Всё ли было так?

Кровь. Руки, лицо, одежда, топор — и они тоже… в крови. Раскольникову казалось, что тогда в том помещении в крови было совершенно всё, что он только мог уловить глазами, особенно в тот миг, когда ему ненароком пришлось пролить этой красной жидкости ещё вдвое больше, чем он изначально рассчитывал. Судорожно отмывая себя и топор, вместе с ним и награбленным содержимым квартиры в виде всяких драгоценностей, он аккуратно, насколько ему тогда могли позволить дрожащие ноги, да и всё тело в целом, перешагивал бездыханные тела, вокруг которых закономерно и скопилось больше всего беспорядка. Позже он смутно помнил, как запершись в злополучной квартирке и прислонившись к двери, он из последних сил сжимал топор в тощих руках, затаив дыхание, лишь бы его не обнаружили столь не вовремя пришедшие клиенты к уже мёртвой старухе. Выждав, когда они уйдут, он бежал по лестнице вниз, не помня себя в тот момент вовсе, особенно тогда, когда ему пришлось, на пути к выходу, спрятаться от тех же возвращавшихся обратно клиентов за стеной квартиры, в которой тогда вёлся ремонт. Уже выбравшись к улице, он, вероятно, так бы и продолжил бежать, что есть мочи, если б вовремя ни опомнился и не сбавил шаг для большей естественности. В таком затуманенном состоянии он и добрался до дома, сначала оставив чистый, вымытый топор на том же месте во дворе, откуда он его и взял, а после вернувшись в своё подобие жилища, повалился на софу, без сил закрыв глаза. Когда он уже был близок к пробуждению, он мог смутно различить несколько голосов подле себя. Медленно открывая глаза и пытаясь сфокусировать взгляд на окружающих его людях, первым он смог разглядеть Разумихина, уже сидящего в его ногах на краю дивана, на котором Раскольников всё время и спал. — Родька! Таки проснулся, брат! — воскликнул Разумихин, заметив пробуждение больного товарища, — лежи-лежи, не поднимайся! Тут господин один пришёл, говорит, бумагу одну на получение денег от твоей мамаши надо подписать, ну, тут делов-то… Если надо, могу придержать тебя или вовсе твоей рукой документец подписать, если уж тебе совсем худо… — всё без конца говорил Дмитрий, будучи готовым будто уже на полном серьёзе вести рукой Родиона для подписания бумаги. — Достаточно, не надо… — вяло отмахнулся Раскольников, сразу подписав документ, пока не имея сил ни на сопротивление, ни на лишние вопросы, уж слишком назойливо гудела у него голова с пробуждения. — Умница, Родя! Так и надо! — похвалил друга Разумихин, передавая подписанную ценную бумагу молодому человеку, что изначально и принёс её, а после и благополучно выпроводив его за дверь, — ну-с, братец, может поесть аль попить чего хочешь? Ты только скажи, я Настасью мигом за супчиком или чайком пошлю! — вернувшись, принялся спрашивать тот. — Можно, всё можно… — слабо отозвался молодой человек. — Оп, вот и славно! Настасья, подавай всё, что у тебя есть! — раскомандовался Дмитрий, на что кухарка, фыркнув, пошла исполнять его поручения. И так, наевшись супу с чаем сам, Разумихин разумеется не забыл и про своего несчастного товарища, накормив и напоив его собственноручно, не забывая также следовать врачебным указаниям. Закончив трапезу, Разумихин принялся переодевать Родиона в чистую рубашку, оправдывая это тем, что в его прежней, почти насквозь пропитанной потом рубашке, как раз может и засиживаться болезнь. На удивление того Раскольников был на редкость податлив не только в приёме пищи с помощью друга, но и во время смены белья, кое-как сопротивляясь разве что словесно (на большее, увы, у того уже давно не оставалось сил, что было как никогда на руку Дмитрию), что, конечно же, не оказывало должного влияния на Разумихина, что намеривался идти до конца. Когда же сие деликатное дело было кончено, Родион хотел уже было обратно принять горизонтальное положение, но увидев, как Настасья уходит уносить посуду, решил повременить с этим, дабы отдернуть друга за рукав, как бы приглашая его присесть обратно к нему на софу. — Разумихин… скажи мне вот что… — медленно проговаривал бывший студент, на ходу соображая, какие вопросы являются для него наиболее наболевшими, а вопросов было и без того предостаточно, — какая сегодня дата и… сколько сейчас времени? — решив таки начать с наиболее общих, но при этом не менее важных для него вопросов, тихо от непроходящей слабости спросил Родион. — Ну ты, брат, даёшь! А впрочем, ты пару дней был же в бреду и сам себя не помнил, так что, думаю, для такого-то положения спрашивать о подобном весьма и весьма естественно… — всё рассуждал Разумихин, присаживаясь на край старого дивана, даже не подозревая о том, что его слова мигом подтолкнули истощенный разум Раскольникова на следующую партию вопросов, — а так, что тут сказать? Одиннадцатое июля, да шесть часов вечера должно быть на дворе… Год, я надеюсь, ты и без меня помнишь! — в шутку окончил тот. «Одиннадцатое июля?.. Я же то собирался свершить на девятое число в половину восьмого вечера… Неужто проспал? Нет, он говорит, что я уже как пару дней в бреду корчусь… Значит и на тот момент я уже должен был слечь… Но как так же? Неужели я вопреки всему зашёл тогда к Разумихину до совершения этого, а не после, как изначально и задумывал?..» — судорожно перебирал в своей черепной коробке Раскольников, пытаясь составить как можно более ясную картину произошедшего, — вспоминаю… я к тебе на конец восьмого числа значит заходил, не так ли? И примерно с этого же момента, значит, и слёг окончательно, да? Но… как ты меня тогда нашёл?.. И бред! Что я бредил все эти дни?.. — всё без конца заваливал товарища ещё большим количеством вопросов тот, как-то сразу же про себя и решив, что Разумихин непременно присутствовал при его бреднях всё то время. — Спокойно-спокойно, Родя, всё по порядку! Насчёт твоих предположений ты совершенно прав во всём, а вот насчёт твоих уж вопросов… Если вкратце, то отыскали мне тебя в адресном столе, ты там записан оказался, я ж помчался туда почти сразу же, как ты тогда от меня ушёл, даже улицы, да квартиры своих не сказав! А после я и с Пашенькой, хозяйкой твоей сдружился, она мне всё про тебя и поведала… А насчёт бреда там и говорить особо нечего. Было такое, мямлил пару раз что-то про Алёну Ивановну… Это же процентщица местная, верно же? — на этом моменте Раскольников сразу же сделался сам не свой, оцепенев, да лишь нервно сглотнув в тревожном ожидании продолжения речи приятеля подле него, — честно, не знаю, чего ты так зациклился на ней тогда… Да вот даже если взять знакомого одного моего, он давеча ходил к ней, да сам рассказывал, как у него там всё прошло! — Когда именно он ходил к ней?.. Скажи мне мне дату!.. — встрепенулся вдруг Раскольников, жаждая получить как можно больше конкретики от своего товарища. — Да что ты заладил со своими этими датами да числами, а, брат?! — вскрикнул вдруг Разумихин, — да вчера он к ней ходил, десятого числа где-то в середине дня, более точная информация мне и подавно не известна, извини уж. — Кончив речь, с долей возникшего непонимания в смеси с толикой раздражительности сказал он. «Вчера, десятого числа значит, она ещё была жива, да и сегодня, раз уж так, нет ей поводов помирать… Выходит и впрямь не сотворил я в жизнь это вовремя, а так, лишь привиделось оно мне в бредовом сне, а я, идиот такой, ведь взаправду и поверить успел… Впрочем, даже если и так, то всё равно я ему на слово не поверю, пока сам, своими же глазами её не увижу! Думаю, было бы лучше даже откопать для неё где ещё какой заклад, дабы точно убедиться, что она мне, мало ли, наяву уже мерещиться не стала… Так точно! Осталось лишь понять, где достать этот самый заклад, но об этом уже потом как-нибудь, всё равно руки до этого уже не дойдут, в чём моё же искалеченное сознание меня и убедило… А ведь знал же, догадывался, что где руки не дойдут, там ноги вмиг унесут! Знал, а ведь всё равно столько надумать себе успел… Впрочем, что тварью я являюсь, так ей бы и остался, независимо от конечного итога…» — всё прокручивал у себя в голове Раскольников, под конец с неприятной дрожью вспоминая отрывки из его последнего сна, что натуралистично показал ему его потенциальное убийство во всех подробностях. Поёжившись, Родион лишь прижался к стенке софы с прерывистым, но глубоким вздохом, прикрыв глаза и слегка сжав в руках непривычно мягкое новое одеяло, будто пытался на чем-то сосредоточиться. — Ну ты, Родя, каков артист! Не перестаёшь меня удивлять… — лишь и сказал Разумихин, перебивая только-только наступившую тишину, хоть его тон и сам ощущался уже подуставшим, — ну, ты потерпи пока, не спеши ложиться! К нам Зосимов должен прийти как раз с минуты на минуту. Помнишь его? Приходил же тебя лечить, пока ты в бреду пребывал, помог неимоверно! — вдруг малость оживился тот. — Смутно припоминаю… — не открывая глаз, совершенно незаинтересованно пробормотал Раскольников. — Ну-с, вот и чудно тогда! Можно сказать, как заново познакомитесь, учитывая то, что ты теперь-то находишься в более ясном уме! — на радостях от не пойми чего, Разумихин даже резко встал с дивана, на котором всё время так и покорно сидел, чуть было не влетев так затылком в низкий потолок малюсенькой комнатки. В тот момент Разумихин резко притих, услышав еле уловимые голоса неподалеку за дверью и признав в них кое-как Настасью и самого Зосимова, что ведь действительно не заставил себя долго ждать.