6. спасибо за то, что ты есть

Слишком скоро придётся возвращаться — обязанности по уборке, книги и экзамены уже преследуют их даже во сне. Ио обнимает всех на перроне; Тилл зарывается в её тёплые, крепкие объятия, пряча слёзы в её волосах. — Будь осторожен в дороге, — шепчет мать, мягко коснувшись его. Её взгляд скользит мимо, цепляясь за что-то за его спиной, и она наклоняется ближе, с понимающей улыбкой. — Он мне нравится. Мама одобряет. Он втягивает плечи, опуская голову с тихим шипением, а она смеётся и ласково треплет его по волосам. — Я так очевиден? — Ты носишь своё сердце в рукаве, милый. Он тоже, только по-своему. Тилл хотел бы видеть это так же ясно, но говорят, что мудрость приходит с годами, и, несмотря на тяжесть двух прожитых жизней на плечах, порой он думает, что ничуть не стал в этом лучше. И всё же, если есть кто-то, кому он безмерно доверяет, то это, несомненно, Ио — потому что она его мать, потому что яркий, защищающий свет в её глазах не даёт ему усомниться: она будет любить его при любом выборе, при любом поступке. Она увидела то, на что у Тилла пока не хватает смелости взглянуть. И сейчас — этого достаточно.

***

Когда они уже на полпути в квартиру, на улице начинает лить дождь. Оказывается, Иван оставил машину на парковке у станции, так что подвозит их, но к моменту прибытия свободных мест поближе уже нет, и избежать мокрой прогулки не удаётся. Он паркуется чуть дальше — возле супермаркета в конце их улицы, — и, раз холодильники опустошили заранее, чтобы ничего не испортилось, они решают спрятаться под двумя единственными зонтами и заодно купить продуктов. Мизи приглашает Ивана остаться у них вечером, но он ссылается на дела, которые давно откладывал, — те, о которых ему настойчиво напоминает отец. Тилл понимает, что знает о жизни Ивана за пределами университета удивительно мало — ему становится неловко, что не спрашивал, словно показывая, что ему всё равно, — и он обещает себе при случае всё выяснить. Они расходятся у супермаркета. Иван вкладывает зонт в руку Тилла и быстро скрывается под дождём, прикрывая голову курткой, с пакетом, сжатым в руке, и лёгкой улыбкой. Тилл провожает его взглядом, пока тот не исчезает из виду, и только тогда остро чувствует, как холодный воздух обнимает его, словно нежеланный гость. Мизи и Суа выглядывают из-под своего зонта, умиляясь этому жесту и весело хихикая над тем, как ярко он вспыхнул от смущения. Украдкой отправляет Ивану сообщение. Надеюсь, ты простудишься, придурок. За ужином Мизи хлопает по столу и требует: — Расскажи нам всё. Тилл стойко держится полчаса, пока наконец не вываливает рассказ о первом поцелуе на фестивале и о самой невинной части того, что случилось в его комнате во время каникул. Мизи радостно кричит, хлопая в ладоши, а Суа опускает плечи. — И это всё? Он не отвечает и прячет лицо в руках, сложенных на столе, пока они болтают об Иване — в основном, Мизи защищает его от нападок Суа. Телефон вибрирует в кармане, и он тайком достаёт его, проверяя сообщение. Да, я хочу простудиться. Чтобы ты пришёл и позаботился обо мне. Набери себе горячую ванну. Сейчас же. Тилл может только представить, как Иван рассмеялся в ответ. После этого всё быстро идёт наперекосяк — каждый погружён в предстоящую сессию. Они пытаются встречаться и вместе готовиться, когда расписание совпадает, а другие дела не грозят похоронить заживо, но это случается редко и обычно больше мешает — особенно с Иваном рядом, который отвлекает Тилла даже своим дыханием. Они сидят в любимом месте Тилла в кампусе — под старым деревом, создающим идеальную тень у края главного двора, — и он ускользает от очередной попытки Ивана приблизиться. Наконец Тилл резко заявляет: — Запрещаю тебе приближаться ко мне до конца экзаменов. — Мне нужно убедиться, что ты пьёшь достаточно воды. — С помощью своей слюны? — протестует Тилл, сдержанно улыбаясь ситуации. Он пытается придать лицу серьёзное выражение, но Иван лишь внимательно смотрит на него, словно чего-то ждёт. Его бровь дёргается. — Мне уже почти двадцать лет, а я до сих пор живой, так что, думаю, смогу справиться сам. — Ты забыл поесть дважды на этой неделе, Тилл, — напоминает Иван, явно недовольный. И да, это правда — Тилл обычно забывает о своих телесных потребностях, когда полностью погружается в дело. Он даже не чувствует голода и ложится спать только потому, что тело умоляет его отдохнуть и буквально отключается в отчаянии. Ему не то, чтобы это нравится, просто так получается. Зачем что-то менять? Это слишком хлопотно, к тому же он экономит на еде. Иван смотрит прямо ему в глаза, объяснив всё, а потом улыбается. Так начинается то, что Тилл всё чаще находит Ивана у себя в квартире когда возвращается после особенно утомительных занятий с однокурсниками или пропадает на несколько часов, не отвечая на его сообщения. Видеть его на кухне, разогревающим то, что Мизи оставила в холодильнике, или приносящим еду на вынос, лишает Тилла последних сил — и физических, и душевных, — так что он просто садится и ест, слишком уставший, чтобы возражать. Это так по-домашнему, интимно. Тилл думает о том, как странно, что, находясь рядом с Иваном в одном помещении, он ощущает одновременно умиротворение и беспокойство, будто наполнен изнутри чем-то невыразимым. Бывают и дни, когда он Ивана не видит — вице-президент явно занят своими делами, — но нет, он не оплакивает его отсутствие с драматичными вздохами, что бы ни говорила Суа. Эта странная, не слишком тайная связь между ними — сущий ад. Теперь многие жесты, которые Тилл раньше считал обычными или вовсе не замечал, ощущаются иначе. То, как Иван делает всё на свете, раздражает и отвлекает настолько, что хочется одновременно ударить его и снова поцеловать, а восхищённые взгляды, следящие за Иваном и когда-то вызывавшие у Тилла лишь жалость к тем, кого ввёл в заблуждение коварный облик Ивана, теперь стали постоянным источником раздражения и периодических сомнений в самом себе. Стыдно признавать, но Тилл и сам оказался жертвой той же уловки — и от этого он чувствует себя даже глупее всех остальных. И ещё усугубляет ситуацию то, что никто, кроме Суа и Мизи, не знает о том, что между ними происходит. Поэтому Тилл ощущает невероятное смущение, когда Иван рядом и по-дружески касается его, если вокруг есть другие люди. Любые разъяснения по этому вопросу придётся отложить как минимум до начала февраля, а пока Тилл метается, то рассыпается, то собирается воедино во время этого добровольно навязанного самому себе ожидания.

***

Они выходят из сессии целыми — хотя и измотанными физически, — что кажется настоящим чудом и поводом для праздника. Учёба всегда давалась Ивану легко, поэтому он не слишком делится жалобами, которые громко обсуждают его сверстники в шумных коридорах. Но наблюдение за Тиллом дало ему новое понимание того, как разрушительно может быть даже самое прагматичное дело. Когда Иван появляется в баре в чёрной кожаной куртке, чёрном пуловере и с серебряной цепочкой на шее, Мизи, Суа и Тилл уже ждут его там. Бирюзовые глаза встречаются с ним без усилий, словно им суждено находить друг друга независимо от места и того, сколько людей или ситуаций между ними стоит. Приятная мысль. Тилл один за другим выпивает несколько стаканов, и хотя его лицо приобретает здоровый, розовато-красный оттенок, на вид он не кажется пьяным. Скоро выясняется, что это лишь видимость — информация, которая становится для Ивана источником и радости, и мучений, как и всё, что с ним связано. Само существование Тилла — постоянный поток подарков для Ивана, каждое его движение цепляет его до глубины души, хватается за органы, не даёт вырваться. Не то чтобы он этого хотел. Алкоголь не мешает Тиллу выйти спеть в караоке, не портит его вокал — он по-прежнему талантлив до мозга костей. Но нет спасения, когда его сердитый взгляд пронзает Ивана после того, как тот вернулся с барной стойки и выхватил у него из рук десятый шот. — Иван! За это — или в виде какого-то благословения — Иван становится счастливой мишенью полупьяных выходок Тилла. Мизи заливается смехом, широко раскрыв рот, и даже Суа посмеивается, когда Тилл залезает к Ивану на колени, крича о том, как сильно его ненавидит, какой он раздражающий и отвлекающий, при этом не находя ни одного внятного объяснения. Затем, словно одержимый каким-то хаотичным порывом, он цепляется за него и осыпает его шею и подбородок маленькими сердитыми поцелуями. Иван несчастен. В каком-то божественно-адском смысле. Он пытается встать, и Тилл с ещё большим упрямством крепко хватается за плечи и руки, бормоча проклятья в адрес его мышц, прежде чем наклониться и укусить за бицепс. Именно в этот момент Иван одним только усилием воли старается заставить мозг создать между ними дистанцию, лишь бы не выдать свою эрекцию в таком месте, где он точно не сможет ничего с этим сделать — по крайней мере, не без риска вызвать ненависть Тилла. — Ты куда, блять, собрался? Хочешь меня бросить? Глаза Тилла блестят, взгляд становится всё больше расфокусированным. Иван делает комичное, но испуганное лицо, тяжело вздыхает, яростно трёт глаза, стараясь не шевелиться под извивающейся фигурой на своих коленях. — Думаю, с Тилла на сегодня хватит, — объявляет он максимально серьёзным тоном. Натягивает куртку, помогает Тиллу влезть в его собственную, затем крепко берёт его за бёдра и встаёт, уже предвидев, что тот так просто не отпустит. Ну и ладно — так Иван сможет подольше насладиться его теплом. И никто не заметит, что он наполовину твёрдый. Когда Иван оборачивается к девушкам, Мизи уже держит телефон наготове — даже не пытается скрыть, что снимает. Вместо оправданий — весёлый взмах рукой, как будто она вовсе не зафиксировала неопровержимое доказательство, что того, что Тилл открыто объявил Ивана своей персональной мебелью. Доказательство, которое Иван, разумеется, позже попросит прислать себе, чтобы поместить в свою приватную папку с фотографиями, скриншотами чатов и прочими файлами, посвящёнными исключительно Тиллу. Они решают уйти из бара вместе, прижимаясь друг к другу и игнорируя любопытные взгляды. Поскольку только у Ивана есть машина, он предлагает подзвезти их — ему не по себе от мысли, что девушки пойдут пешком, особенно с учётом того, что голова Суа безвольно лежит на груди у Мизи, а сама она тоже держится не слишком уверенно. Поездка займёт всего пару минут: бар выбрали рядом с районом, где снимают квартиры многие студенты, включая Тилла и девушек. Снять Тилла с колен — отдельное, почти умилительное испытание. На шее, там, где тот его целовал и облизывал, осталась слюна — Ивану придётся быть осторожным в душе, если он хочет сохранить ДНК Тилла. Он гладит ему спину, уговаривает: мол, нужно сесть в машину, если он хочет попасть домой и отдохнуть. Но блестящие губы предательски дрожат, и Ивану так и хочется прижать его к заднему сиденью, довести эту гримасу до полноценного плача. — Нет, прошу, — невнятно бормочет Тилл, его красный замёрзший нос скользит по влажному пятну. — Останься со мной, не уходи. — Я никуда не уйду, — умоляет Иван, голос срывается, дыхание скользит у него над ухом. — Я всегда буду прямо здесь, и мы сможем держаться за руки, хорошо? Глаза Тилла, ещё недавно упрямые, наполняются влагой в молчаливом согласии, он встречает взгляд Ивана и кивает, расслабляя мышцы. Он наконец опускает ноги, позволяя усадить себя на переднее сиденье. Иван остаётся неподвижным на мгновение, словно оплакивает то, что больше никогда не вернёт. Едва забравшись в машину, он сразу тянется к руке Тилла — пальцы уверенно переплетаются с его, и в этой пьяной безоговорочности есть что-то такое, что даёт ощущение: даже если прямо сейчас мир рухнет, уютное блаженство, наполнившее этот скромный салон, не дрогнет ни на секунду. Тихое бормотание сзади даёт понять, что Мизи и Суа уже уселись поудобнее, так что он заводит двигатель и выезжает с парковки, где умудрился занять место только чудом. — Спасибо, что решил подбросить, Иван. — Не за что. Этот район относительно безопасный, но мало ли, — отзывается он, мягко вливаясь в почти пустую дорогу. Тилл что-то невнятно бурчит, его голова клонится в сторону Ивана, глаза закрыты, на лице — умиротворение, а ладонь сжимает его руку поверх рычага коробки передач. — Я думала кое о чём сегодня ночью. Так здорово, что ты наконец-то с нами. — Мизи выпила не так много, как Тилл, поэтому её голос звучит вполне бодро, несмотря на медленный темп речи и очевидное проявление привязанности, ведь она прижимает Суа к груди и целует её в макушку. — Я так сильно мечтала об этом после нашей первой встречи. — Так сильно скучала по мне? — шутливо спрашивает он, бросая на неё короткий весёлый взгляд в зеркало заднего вида. — Ты даже не представляешь, насколько! — жалуется она. — Я влюблена в Суа, а Тилла просто обожаю. С ними моя жизнь наполняется красками, и я надеюсь, что даю им то же самое. Но... думаю, я скучала по парню, который всегда мог меня рассмешить, даже когда жить становилось совсем невыносимо. Ты был для меня как лучший друг. Иван смутно помнит, как люди реагировали на его «социальные эксперименты», когда он, натренировав до автоматизма нужную улыбку, заводил лёгкие разговоры. С Мизи это получалось особенно просто — она по натуре была открыта и дружелюбна. Но всё же странно слышать, что она так высоко его ценила. «Я никогда не был ничьим лучшим другом», — равнодушно думает он, но вслух говорит: — Не помню, чтобы я был таким уж смешным. — Да уж, комиком ты точно не был, — хихикает она. — Но ты многое знал и держался так уверенно, что казалось, будто с тобой ничего не может случиться. Иван не знает, что на это ответить, поэтому просто молчит. — Я мало что для тебя сделала, — продолжает Мизи, её голос становится тише и мрачнее. — Возможно, поэтому не замечала ни твоей борьбы, ни борьбы Суа. Я не имею права осуждать вас обоих за те причины, по которым вы сделали свой выбор. Его пальцы сильнее сжимают руль, когда он складывает два и два. — Суа рассказала тебе о том, что я ей сказал. — Да. Я не притворяюсь, будто понимаю, что вы тогда чувствовали, хотя я всё ещё не считаю, что ошиблась, злясь на неё. — Она замолкает на миг. — Мир, в котором мы выросли, был жесток. Он не оставил нам выбора. Но меня пугает, что Суа так мало думала о себе. Иногда я вижу в нынешней Суа ту, какой она была когда-то. Они останавливаются на красный. Краем глаза он замечает, как Мизи наклоняется и откидывает прядь волос с лица Тилла. — Думаю, Тилл боится того же самого в тебе. Иван тяжело вдыхает, пытаясь поймать отражение Мизи. Конечно, логично, что они с Тиллом говорили о нём — при их связи это было неизбежно. Глупо удивляться, и всё же он не может ничего с собой поделать. Он упивается самой мыслью о том, что Тилл обсуждал его с другими людьми, превращая Ивана в тему, которая заслуживает внимания. — Я хочу прожить с ним эту жизнь, — признаётся он, странно заворожённый звучанием этих искренних слов, сорвавшихся с его уст, — в любом виде, в каком он захочет видеть меня рядом с ним. — Такая преданность... — вздыхает Мизи, перебирая пальцами тёмные волосы Суа. — Это страшно — быть принимающей стороной. Принять её значит признать, что, потеряв, ты уже не сможешь без неё жить. Он хмурится. — Я не... Мимо пролетает машина, швыряя в воздух оскорбления. Иван вновь сосредотачивается на дороге, слегка поглаживая тыльную сторону ладони Тилла. — Не нужно объяснять, Иван. — Всё в порядке, — спокойно выдыхает он. — Тилл страдал из-за того, что я сделал, всё ещё страдает. Я думал, что Суа лучше меня в этом — её мотивы были чистыми и честными. Что касается меня, то я знал, что у нашего раунда есть только один возможный финал, и должен был позаботиться о том, чтобы он завершился так, как я хочу. — Даже ценой своей жизни? — тихо спрашивает Мизи, голос срывается к концу. — Да. Он не говорит ей, что для достижения того конца не было ни продуманного до мелочей плана, ни возвышенного философского спора с самим собой, и уж тем более — слёз. Иван вырос рядом с Тиллом, сделал его центром своей вселенной. Каждая мечта, каждый кошмар, каждый акт предельной жестокости и высшей добродетели, на которые он был способен, — всё вращалось вокруг Тилла. И в финале их пути выбор между своей пустой жизнью и ярчайшей, самой разрушительной звездой на небосводе оказался мучительно очевидным. В тот миг Тилл стал для него чёрной дырой, и Иван просто врезался в неё со всей силы. — Ты стал куда упрямее, чем раньше, — спустя паузу замечает она, и в её голосе смешаны нежность и раздражение. Он усмехается, тактично игнорируя слёзы, что грозят пролиться между её словами. — Думаю, мне это нравится, это делает тебя живее. И прости... Я не хотела говорить о прошлом. Когда-то мне казалось, что, встретив вас всех, я захочу говорить только об этом, но теперь — нет. Я счастлива там, где нахожусь. Уметь принимать и отпускать — такой же дар, как и эта жизнь, что нам досталась. Хрупкие слова, полные силы — это всегда было лучшим умением Мизи. А может, всё это не более чем пьяная философия, мечтательные грёзы девушки, оставшейся одной после того, как потеряла всех, кто был ей дорог. Иван видит в ней отголоски того, какой Мизи была и какой, должно быть, стала после его смерти, но ощущает и бо́льшее — позднее, но яркое, куда прекрасней прежнего, — расцвет того потенциала, что хранился в ней целую жизнь. Какой бы наивной или чрезмерно восторженной она ни была, её природный магнетизм притягивал людей так же сильно, как скользкое самодовольство Ивана их отталкивало — и Тилл был первым примером и того, и другого. Он размышляет, согретый прикосновением Тилла, изменилось ли всё на самом деле и стал ли он теперь лучшей версией самого себя — лучше, чем та, в которую облачился когда-то ради выживания. Часть Ивана по-прежнему хранит сомнения. А остальное — безоговорочно вверяет его судьбу в руки седоволосого мальчишки. И всё же он произносит: — И я буду беречь его. Когда он паркуется у квартиры Тилла, кажется слишком рано отпускать влажную ладонь, уютно устроившуюся в его собственной, отказываться от радости его присутствия — даже если тот просто спит под обожающе-внимательным взглядом Ивана. Решение приходит за секунды: он заберёт его к себе. Ведь Тилл попросил Ивана остаться, позволить ему быть рядом — и в этой просьбе было всё, что нужно понять. Иван встречает золотистый взгляд Мизи, уже мягко устремлённый на него. — Почему бы тебе не забрать его с собой? Он улыбается. — Как раз собирался спросить об этом. Иван вовсе не собирался просить разрешения, но приятно, что они с Мизи настолько на одной волне. Она зевает, немного потягивается и мягко будит Суа. — В любом случае, я не могу няньчиться с ними обоими, — тихо говорит Мизи. — К тому же, он, кажется, хочет остаться с тобой. Позаботься о нём за меня, хорошо? — она подмигивает. — Ты отличный напарник. До него доносится звонкий смех Мизи, когда она машет рукой и уводит Суа с собой. — Знаю. Надеюсь, на этот раз вы двое будете счастливы. Дорога домой проходит спокойно, смягчённая тихим, ровным сопением Тилла. У него в голове всё ещё звучит разговор с Мизи — странное сходство с тем, о чём он недавно говорил с Лукой, кажется любопытным совпадением. Может, он стал открытой книгой, которую легко читать, даже не заметив этого. Потому что другой вариант — что Лука обратился к Мизи, чтобы она его дразнила, или, что ещё хуже, заботилась о нём — слишком маловероятен, ведь он даже больше не студент. В конце концов, блондин получает удовольствие, наблюдая, как Иван теряется в собственных мыслях, хотя видятся они сейчас редко. Бывший президент студсовета — человек с детской, эксцентричной натурой, но один из первых людей из прошлого, кого Иван встретил в этой жизни. Не первый, кого он узнал — это место навсегда занял Тилл во всех жизнях и вселенных. Появление его песен в школьные годы Ивана было единственным якорем здравомыслия, когда никакие лекарства, случайные связи или отвлечения не могли избавить Ивана от мыслей о том, что он безнадёжно сломлен. Узнать, что кошмары и реальность — одно и то же, стало облегчением. Иван склонялся к принятию, если это значило, что Тилл жив, и те видео с его телом и голосом — не плод воображения Ивана. Лука, несмотря на свои показные короткие выходки и справедливую ярость, которую он вызывал у Ивана, взял его под крыло и дал ему цель. Помог наладить его новую студенческую жизнь, пока Иван цеплялся за наушники и пытался сохранить вежливый облик. И в муках студсовета, погребённый под документами и дополнительными заданиями, которые ему подкидывал Лука — идеальный рецепт, чтобы сделать себя ненавистным, — Иван обрёл душевное равновесие. До этого Иван задумывался, не проще ли было бы забыть, оставить всё позади — пусть даже для него это всегда оставалось невозможной и нежеланной роскошью. В конце концов, он не понаслышке знает, как тяжесть прошлого давит на разум, ему знакома противоречивая, острая потребность одновременно отпустить и удержать, боль, которую приносят образы, одновременно пугающие и вызывающие ностальгию. В конце концов, он всё же упрямо держался за свои воспоминания. В свою первую жизнь это упрямство привело его к смерти. В этот раз... — Я сделал то, что должен был, — сказал Лука, пожав плечами, беззаботный даже в своей извиняющейся интонации — будто понимал, что страдания Тилла неизбежно будут связаны с печалью Ивана, и просто был в настроении проявить тень раскаяния. Иван помнит, как воспринимал Луку как соперника, помнит низкий удар, нанесённый Мизи — и может представить, как тот, возможно, использовал её исчезновение, чтобы дожать Тилла до покорности. — Хорошо, что в этой жизни вы нашли друг друга, — добавил Лука после осторожной паузы. — Меня не заботит прошлое, но... думаю, я хочу оставить тебе последнее предупреждение. — Предупреждение? — Совет, если хочешь. — Иван ждал пока Лука сделает глоток из своей чашки. — Ты склонен недооценивать себя, Иван, так что воспользуйся шансом и возьми то, чего хочешь. Тебе будет несложно его завоевать. Когда Иван спросил, с чего тот вообще решил, что знает Тилла настолько хорошо, чтобы говорить с такой уверенностью, на светлом лице Луки появилась загадочная улыбка. — Просто предчувствие. Он паркуется на своём месте и расстёгивает ремень, поворачиваясь к мальчику, который до сих пор не ослабил своей хватки. Прекрасен даже во сне, с неловко устроенной на плече головой, что выглядит мучительно неудобно, с заметными мешками под глазами — явным свидетельством того, насколько сильно он устал после всей этой учёбы. Поцелуй задерживается на тыльной стороне ладони любимого художника, когда Иван подносит её к губам, прижимается, вдыхает его запах — манящий лишь потому, что он принадлежит Тиллу, каким бы он ни был. Чтобы привести его в квартиру, Иван тихо зовёт его, пальцами скользя по волосам, виску, линии челюсти, внимательно наблюдая, как Тилл пытается покинуть царство сна и вернуться к нему. — Что? — ворчит тот, сморщив нос. — Мы приехали. Давай, забирайся ко мне на спину. Тилл не особо возражает. Иван спешит к нему, подхватывает, даёт Тиллу устроиться на себе — бережно подтягивая и бормоча что-то невнятное. С нежностью, граничащей с безрассудством, он поднимается на лифте, входит в тихую квартиру и укладывает драгоценное на матрас в своей комнате — такого беззащитного и доверчивого, уязвимого для любой прихоти Ивана. Он пользуется этим. — Как ты мог проиграть Луке? Ответ сопровождает тяжёлый вздох. Рука поднимается ко лбу Тилла, прячет часть лица от прожорливого взгляда Ивана. — Да пошёл ты, — простонал он. — Он был так уверен в себе, у меня не было шансов. К тому же... я был в трауре. — В трауре? — переспросил Иван, сглотнув. — По... мне? Из-под ладони выглядывает бирюзовый взгляд; контраст между тёмными тенями под глазами и жарким румянцем делает это самым притягательным и соблазнительным зрелищем, которое Иван когда-либо видел — особенно здесь, на его кровати, с ним, склонившимся над Тиллом. — Да, по тебе. Этот чёртов блондин неплохо умел подражать... Уф, не хочу даже думать об этом. Иван ошеломлён. Так вот что имел в виду Лука. Это огромное, весомое подтверждение того, что горе Тилла было не просто побочным эффектом вины, не чем-то второстепенным, а одной из причин его падения — почти так же, как Иван сам загнал себя в угол, ненавидя Тилла за то, что тот сбил его с пути, и всё же посвящая ему свой последний вздох. Мысль о том, что он стал причиной смерти Тилла, должна была сломить его. Вместо этого губы дрожат от влажного смешка, который вырывается наружу пустым звуком, лишенным силы. Он и правда недооценивал Тилла. Недооценивал, каким ярким и любящим тот мог быть — даже по отношению к Ивану, который никогда не блистал умением общаться и был слишком погружён в собственный, бесчувственный мир, чтобы по-настоящему понять кого-то столь полного жизни и эмоций, как Тилл. Понять Тилла было его последним и самым сложным заданием — и теперь Иван знает, что провалил его, самоуверенно полагая раньше, будто справился. Тёмные закоулки его разума превращаются в вязкую массу, а затем обостряются, наполняясь кристальной ясностью и вожделением. Он томится в привычных стенах своего дома, не находя покоя, всем своим телом — плотью, нервами, костями — балансируя на краю пропасти. Если он вернётся к жизни и отступит, вся заслуга будет всегда, всегда и без исключений, за Тиллом. Иван переодевается в пижаму, затем стягивает с Тилла одежду и облачает его в одолженные рубашку и штаны. Его взгляд и воображение пожирают это тело, он танцует со своей жадностью — бездонной, окрашенной в оттенки бирюзы; похоть лишь крошечный осколок той боли, что бережно хранит его душа к смертельно опасному существу, которым является Тилл. Ему хочется проглотить его целиком — или самому быть поглощённым Тиллом и вечно жить внутри него, в его животе, как паразит. Приходится довольствоваться тем, что он ложится рядом, укрывая их обоих от холода, прижимая его к своей груди. Тилл поддаётся, тянется к нему, позволяя. Песнь сирены в океане. — Прости, Тилл, — бормочет он, держа его в объятиях и всё же испытывая смутное беспокойство, причину которого он не сразу осознаёт. Он думает о Мизи, о том, как Тилл боялся за него и вместо него, но не за себя, и обнимает его чуть крепче. — Всё нормально, придурок. Прощаю тебя, если дашь поспать. Иван не настаивает, пленник собственных грёз. «Прощаю», — сказал Тилл, и это слово, навалившись на сердце, пронзает его, отпирая внутри что-то натянутое и скрежещущее. Возможно, Тилл дал ему ещё один ответ, в котором Иван и не знал, что нуждался. Тилл засыпает быстро, его дыхание становится ровным, лицо — спокойным. Если он говорит, что всё нормально, значит, так и есть. Но теперь Иван будет держать его крепко, крепче, чем когда-либо раньше, так, как не делал в их первую жизнь. Он позаботится о том, чтобы Тилл знал — всё пространство его сердца, каким бы тесным и узким оно ни было, всегда принадлежало только ему, и никому другому.

***

С новым семестром приходит и новое расписание, и Тилл не должен удивляться, что Иван узнаёт его почти сразу. Вице-президент снова начинает искать его после занятий, чтобы провести время вместе, и это смущает Тилла не меньше, чем радует. Однако, узнав, что Иван записался на спортивные соревнования между факультетами их университета, Тилл сам идёт туда, где можно его найти, — ноги несут его к привычному месту под деревом, откуда хорошо видно спортивное поле. Он размышляет, как именно Иван умудряется всё успевать, не выгорая и не ошибаясь, как обычно случается с самим Тиллом, когда он пытается делать слишком много дел сразу. Пока Тилл делает зарисовки, пользуясь обилием движущихся моделей перед глазами, он замечает троицу парней, которые пару месяцев назад приставали к Мизи и Суа, и хмурится, увидев, что они указывают на Ивана. — Кто украл у тебя карандаши? Тилл закатывает глаза и возвращается к рисункам. — Ты, как и всегда. — Хватит скрывать то, что ты рад, что я пришёл поздороваться. — Иван приседает, полотенце висит на шее, кожа блестит от пота — глаза прикованы к рукам Тилла. — Я просто сделаю вид, что ничего не слышал, — отвечает Тилл, потому что сказать «да» для него слишком тяжело. — Ты видел тех троих вон там? Иван поворачивается, мышцы ног напряжены, чтобы удержать равновесие. Карандаш лениво скользит по бумаге, пока Тилл пытается перестать пялиться и одновременно обводит изгибы и сухожилия Ивана взглядом, оставаясь незамеченным. — Ах, да. Они уже некоторое время на поле, тренируются для своего факультета. — Из-за них снова хочется вернуться к старым привычкам и дать им по паре пощечин. — Не стоит. — В глазах Ивана плавает тьма, когда Тилл встречается с его взглядом. Это не первый раз, когда Иван смотрит на него так — у Тилла от этого мурашки по коже, не ясно — от страха или от предвкушения. В любом случае Иван быстро возвращается к обычному виду и широко улыбается, слишком широко. — Ты бы не продержался и пяти минут, и мне пришлось бы вмешаться. — Как будто я нуждаюсь в твоей защите. — Кто сказал, что я тебя защищу? Я и сам могу вернуться к старым привычкам и избить тебя. Тилл громко хихикает, блеск в чёрных глазах Ивана ярко напоминает о прошлых драках. Они были настолько дикими, вспоминает он, что если сейчас возобновят ту жестокость, то, возможно, напугают тех трёх идиотов. — Как им вообще разрешили участвовать? Я думал, на них есть жалобы. — Есть, но раз они сейчас ведут себя прилично, их реинтегрировали. — Ведут себя прилично? Разве они не поливают тебя дерьмом? Иван пожимает плечами. — Мне всё равно. Они не первые, — говорит он, встречая взгляд Тилла. — Тебе ведь тоже нравится меня оскорблять? Тилл хмурится, пинает его по голени, чтобы тот потерял равновесие. — Это другое. Ты издевался надо мной две жизни, я имею право делать с тобой всё, что хочу. Снова в глазах Ивана вспыхивает жгучее, внезапное пламя — то ли от удара, то ли от слов Тилла, он бы и сам не смог сказать. Он опирается на локоть, разглядывая Тилла из своего лежачего положения, и Тилл ощущает, как каждая клеточка его тела наполняется жаром, горит, а собственные слова отзываются эхом в пространстве между ними. — Мне это нравится. Горло Тилла нервно дёргается. — Очевидно, — парирует он с показным безразличием, не желая уступать. Передав Ивану бутылку с водой и насмешливо подтолкнув его к тому, чтобы тот не забывал пить, они замолкают на какое-то время. Тёплая, товарищеская тишина с лёгкостью окутывает Тилла, словно Иван всегда был её частью и просто вернул себе законное место. Он вспоминает похожие дни в Анакте — тайно желанное тепло Ивана где-то за пределами его поля зрения, всегда близкого, всегда жутковато любопытного, подстёгивающего вдохновение Тилла. Так же, как сейчас, когда профиль Ивана оживает на бумаге. С Мизи и Суа то же самое. Они — социальный комфорт для Тилла. У него нет других близких друзей, и, поскольку он не способен поддерживать поверхностные отношения, эти двое для него — спасательная шлюпка в море случайных взаимодействий, в которые он неловко врезается, быстро выматываясь. Но Иван — это большее. Признаваясь себе, Тилл понимает, что не сразу распознал признаки. С Мизи, ещё в саду, всё было абсолютным и мгновенным: юношеское восхищение не оставляло ни капли сомнения в сердце. С Иваном всё происходит медленно, словно надвигающаяся обречённость, которую он встречает с ожиданием, словно река, что то обрушивается на него бурными потоками, то ласкает тихими горными ручьями, и, наконец, взрывается, попирая любые границы здравого смысла. Он принимает это — слишком поздно, как обвал, подчинённый гравитации и размазавший его по дну обрыва, — он влюблён в Ивана. Это катастрофа. — Тебе стоит носить их чаще. Тилл поднимает голову, отвлекаясь, его пульс взлетает от собственных мыслей. Иван касается пальцем боковой стороны своего лица, на уровне глаз. — Зачем? Я надеваю их, когда они нужны, — поясняет он, снова погружаясь в набросок. Движение. Иван вторгается в его пространство, поднимает его подбородок, задумчиво прижимает большой палец к его губам. Это прикосновение тут же будит воспоминания об их поцелуях в этой жизни, и Тилл, стыдно признаться, жаждет их; губы покалывают, когда взгляд скользит к Ивану. Он краснеет. — О чём ты думаешь, ублюдок? Ты ведь говорил, что я в них выгляжу как старик. Медленно, чуть глуповато, Иван моргает. — Говорил? Я соврал. — Ты в курсе, что нас отсюда все видят? — Звучит как твоя проблема, а не моя. Тилл отбрасывает свой скетчбук и налетает на Ивана, повалив его на землю. Тот смеётся и даже не пытается защищаться. В последнее время в Иване появилось что-то новое — скользкое, неуловимое, но всё же ощутимое, заметное по смягчившихся краях его взгляда, — и это взывает к Тиллу из самой глубины. И, к сожалению, слишком явно напоминает: именно в такие моменты, когда Иван близок к нему душой и телом, Тилл поневоле чувствует себя более живым, более счастливым. — Этим ты точно себе не помогаешь, — поддразнивает Иван, раскинув руки и расслабленно отдаваясь на милость Тилла. Это опасный путь мыслей — мимолётная искра «мне всё равно, пусть смотрят, пусть видят, что ты со мной» оживляет покорность Ивана. Парень под ним может дразнить Тилла одними только глазами, но в довесок к ним — промокшая от пота рубашка, липнущая к груди, блеск жара на коже и тёмная, как обсидиановая бездна, жажда в его взгляде — требуют от Тилла большего, чем он может позволить себе сейчас, окружённый другими студентами и обязанный соблюдать приличия. Он мгновенно отступает, крайне смущённый, срываясь в испуг от собственной жадности. Иван тут же идёт следом. Спина Тилла упирается в дерево, а тот снова приседает перед ним, изучая его реакцию, и Тилл пытается отвлечь его: — Завтра День святого Валентина. — Да, — отвечает Иван, моргнув медленно, почти тревожно. — Тебе интересен этот праздник? — Нет! — резко отзывается Тилл, игнорируя внезапный жар в теле. — Суа выгоняет меня из квартиры, так что жди меня у себя. На губах Ивана появляется широкая лукавая улыбка, которую Тилл мечтает запечатлеть навсегда. — Тилл, я и не знал, что ты такой смелый. — Жди, что я так же смело врежу по твоей идиотской физиономии. Снова из груди Ивана вырывается низкий, полный смех, пробирающийся по спине Тилла и оседающий в животе. Он пинает Ивана ещё раз, но на этот раз тот готов — резко подскакивает на ноги, глядя сверху с озорством. — Мне надо возвращаться. Покажешь рисунок, когда закончишь. — Я сожгу его у тебя на глазах, прежде чем это случится. Иван надувает губы, но глаза улыбаются, и Тилл может только отвернуться, от этого сердце сбивается с ритма. Его взгляд падает на поле за спиной Ивана, где те самые трое парней не сводят с них глаз. — Иван. — Тот оборачивается, уже готовый уйти, взгляд настороженный и вопросительный. — Раздави их на соревнованиях. На лице Ивана мелькает удивление, но он, похоже, быстро понимает, о ком речь, потому что уже через секунду ухмыляется. — Как пожелаешь.