подхватывает его на руки, вынуждая Тилла обхватить его талию ногами. Шагая, Иван приникает к его плоти там, где раньше было выжжено клеймо с его именем — благоговейно, словно каннибал, наслаждающийся самым изысканным блюдом. Всё тело Тилла напрягается, ощущение кружит голову, и он зависает где-то между порывом оттолкнуть и желанием никогда больше не двигаться. Холодные простыни. Тилл приподнимается на дрожащих локтях и напрягается, следя за Иваном, который заползает на него и наклоняется, прижимая нос к его щеке, скользя вниз к ключице, глубоко вдыхая. Тилл неуверенно бормочет: — Я мог бы и сам дойти, знаешь? — язык тяжелеет, лишь бы разорвать напряжённую тишину, звенящую между ними. — Знаю. — Больше он ничего не добавляет, но самодовольная искра в его взгляде заставляет Тилла вспыхнуть. Голый Иван, прижатый к нему, сбивает с толку, и всё же именно его вес, вдавливающий Тилла в матрас, удерживает его на земле и позволяет нервам немного успокоиться. Кислород кажется вкуснее, не таким удушающим, лёгкие расширяются, будто бы наполняясь крупицей новой ясности. Тилл скользит подушечками пальцев вверх по спине Ивана, будто пробуя воду, потом вниз — неуверенно, словно экспериментируя. Кожа тёплая на ощупь, шероховатая от бледных старых шрамов — она напрягается, когда Тилл становится смелее и решительно кладёт всю ладонь на лопатку, прежде чем поднять взгляд. Так близко. Невозможность глаз Ивана держит его в плену — нельзя сказать, где радужка встречается с зрачком, пока он не позволит себе рассмотреть каждую мельчайшую деталь; граница теряется в ускользающих красных крупицах, которые грозят поглотить. Его непоколебимый взгляд пригвождает Тилла к кровати, заставляя чувствовать, что в мире, отражённом в этих глазах, нет никого, кроме него. Сбоку раздаётся шуршание. Рука Ивана роется в ящике и достаёт то, что Тилл распознаёт как лубрикант и целую кучу презервативов и... Вау. — Все они... действительно нужны? Пока Иван открывает бутылочку со смазкой и покрывает пальцы вязкой жидкостью, его глаза следят за дрожащей фигурой Тилла, а лёгкие прикосновения ласково уговаривают его левое бедро раздвинуться. — Важно быть готовым ко всему, презервативы могут порваться. Тилл не уверен, что может верить его успокаивающему тону, — когда Иван так смотрит на него и так говорит, никогда не случается ничего хорошего. Его знания о сексе ограничиваются только здравым смыслом и рассказами одноклассников, но Ивану это знать не обязательно. Конечно, тот уже догадывается, что Тилл девственник, и Тилл не считает, что в этом есть что-то постыдное. Что, если он никогда не находил людей достаточно привлекательными, чтобы искать с ними близости? Что, если именно Иван, среди всех, заставил его почувствовать... Влажные подушечки скользят вдоль щели его ягодиц, касаясь входа, и это ощущение пронзает его спину. С губ срывается судорожный вдох, прежде чем он успевает что-либо спросить, и Тилл переключает своё внимание на Ивана и его движения: один палец входит без предупреждения, а вторая ладонь ложится на внутреннюю сторону бедра Тилла, раздвигая его шире. Он понимает, к чему всё идёт — пробовал вводить пальцы лишь однажды, ещё до встречи с Иваном, ведомый странным интересом к тому, как происходит половой акт между двумя мужчинами. Но пальцы Ивана толще его собственных, ощущение куда более яркие и интенсивные, чем когда Тилл делал это сам. К тому же у него не было рядом подтянутого, широкоплечего чудака, нависшего над ним в беззастенчиво обнажённом виде и сверлящего его взглядом, с явным намерением уловить каждую его реакцию, так что сейчас впечатление... ошеломляюще иное. Тилл прячется под своей рукой, жар распространяется от лица к шее и плечам, напряжённые бёдра то и дело подрагивают в такт движениям пальца, скользящему всё дальше, всё глубже, к которому вскоре присоединяется ещё один. Он мотает головой, запрокидывает её, бормочет отчаянные просьбы, надеясь, что для ушей Ивана они окажутся неразборчивыми бормотанием. Тилл выгибается назад с долгим, горловым стоном, рука падает вдоль тела, когда Иван находит его простату с раздражающей точностью — удовольствие намного острее, чем смутная память о его неуклюжей, затянувшейся попытке — и давит на неё, вставляет ещё один палец, пользуясь тем, что отверстие Тилла становится всё податливее. В голосе Ивана проскальзывает жадная, едва сдерживаемая жажда, срывающая дыхание, когда он спрашивает: — Ты уже ласкал себя пальцами раньше? Тилл задыхается на имени Ивана, пальцы ног сводит судорогой, он перехватывает его запястье между бёдер, намереваясь обматерить его — но вместо этого лишь сильнее насаживается на пальцы, на мгновение теряя контроль. — Я... — Ты..? — Иван разводит пальцы, давит на стенки его входа, упиваясь хриплыми стонами, вырывающиеся из Тилла, пока его губы блуждают по каждому доступному кусочку кожи. — То, как ты оседлал мои пальцы, указывает на то, что ты уже делал это раньше. — Тебе... обязательно столько говорить? Бирюзовые глаза вспыхивают желанием ощутить Ивана так близко, как только возможно, закричать, что он жаждет быть заполненным, что все эти дни и недели напряжения свели его с ума от нетерпения, но Тилл не может так легко произнести такие слова, не может растоптать свою гордость тем, что Иван с удовольствием бы послушал. Это схватка характеров: Иван, напряжённый и твёрдый, нависает над его талией и пахом; Тилл беспорядочно извивается под ним, вцепившись ладонями в простыню, губы в крови — ему всё хуже удаётся сдерживать стоны. — Можешь уже, блять, продолжить... Губы обхватывают сосок в тот же миг, когда Иван скручивает пальцы. Тилл вскрикивает — до неприличия громко, глаза краснеют и блестят от слёз, а Иван открыто наслаждается этим видом. — Я не могу рисковать и причинить тебе боль в наш первый раз, — дразнится он, губы скользят по внутренней поверхности бедра Тилла, лижут чувствительную кожу, слегка стискивают зубами, чтобы ощутить дрожь, пробегающую по ногам Тилла, прежде чем прикусить. — Наверное, у тебя никогда не было ничего больше пальцев, так что я должен быть более аккуратным. — Да пошёл ты! Я в порядке, — упрямо твердит он, намеренно не слыша слов «в первый раз». Он не может смириться с тем, что его голос звучит таким сорванным, что тело вспыхивает от одних только пальцев Ивана, что нервы загораются от каждого дразнящего движения. Ещё один выверенный толчок — теперь уже тремя пальцами — заставляет его извиваться, бёдра рефлекторно сжимаются вокруг запястья и головы Ивана. Иван вдавливает клыки в его кожу, затем выдыхает на отмеченное зубами место, подчиняясь прихотям Тилла, чувствуя себя совершенно естественно в тисках его ног, всё ещё погружённый в него до самых костяшек. Он почти вынимает пальцы, затем с мучительной медлительностью снова вводит их внутрь, растягивая его в невыносимом ритме. — Тебе не нужно смущаться, — шепчет он с резкой ноткой в голосе, свободной рукой рассеянно чертя узоры на бедре Тилла, поднимаясь выше, прямо к линии его челюсти. — Я бы хотел запереть тебя в этом состоянии навечно. Тилл всхлипывает, прежде чем успевает сдержаться, затем резко поворачивает голову и впивается зубами в основание ладони Ивана. Чёрные глаза наливаются красным и каким-то образом темнеют ещё сильнее; его укус становится приглашением, которому Иван не может противиться. Движение, шорох простыней — и презерватив мягко касается его ладони. — Надень его на меня, — произносит Иван с отчаянным нетерпением. Тилл делает глубокий вдох, голова тяжелая, он приподнимается и останавливает взгляд на его члене. Облизывает губы и едва не ругается вслух, заметив, как дрожат пальцы, когда он протягивает руку. Но не останавливается. Он натягивает презерватив, ногти раз за разом цепляются, мешая его раскатать. Иван смотрит на него, ладони лежат на напряжённых бёдрах, он не двигается — даже не пытается помочь. — Мне ещё многому нужно тебя научить. Разумеется, этот ублюдок наслаждается его мучениями. — Ты мог бы и помочь, — цедит Тилл сквозь зубы, чувствуя, как его переполняют раздражение и возбуждение одновременно, но Иван молчит, и Тилл не находит в себе смелости тотчас же встретиться с его взглядом. Время тянется и стекает по его спине, словно пот, прежде чем ему наконец-то удаётся надеть презерватив на член Ивана. Когда он поднимает голову, обсидиановые глаза вспыхивают — Иван резко притягивает его ближе, прижимает к постели. Его, похоже, возбуждают неумелые руки Тилла, и тот не понимает, что ему чувствовать — унижение или признательность. Ладонь скользит под его коленом, сгибает его, отчего их тела соприкасаются ещё плотнее, и Тилл ощущает это: нечто куда более толстое, чем пальцы, давит на вход, Иван скользит своим членом вдоль него с дразнящей настойчивостью. Дыхание сбивается, он инстинктивно сжимается, пока Иван не успокаивает его мягким прикосновением. — Тилл, — шепчет Иван, голос такой напряжённый и интимный, что проникает под кожу, словно лаская. — Расслабься, иначе будет больнее. Тилл пытается — вдыхает мускусный запах Ивана, жадно тянется к его губам, позволяет телу расслабиться ровно настолько, чтобы Иван смог войти, — медленно и намеренно, дюйм за дюймом, заполняя его так, что воздух вырывается из лёгких. Растяжение острое, влажное, почти болезненное и подавляющее ощущением заполненности — Тилл всхлипывает, он беспомощно впивается ногтями в простыни, в руки и лопатки Ивана, в то, до чего может дотянуться, чтобы заземлиться. — Тилл, — повторяет Иван, голос натянут. Его пальцы вонзаются в бёдра Тилла, дрожь пробегает по вспотевшей коже. Потом он замирает, войдя до упора. — Ты ощущаешься так... — он прерывается, чёрные глаза затягиваются бездонной тьмой невысказанных слов. Взгляд Ивана, ошарашенный и упивающийся разбитым выражением лица своего возлюбленного, скользит вниз — туда, где его член растягивает Тилла, — и, похоже, впервые ему нечего сказать. Тилл зажмуривается, заставляя себя привыкнуть к чуждому ощущению, теряясь в том, как Иван заполняет его. Тот скользит носом вдоль его челюсти, прижимается к коже под ухом в долгом целомудренном поцелуе, и по телу Тилла пробегает дрожь. Эта нежность странно противоречит тому, как напряжено его тело в редком проявлении сдержанности. — Это... слишком? В других обстоятельствах это выглядело бы пугающе. Но сейчас сердце Тилла тает, и он качает головой, дыхание сбивчивое, но глубокое. Он не настолько слаб. — Нет, просто... Дай мне секунду. Из груди Ивана вырывается низкий, довольный вздох, наполненный намерением, он доносится до ушей Тилла, обдаёт его мочку жарким дыханием. Иван выходит лишь на миг и медленно входит снова — и Тилл с шипением выдыхает от неожиданности, запрокидывает голову на подушку, приоткрывает рот. — Ублюдок! Я же сказал... — Секунду. И я подождал. — Ты просто ужасен! — Руки обвиваются вокруг плеч Ивана из-под его подмышек, дыхание сбивается от его натиска. Тилла пугает то, что он не может найти в себе желания оттолкнуть его. Вместо этого он тянет Ивана вниз — одновременно и требуя, и сдаваясь. — Двигайся медленно, пока я тебя не прикончил. Иван усмехается, снова накрывает его губы, и всё, что остаётся Тиллу, — лишь зашипеть от обжигающего трения. Тот вытаскивает член лишь для того, чтобы вогнать обратно с доводящий до безумия точностью, явно наслаждаясь тем, как Тилл дёргается, как позволяет сорваться с губ коротким, сбивчивым стонам. Выражение его лица открыто, а коварный, красноватый блеск в глазах ясно показывает Тиллу, насколько сильно он наслаждается происходящим. — Знаешь, как потрясающе ты выглядишь, когда вот так раскрыт подо мной и весь течёшь? Тилл едва улавливает грубые слова, слишком поглощённый жаром, безжалостными, пьянящими толчками. Но когда Иван резко входит до конца и замирает, ожидая ответа, он сдавленно выдыхает: — Да иди ты нахуй со своими бреднями! Плечи Ивана вздрагивают от беззвучного смеха, грудь дрожит — и тут же его ладонь смыкается вокруг члена Тилла. Медленно, круговым движением он проводит по головке, и из горла Тилла вырывается крик, прежде чем тот успевает его сдержать. — Это ведь не я сжимаюсь на чужом члене в ответ на... возбуждающие слова. — голос Ивана пропитан греховным весельем. Он снова двигается — медленно вращает бёдрами, растягивая движение до безумия. — Я знаю, ч-то такое грязные разговоры, урод, — голос Тилла срывается на хриплом выдохе, он зажимает рот тыльной стороной руки, отчаянно стараясь сдержать стоны. Другая рука сама собой скользит по телу, цепляется за бока Ивана — пальцы вдавливаются, оставляя красные полосы на разгорячённой коже, пока его самообладание рвётся по швам с каждым вдохом. Но всё равно под кожей горит жгучий, едкий стыд, даже несмотря на то, что жар, скопившийся в его паху, вот-вот выплеснется наружу. Он поднимает взгляд. Иван смотрит на него немигающими, широко раскрытыми глазами, в котором смешаны восхищение и жажда, — будто он хочет выжечь в памяти образ Тилла. И всё же он кажется потерянным: отвисшая челюсть, ресницы вздрагивают и опускаются, словно из головы выбило все мысли. В том, как Иван теряется в захлестнувшем его удовольствии, есть что-то сводящее с ума — словно удар под дых, словно огенный зуд под кожей. Всё ещё самодовольный и запыхавшийся, Иван всё сильнее теряет контроль: двигает бёдрами, наклоняется, слизывает слюну с губ Тилла, и тут же захватывает его рот в поцелуе. Их дыхания смешиваются, когда Иван шепчет: — Ты уже близко. Ритм нарастает, шлепки тел и рваные выдохи становятся грязнее, влажнее, отчаяннее. Иван прижимает колени Тилла к груди, практически сложив его пополам, прежде чем сменить угол проникновения. — Ах! Резкий, точный толчок пробегает электричеством по позвоночнику Тилла, заставляет его взметнуть ногами, а перед глазами плывёт раскалённое добела марево, пока Иван снова и снова вбивается в одну и ту же точку. Голова Тилла откидывается назад, обнажая горло — и губы Ивана тут же оказываются там, оставляя отметины, язык скользит по раскалённой коже, словно он намеревается вписать себя в каждый её сантиметр. — Иван, — сдавленно выдыхает Тилл, забыв про всякое сопротивление. Имя срывается с губ, словно что-то священное, вырванное из самых глубин его души. — Я... Блять, прошу... — никакой связной мысли, и Иван лишь стонет в ответ, толкаясь всё сильнее. Бёдра Тилла дрожат, и он знает, что Иван смотрит на него, наверняка запоминая, как он распадается на части, чтобы потом ему припомнить. Он притягивает Ивана так близко, что их дыхания смешиваются, глаза вспыхивают при виде румянца, обжигающего лицо Ивана, и чёрного оттенка глаз, пожирающих его. Огонь в животе сворачивается в мучительную, невыносимую спираль, движения Ивана становятся намеренными: он толкается глубже, упираясь в точку, от которой у Тилла темнеет в глазах. Это слишком. Он вскрикивает, тело напрягается до предела и тут же рассыпается, оргазм обрушивается на него горячей, ослепляющей волной. Бёдра дрожат, дыхание вырывается в жалобном крике, а он сжимает Ивана так, что тот ругается сквозь зубы, вцепившись в Тилла, будто тот может исчезнуть. Смутно, на краю сознания, Тилл замечает, что Иван выходит из него, потом голова кружится, мир переворачивается, и он оказывается на животе. Иван тянет его бёдра вверх — и входит в Тилла снова. — Ах! Иван делает серию неглубоких толчков, скользя в чрезмерно чувствительное, влажное тепло его тела, проталкиваясь дальше за пределы того, что, как казалось Тиллу, он способен вынести. — Подожди, — Тилл цепляется за подушку с надломленной, истощённой мольбой. — Дай передохнуть, дай мне... Шёпот извинений горячим дыханием касается его уха. — Чувствуешь, как крепко ты меня сжимаешь? Я просто не могу отодвинуться дальше. — Это больше похоже на тихий смешок, мягко коснувшийся Тилла, словно поцелуй, когда Иван погружается глубже. Тилл непроизвольно подаётся навстречу его толчкам, утыкаясь лицом в одеяло. — Я тебя кастрирую, — невнятно бормочет он, тщетно пытаясь стиснуть зубы. — Будешь ходить со мной в спортзал. У тебя совсем нет выносливости. Шипя от злости, Тилл вслепую отмахивается от Ивана за спиной. — Да это у тебя выносливость как у извращенца. Он, наверное, должен был ожидать чего-то подобного, но никогда по-настоящему не пытался представить свой первый раз с Иваном — лишь знал, что это случится, и скоро, если вспомнить, какими нетерпеливыми они оба были во время экзаменов. К тому же, та единственная близость, что у них была, какой бы внезапной и ошеломляющей она ни оказалась, была слишком далека от... того, что происходит сейчас. Тилл ощущает, как его тело сдаётся Ивану, предательская плоть, поющая от жажды, несмотря на все логические возражения. — Я буду нежным, — выдыхает тот, и в этом слышится явная ложь. Необъяснимо, но Иван снова отстраняется от него в каком-то исступлении — ноги Тилла дрожат, словно неокрепшие крылья птенца, не выдерживают его вес, и он рушится на постель безо всякой грации. — Или ты и вправду хочешь остановиться? Тилл приоткрывает рот, вбирая в себя сладкий воздух, но не издаёт ни звука. Груз, мешающий ему пошевелиться как следует, остаётся, но отсутствие настойчивых прикосновений Ивана не приносит ни облегчения, ни покоя. Внутри Тилла гудит электричество, крошечные разряды покалывают все места, отмеченные Иваном, моля о новых прикосновениях, о свежих синяках. — Ну? Хочешь, чтобы я остановился? — насмешка скользит по его мочке, единственной точке их соприкосновения, и Тилл стонет, качая головой. В попытке слегка обернуться, чтобы увидеть Ивана, Тилл ощущает опасное головокружение, его руки и ноги становятся ватными, а лёгкие наполняются воздухом лишь наполовину из-за неудобного положения. Он едва не теряет самообладание, когда влажная, до боли знакомая теплотa рта Ивана касается его раскрытого входа, и на мгновение Тилла захлёстывает внезапный прилив энергии — он пытается отстраниться.. — Ч-что ты... — Это называется римминг, — выдыхает Иван прямо на его чувствительный край, и Тилл непроизвольно сжимается вокруг пустоты при каждом слове. — Оральная стимуляция ануса. Довольно приятная штука, насколько я слышал. Какого чёрта. Ему обязательно превращаться в энциклопедию посреди секса? Он хоть понимает, насколько нелепо звучит, разбрасываясь терминами, пока Тилл лежит с задранным задом, размазывая свою сперму по всей кровати? — Не надо. — Но в это даже он сам бы не поверил. — Разве тебе не противно? — Я умирал от желания сделать это с тобой, — признается Иван, и это, как ничто другое из того, что они делали за последнюю вечность, заставляет румяный оттенок его кожи превратиться в огненно-красный. — Я же говорил: тебе нужно наслаждаться своим первым разом, но было бы жаль, если бы ты ничему не научился. — Кончик его языка проскальзывает внутрь, входя без труда, когда тугость сдаётся, жадно впуская его, втягивая всё глубже. Тилл всхлипывает, бёдра преследуют эти ощущения — почти неистово. Его голос, выкрикивающий имя Ивана, звучит как предостерегающая мольба, когда палец проникает внутрь вместе с языком. Влажные движения скользят по обострённым нервам с непристойным усердием, а Иван стонет, будто Тилл — это изысканное лакомство, которое он собирается пожирать клеточка за клеточкой, смакуя его изнутри. Его язык извивается в безумных круговых движениях, мягкий и настойчивый, вновь и вновь прорываясь внутрь, словно он старается трахнуть его одним только своим ртом. Под щекой Тилла на подушке расползается тёмное влажное пятно. Дыхание хриплое, ногти бессильно скребут простыни, пытаясь обрести опору, которую он никак не может найти. На него накатывает новая волна — мягче, медленнее, как раскалённая лава, протискивающаяся внутрь с каждым движением. Но член Тилла необъяснимым образом всё ещё твёрд и течёт, лишая его веры в то, что он только что испытал очередной оргазм. Он качается, приглушеный полустон тонет в изорванной ткани подушки. В этот момент Иван мягкими, ласкающими касаниями подчиняет его измученные, непослушные руки и ноги, вновь переворачивает на спину и поднимает колени. Затем наваливается, упираясь руками в его щиколотки, и погружается в него снова. У Тилла едва хватает сил прогнуться навстречу — его тело принимает вторжение без малейшего сопротивления. Широкие ладони ложатся на сгиб между бёдрами и талией, прижимая Тилла, чтобы сделать его идеальным обрамлением для Ивана. Вырвавшийся из груди Тилла вздох звучит жалобно; в голове только Иван и его чудовищный член, разрывающий его на части, не оставляя ни минуты на передышку, ни секунды на мысль. И несмотря на недостаток честности перед самим собой, нельзя отрицать, что эта невыносимая, удушающая тяжесть полноты желания Ивана — именно то, чего жаждет Тилл. Метаясь под ним, Тилл хватает Ивана за всё, до чего может дотянуться, тянет его вниз — хочет поцелуя так сильно, что в какой-то неопределённый момент, когда ему совсем не удаётся заставить Ивана сдвинуться с места, он, вероятно, просит об этом. Потому что алые губы наконец обрушиваются на его, яростно вгрызаясь в нижнюю губу Тилла, и его глаза тут же наполняются слезами. Тело дёргается, в паху вспыхивает искра электрического тока, и он снова кончает, извергаясь в липкое месиво, уже окрасившее его живот. Иван трахает его сквозь оргазм, ускоряя и без того бешеный ритм. Это жжёт и изнуряет, всё тело Тилла ощущается оголённым нервом, ему нужен перерыв, чтобы перевести дыхание, дать плоти содрогнуться в остаточных толчках и снова обрести покой. Но Иван снова отстраняется и вонзается в него — безумец без своей безупречной маски, — заставляя Тилла встречать напор его бёдер — раз, потом другой, третий. Он кончает внутри Тилла, гнездясь в его теле, которое успел вылепить под себя всего за один раз. Толкается в последний раз, проникая так глубоко, как только может, прежде чем замереть с протяжным стоном. Тилл остро ощущает дрожь Ивана над собой, его лицо, уткнувшееся в изгиб шеи, и тяжесть, пригвождающую его к матрасу — чувствует, как Иван проникает глубже, в саму глубину костного мозга, в уплотнение его костей, туда, где его не увидеть, но Тилл ясно понимает: Иван уже никогда не сможет уйти. Его жадность пустила в нём корни, как вирус, потому что она пульсирует в гулкой полости груди и заставляет Тилла притягивать Ивана ближе, обнимать из последних сил. Между ними нет и миллиметра пространства — лишь тепло, удерживающее обоих в медленном падении, возвращающем с вершины. Тело Тилла всё ещё гудит, остаточные толчки наслаждения и хриплая боль от перенасыщения расходятся по нему пульсирующими волнами. Иван заключён в его руках и ногах в бессознательном, спазматическом объятии. — Ублюдок, — хрипит Тилл, сердце гулко колотится в груди. Ладони ложатся на грудь Ивана, пытаясь оттолкнуть, но это неловкая и бесполезная попытка. Иван не шевелится. И не собирается. Вместо этого сильные руки вновь обхватывают его, толкают в бёдра — и губы Тилла приоткрываются, когда он чувствует, как Иван толкается в его нутро. Почему, чёрт возьми, он всё ещё твёрдый? Разве он не должен был упасть? — Тилл. — Мх... — Тилл. — Что? — бормочет он, щекой уткнувшись в бицепс Ивана. В его объятиях есть благоговение, в этой непреклонной силе, удерживающей Тилла на матрасе. Их дыхания смешиваются у самых губ — без ритма, лишь сбивчивые выдохи скользят по тонкому слою пота на шее и ключицах, перемешиваясь с их запахами в одурманённом восприятии. Иван смотрит на него какое-то время, и красный отблеск в этих глазах не спутаешь ни с чем. — Иван? — с тревогой спрашивает Тилл в ответ на молчание. Он что-то сделал не так? Спросить он не успевает. Иван осыпает его поцелуями — в лоб, в скулу, в кончик носа, в подбородок. Опускается ниже: обжигающе горячие, нежные губы ложатся на пульсирующую жилку на шее, на линию ключицы, на грудную кость. Тилл уже откликается — дыхание сбивается, ладонь шарит по плечу Ивана, но тот остаётся там, неподвижный, вдыхает его запах, прижимаясь носом к коже. С затаённой нерешительностью Тилл запускает пальцы в его волосы — такие мягкие на ощупь. Чувствует лёгкий толчок члена Ивана внутри себя, когда ласкает его затылок, царапает кожу головы осторожными ногтями, слегка массируя, и напряжение тает под его пальцами, дыхание Ивана слегка перехватывает — на этот раз не от напряжения, а от чего-то едва уловимого, обнажённого. Тилла посещает абсурдная мысль, что Иван вполне способен на второй раз — и это пугающая перспектива, учитывая, насколько он сейчас вымотан. Итак. Он только что переспал с Иваном. Сюрреальность происходящего ещё не дошла до него, но пока утихает оцепеняющий, всепоглощающий эффект от множества оргазмов, что он испытал, и синапсы Тилла медленно запускаются заново, — осознание возвращается, и застывает в его мечтальной улыбке. А мозг лишь повторяет одно и то же по кругу — «вау», снова и снова. Он старается не выдать себя под пытливым, глупым взглядом Ивана, но чувствует смущение слишком остро — всё-таки это был его первый раз. Он ведь даже ничего не сделал, просто... лежал и принимал всё, что Иван на него обрушил. Обрушил, — будто Тилл не корчился в абсолютном блаженстве каждую секунду. Стоит лишь вспомнить сосредоточенное лицо Ивана, вероятно запоминавшего каждую его неприлично громкую, безудержную реакцию, как Тилла окатывает волна смущения. Его собственные стоны всё ещё отдаются в голове, и ему хочется спрятаться. — Да, ты был довольно громким, — нос Ивана скользит по его носу, мягко привлекая взгляд к чёрным радужкам, полным восторга в нарушенной тишине их близости. Тилл стонет, вспыхнув до кончиков ушей при таком напоминании, и пытается повернуться к нему спиной — но шипит, когда ноющая боль в заднице напоминает, что они всё ещё соединены. Иван довольно мурлычет: — Не двигайся, а то будет больно. — Ты мог бы вынуть свой член из моей задницы и решить все мои проблемы. — Мне нравится быть твоей проблемой. Тилл фыркнул, пряча смешок в подушке. — Как будто я не знаю. — Спи здесь этой ночью, — шёпот скользит прямо по его коже, и та тут же заливается розовым. Иван покусывает его висок — пот Тилла остаётся на его губах и языке, — зубами терзает черты его лица, пока Тилл не фыркает и не отдёргивает голову. — Ты думал, я буду спать на диване? — Я имел в виду здесь. У меня дома. — Я знаю, идиот, — невысказанное согласие, которое разрешает все возможные споры. В нём Тилл видит очевидный вывод, но его предательские, сеющие сомнение мысли требуют искать подтверждения — чего-то, чем сердце сможет питаться наедине, скрытое от испытующего, дразнящего взгляда Ивана. Этот грызущий комок в животе мешает ему ответить в привычно язвительной манере — их телесная близость, должно быть, достаточно размягчила Тилла, что, если бы он попытался заставить мозг работать, из уст его сорвались бы лишь невнятные ругательства — полная противоположность тому, что он хотел бы выразить. К сожалению, у него нет врождённого таланта к притворству, как у Ивана. Вскоре становится очевидно, что его что-то гложет. — Тилл. В одно мгновение Иван приподнимается, упираясь локтями в матрас, чтобы взглянуть на него сверху. Тилл замирает, но не отстраняется — слишком уставший и уютно устроившийся под его теплом, чтобы даже попытаться. Он втайне наслаждается этим ощущением — будто его заземлили, и даже бегущие мысли не могут утащить его в привычную паранойю. Он лишь отводит взгляд, сердце гулко колотится в груди. — Что? — Удели мне немного внимания. — Ты буквально застрял во мне. — Я хочу сделать это ещё раз. — Но Иван всё же милосердно выходит из него, избавляется от использованного презерватива, покидает укрытие тела Тилла, и тот едва сдерживает стон от скольжения, от внезапной пульсирующей пустоты. Игнорировать тот факт, что Иван снова наполовину твёрд и упирается в его бедро, невозможно. — Жадный придурок, — выдыхает Тилл. — Ты только что выжал меня досуха. Не у всех твоё чёртово выносливое тело. Он пытается метнуть сердитый взгляд, наверняка безуспешно — скорее выглядит капризно, будто слегка пьяный. В общем он, должно быть, выглядит ужасно, но в глазах Ивана всё то же искреннее обожание, не прикрытое ничем. Это сводит с ума. — Посмотри на меня? Тилл и так смотрит, поэтому просьба кажется странной — его бирюзовые глаза мельтешат, неловко избегая прямого взгляда. Но Иван и без того знает: он слушает, — об этом говорит напряжённость тела под ним, его настороженная чуткость. — Я хочу кое-что спросить, — начинает он. Тилл сглатывает, его дыхание сбивается. — У меня есть несколько версий одного и того же вопроса, каждая с аргументами, почему тебе стоило бы согласиться, чтобы опровергнуть возможные возражения... но... Во взгляде Ивана проступают тени — сомнения царапают его уверенность в этой мгновенной слабости, лаская нервы Тилла, успокаивая его застывшие конечности, заставляя снова обнять его, как он делал уже десятки раз за этот час. В этом есть и облегчение — зыбкий статус их отношений — возможно, именно эту тему Иван собирается затронуть, — тяжесть, которую Тилл рад больше не нести в одиночку. Знает ли Иван, что под грубой оболочкой Тилл романтик в глубине души и жаждет большего, чем может дать одна только физическая близость? А если не знает... может быть, впервые Тилл сможет просто сказать это сам. — Я умру раньше, чем ты доберёшься до конца своей речи, — бормочет он резко. Всё это — всё ещё слишком, слишком прямое приглашение. Тилл трёт глаза дрожащими руками и почти умоляет: — Просто... просто скажи это. Губы касаются его ладони, нос утыкается в пальцы. Сердце Тилла сжимается просто невыносимо, бьётся в предвкушении, готовое раскрыться навстречу Ивану. — Хочешь, чтобы я спросил официально, вежливо или более непринуждённо и... — Иван, ради всего святого, я ведь в любом случае скажу «да», так что может просто спросишь? Иван смотрит на него, становясь всё серьёзнее, надавливая чуть сильнее. — В тот день, когда мы выпустились из сада, я пожалел, что не попытался сильнее. Я отдал слишком много власти своим убеждениям, вместо того чтобы слушать инстинкты и чувства. — Ему открывается редкое зрелище: Иван, такой живой и пылкий. Ночь в его глазах поглощает Тилла целиком, каждая красноватая искорка рассказывает о сожалении, вине и желании, куда глубже, чем простое влечение. — Эта новая жизнь означает, что я могу обманом избавиться от своих сожалений, но я не настолько порядочен, чтобы отказаться воспользоваться этим шансом. — Его пальцы касаются запястья Тилла, где бешено бьётся пульс. — Я больше не стану снова тратить её на то, чтобы притворяться, будто ты мне не нужен. Тилл не убирает руку. Можно быть уверенным в Иване: он признаётся именно в тот момент, когда Тилл может только лежать и принимать это, — после секса, когда член Ивана вымазан спермой Тилла, собравшейся на животе, а его волосы растрёпаны от резких рывков. Он щурится, глаза влажные и немного опущенные, но всё ещё передающие настороженность и переживания. — Тебе придётся попрощаться со своими... похождениями по кампусу. Неважно, насколько прогрессивен Тилл, его сердце слишком мало, чтобы делиться этим — мысль о том, что Иван будет делать то же самое с кем-то ещё, пусть даже мимоходом, сеет в нём ярость, которую он не может выразить словами. Разве Иван вообще мог бы ему изменять? Весьма маловероятно, учитывая, насколько он привязан к нему и одержим, но комментарий срывается у него из уст, прежде чем он успевает сдержаться, — просто язык слишком развязан. Иван приподнимает бровь. — Похождения? — Очевидно, людям слишком нравится обсуждать, насколько ты хорош в постели. Иван усмехается. — Я ничего такого и не ожидал, но спасибо за комплимент и за внезапную демонстрацию собственничества. Тилл ворчит, отворачиваясь от его улыбающихся губ: — Перестань ухмыляться, как маньяк, и не обольщайся. Я не ревную. — Я не особо люблю эту современную тенденцию стремиться к физической и эмоциональной автономии в отношениях. Если мой парень ревнует, я буду только счастлив, что он показывает меня всем вокруг, как свой трофей. Может, Тиллу стоило промолчать, но само слово «парень» сметает его тревоги и скрепляет их связь. Картинка, которую Иван поселил в его голове, одновременно будоражит и ужасает, и он ёрзает под его весом. — А нельзя просто... ну, я не знаю, ходить на свидания, как нормальные люди? — Конечно. Тилл смотрит на него сквозь щели между пальцев. Иван снова выглядит немного ошеломлённым, словно Тилл сказал что-то странное или неожиданное, и он тщетно пытается скрыть, что это произвело на него впечатление. Эти маленькие изменения в выражении его лица теперь почему-то легче заметить — возможно, потому что Тилл наконец понимает, на что обращать внимание: на складку у уголка глаза, на смягчённую линию рта и глаз, когда Иван более непринуждённый, а не надевает на своё лицо идеальную маску, словно из учебника по эмоциям. Иван выглядит немного ошарашенным, невинно довольным. Тилл старается запечатлеть всё это в памяти, чтобы потом нарисовать, — а пока нетерпеливо сводит их губы вместе с облегчённым стоном, на мгновение неловко сталкиваясь зубами. Иван жадно вгрызается в его приоткрытые губы, очерчивает их, дразнит Тилла, пока тот не заскулит и не притянет Ивана ближе, осмелевший от крови, бушующей в жилах, опьянённый счастьем, что разливается в груди, пускает корни, словно росток, и пронизывает каждый уголок его тела. — Тилл, Тилл, покажешь мне, как ты ласкаешь себя пальцами? — В твоих мечтах! Похоть никогда не играла значительной роли в жизни Тилла, но в объятиях Ивана она захватывает его тело, влечёт в омут наслаждения и жажды столь сильных, что он тает и тонет в них. Он останавливает взгляд на куче разбросанных презервативов возле себя и сразу понимает, зачем Иван положил туда: предчувствовал, что они не смогут остановиться, не смогут перестать прикасаться друг к другу. «Презервативы рвутся, ага, конечно», — думает Тилл в истеричном смешке. И всё же он принимает это — жадно, целиком, слышит клятвы верности и преданности, которую Иван шепчет прямо на его губах, — и столь же свирепо обещает то же самое в ответ. Вероятно, им суждено вечно сражаться вот так — вырывая стоны и вцепляясь друг в друга до последнего дыхания, яростно, пока тени прошлого не отступят и им не будет даровано облегчение, пока их объятия не станут мягче и не обратятся в поиск покоя. Всё повторится снова и снова — в этой любви, что наконец принадлежит им и которую уже никто не сможет отнять.

***

В первый день спортивных соревнований столовая забита студентами в форме — они готовы часами потеть под солнцем, бегая ради чести своего факультета. Тиллу это кажется забавным, но потом он ловит себя на мысли: ведь он делает что-то похожее на сцене, гоняясь за кайфом от аккордов и риффов — только уже не ради факультета, а ради себя. И голос, что шепчет ему эту мысль, звучит подозрительно похоже на Ивана. — Мой забег через час, — тот самый голос обрывает его мысли, постукивая пальцами по его подносу. Они сидят друг напротив друга, рядом Суа и ещё несколько членов студсовета. Хейли отдыхает после помощи с организацией, а Рэй, как и Тилл, не считает физические подвиги своим призванием. Сам факт, что им приходится смотреть на соревнования, уже пытка, и участвовать совсем не обязательно. — У тебя есть энергетик? — спрашивает Тилл, явно намекая на низкое давление Ивана, протыкая вилкой кусок жареного мяса. — Ты написал мне утром, и я свято следую твоей воле. — Хорошо, — кивает он, довольный. — Я не собираюсь тащить твою задницу в медпункт, если ты вдруг упадёшь в обморок. В ответ на это на лице Ивана расползается улыбка Чеширского кота. — У меня хватит сил справиться с обычным забегом, ты как никто другой должен это понимать. Тиллу приходится приложить все усилия, чтобы не покраснеть под растерянно-любопытными взглядами остальных за столом. Оказывается, он может спокойно пережить пару дней с качками без футболок и девушками в откровенной спортивной форме, но вид Ивана, отпускающего пошлые шутки в простой футболке и свободных шортах цвета факультета, сбивает его с толку. Особенно если учесть, что с тех пор, как они начали заниматься сексом несколько недель назад, либидо Тилла просто зашкаливает, что вынуждает его чаще соглашаться на настойчивые приглашения Ивана зайти к нему в гости, чем противиться им. — Надеюсь, ты запнёшься о шнурки и сдохнешь. — Твоя еда остывает, — одновременно напоминает Иван. Он наклоняется, выхватывает у него вилку и — к полному ужасу Тилла — пытается покормить его прямо на глазах у всего стола. «Да что там, на глазах у всей столовой», — думает Тилл в панике, не в силах оторвать взгляд от лица, которое ему так и хочется ударить. Это преднамеренный жест, своеобразное заявление о том, что он принадлежит Ивану, — и оно эффективнее, чем любое прямое объявление о статусе их отношений. Тилл соглашается укусить только потому, что иначе Иван придумает ещё более изощрённые способы заявить свои права. Затем он вырывает вилку и со злостью швыряет её на стол, метая испепеляющие взгляды в Ивана, который беззаботно пьёт из его бутылки с водой. Не задумываясь, он вытягивает ноги и касается колена Ивана. Тот не дёргается от неожиданности, но его рука сжимает бутылку чуть крепче, и он резко прекращает пить, когда Тилл просовывает правую ногу между его бёдер и упирается стопой в его пах. — Эй, я же развлекалась, почему вы остановились? — Хейли капризно кривится, подпирая щёки ладонями и переводя взгляд с одного на другого. Иван полностью сосредоточен на Тилле. Следит за ним с напряжённым вниманием, пока тот ест, — бутылка воды остаётся открытой и застывшей в воздухе. Он приподнимает бровь, ожидая. — Разве они не всегда такие? Вице-президент любит дразнить Тилла, стоит им оказаться в одной комнате, — доносится голос Рэя где-то рядом с Хейли, может быть, он сел рядом с ней. Тилл не уверен. — Это потому что твои глаза так же невинны, как и твоя башка, Рэй. — В смысле? Раздражённый, Тилл давит сильнее, и вдруг замечает лёгкий румянец на скулах Ивана. Конечно, ублюдку это на самом деле нравится — Тиллу давно пора бы перестать удивляться тому, что в чёрных глазах Ивана нет и намёка на неловкость в присутствии других. И всё же его сердце всё равно бьётся быстрее при этом виде, — очередное доказательство тому, что он окончательно и бесповоротно развращён самим дьяволом. Внезапно его лодыжку сжимает ладонь. На лице Тилла вспыхивает паника, а Иван лишь кривит губы в ухмылке, полной дразнящего жара. Тилл пытается вырвать ногу, но Иван крепко её держит, скользит двумя пальцами под его штанину, раззадоривая ещё сильнее. В ответ Тилл сильнее давит на его член сквозь одежду, проверяя сопротивление Ивана, и едва не давится мясом, когда тот подтягивает его стопу ещё ближе. Приходится вцепиться в край стула, чтобы не съехать вниз. Очевидно, что Иван этим наслаждается — выглядит так, будто ещё секунда, и он сорвётся, простоновав его имя, с выражением лица, к которому Тилл слишком привык в последние дни их жарких ласк. В тот момент, когда Иван слегка приподнимает бёдра под его стопой, Тилл настолько дёргается, что его нога выскользывает. — Ты в порядке, Тилл? — нахмурившись, спрашивает Малин из студсовета. Почти одновременно Суа ворчит: — Только не перед моим салатом, пожалуйста. — Да, — выдавливает Тилл сквозь зубы, стараясь игнорировать Суа, застыв как олень в свете фар, и при этом пытается изобразить улыбку. Он снова берёт вилку в руки и продолжает есть. Иван был прав — еда остыла. Этот ублюдок теперь обязан накормить его после того, как закончится это дурацкое соревнование. Стадион гудит, когда Тилл, Суа и Рэй наконец находят себе места, откуда можно наблюдать соревнования. Студенты кричат с трибун, повсюду мелькают яркие транспаранты, пока представители факультетов потеют под мягким мартовским солнцем. Тилл рисует рассеянно, по привычке, пока взгляд не находит Ивана, выходящего на поле вместе с ребятами из Финансового факультета. В окружении своих сокомандников Иван выглядит просто как парень лет двадцати с небольшим, наслаждающийся всем, что ему может предложить привычно хаотичная университетская жизнь. И почему-то в этом зрелище есть такое непреодолимое очарование, которое ни карандаш, ни бумага не способны передать. Студенты Финансового факультета скандируют имя Ивана, пока он бежит — свободнее, чем когда-либо, собранный и сосредоточенный, без малейших сомнений. И, разумеется, побеждает, ведь он никогда ничего не делает вполсилы, особенно если приходится выступать на публике, особенно — как подсказывает его новая обострённая внимательность по отношению к Ивану, — если за ним наблюдает Тилл. Недельное мероприятие омрачает лишь одно небольшое происшествие — трое хулиганов, которые приставали к Мизи и Суа, после победы Ивана пытаются напасть на хилого бегуна с Литературного факультета, очевидно, разозлившись из-за собственного поражения. Кто-то успевает заснять их на камеру и позвать на помощь, так что Ивану выпадает честь лично сопроводить их к директору — вместе с видеодоказательством их неоднократных издевательств, а также прошлых угроз в его адрес. Тилл ждёт его у кабинета и едва сдерживает себя, чтобы не показать им средний палец в проявлении законной ярости, когда они выходят и злобно смотрят в его сторону. Церемонию награждения встречают криками и восторгом. Улыбка Ивана слепит своей сдержанной загадочностью, но нет ничего загадочного в том, как он машет Тиллу, — прикусывая уголок губ в игривом, почти нахальном жесте, будто заранее пробует на вкус его смущение. И Тилл подаётся ему — краснеет, хмурится, чувствуя, как от обрушившегося со всех сторон нежелательного внимания жжёт лицо. — Это нелепо, — комментирует Суа, глядя на сгорбившегося рядом Тилла. — Хорошо, что вы счастливы, но нужно ли выставлять это на всеобщее обозрение? — Кто бы говорил, — бурчит Тилл, показывая ей язык. Он пытается чем-то ответить Ивану, но сам не понимает, что именно отражается на его лице. Скорее всего, не выходит. Но Иван, похоже, понимает это, потому что Тилл видит, как сверкают у него глаза — и именно это спокойное подтверждение, отсутствие всяких сомнений в его чувствах, согревает особенно сильно. В этой тихой уверенности Тилл находит редкую опору — будто нота, звучащая так долго, что кажется бесконечной. И поэтому он не отводит взгляд. Эпилог На фестивале во втором году обучения Тилл стоит под разноцветными огнями рядом с Хёной — его пальцы скользят по холодным ладам электрогитары. Аккорды взлетают в вечерний воздух — резкие, звонкие, пока не переплетаются с глубоким гулом баса. Кампус живёт звуками: аплодисменты, разрозненныюй смех, ритмичный топот ног по траве, безликое мельтешение толпы перед сценой, колышущееся, словно волны. И всё же Тилл ищет одного конкретного человека. И, когда он находит Ивана, — больше не отводит взгляд. Песня пульсирует в нём — электрическая, оголённая, — протягивая нить в пространстве между сценой и зрителями. Их взгляды держатся друг за друга непоколебимо. Связь, молчаливый разговор — через его хриплый голос, напряжённую хватку, через то, как он погружается в мелодию, а Иван смотрит на него, заземляя, словно личный якорь. Позже, запыхавшийся и возбуждённый, Тилл ухмыляется и шепчет прямо в губы Ивану, захлёбываясь воздухом: — Всё нормально, я уже подготовился. Его парень не колеблется. Входит резко, впиваясь зубами в плечо Тилла, дразня плоть под кожаным ошейником, огибающим шею, когда подминает Тилла под себя. Тот стонет, а затем вскрикивает, когда его нутро пронзают сильные толчки, и тело выгибается от ошеломляющих ощущений. Секс с Иваном — захватывающий, первобытный, обнажающий их обоих до самой сердцевины. Это не просто соприкосновение тел, а нечто более глубокое — то, что оставляет их беззащитными. Он всепоглощающий, неумолимый — такая близость, которая редко оставляет хоть что-то нетронутым. Только жар их тел, давление губ и рук и бесспорная уверенность в том, что они держат друг друга и никогда не отпустят. В тот вечер Иван приглашает его, Суа и Мизи к себе. Тилл наблюдает за ними — смех кружится в воздухе, тепло впитывается в стены — и он задаётся вопросом, что было бы, если бы тех воспоминаний не существовало. Может быть, они никогда бы и не встретились. Лишённые отголосков далёких мучений и бурных радостей, они могли бы бродить по этой земле иначе — следуя за мечтами и обязанностями, утонув в обыденности, с лёгким, ни о чём не подозревающим сердцем. Никогда не встретив взгляд друг друга, с сердцами, бьющимися ради других людей, других событий. Это было бы нормально, но слишком неправильно для тех, кем они сейчас являются. Тилл никогда не будет рад навязанным им страданиям, но он может жить с их следом, вплетённым в самые глубины его существа, если рядом будут руки, способные вытянуть его из этой боли, когда та становится невыносимой. Он вспоминает вопрос, который задал себе столько лет назад. Если нынешний Тилл не сумасшедший, то как тогда возможно осознавать это существование? Теперь он знает, что разумного ответа нет, но рядом с теми, кто ему дорог, Тилл готов никогда его не найти. В конце концов, не каждый получает именно то, что ищет, и именно в той форме, какой ожидал. То, что есть у него сейчас, несравненно ценнее и важнее, и Тилл будет держаться за это с упорством равным силе двух его жизней.