Что для кого было важней?

— М-да, а у вас тут, я смотрю, всё также некуда пройти, впрочем, по понятным причинам… — войдя в неуютное помещение, процедил Зосимов, обратив сперва внимание на Разумихина и пожав тому сразу же руку, и лишь после обратив внимание на Раскольникова, что полусидел на диване всё в той же позе, но теперь слегка приоткрыв глаза, дабы взглянуть на пришедшего врача, — о, смотрю, что вы наконец-то пришли в себя, не так ли? — несколько изумился он, подавая руку своему пациенту, на что второй неохотно её пожал, слегка кивнув. — Только сегодня, часа полтора назад наверно, сделался прежним! Я его по твоим инструкциям уже и накормить, и переодеть успел, вот только ослабел он конечно лихо, ну, думаю, ты и сам видишь… — вставил тут же Разумихин, под конец предложения сделавшись почти тоскливым. Раскольников и сам в этот момент поразмыслил, что вероятно он при той же болезни мог бы чувствовать себя бодрее, если б он таки совершил то, как и задумывал, но в конечном счёте его организм будто сам же наказывал его за упущенную возможность, во всяком случае, как думал сам Родион. — Ну-с, даже так, состояние у него всё же лучше, чем было, но пару дней строгого постельного режима минимум я б ему ещё точно прописал бы, — заключил врач, кончив с осмотром больного и приподнявшись с дивана, на котором осмотр и проводился, — по еде рекомендации прежние, да поить бы его водой почаще тоже было бы неплохо, — прибавил тот. — Хорошо, понял тебя! — воскликнул Дмитрий, тут же приостановив Зосимова от покидания помещения, — погоди минутку! Тебе же некуда спешить, так ведь? Я с тобой тут просто обговорить пару дел хотел… В тот самый момент, когда Разумихин соизволил сам отвернуться от Раскольникова к Зосимову для обсуждения наболевших новостей, в частности всякого криминального характера, Родиону вдруг стало становится дурно пуще прежнего. Хоть Разумихин до этого и утверждал со всей той искренностью и уверенностью, на которые только был способен, что с Алёной Ивановной и Лизаветой за прошедшие дни ничего не произошло, но это всё равно не мешало воспалённому разуму Раскольникова судорожно выжидать, когда же наконец кто-то из находящихся в этом подобие гроба (и таким образом порой называлась комнатушка, в которой приходилось проживать Родиону Романовичу) как бы невзначай упомянет, что со старухой и её сестрой всё сложилось-таки не столь сладко, как о том принялся утверждать прежде Разумихин. И так, искоса поглядывая на увлечённых разговором его товарища и врача, что будто вслед за первым взвалил на свои плечи ношу по лечению бывшего студента, Раскольников вдруг заметил за собой нервную привычку, доселе, по памяти его, ему определённо несвойственную — покусывание языка. — Так и представь себе, Зосимов! Зарубил! Взял и зарубил бедную старушку! — вскрикнул Разумихин, активно жестикулируя в пылу нахлынувших эмоций, будто зарубили его же бабушку, а не случайную несчастную женщину. Раскольников к этому моменту уже успел с нервов прокусить язык до крови, даже не успев дослушать пылкую речь его друга, — её же сын кухонным ножом зарубил! Ну что за зверство, скажи мне, а?! Окончание предложения подтвердило необоснованность доводов, возникших до этого в больной голове Родиона. Но, увы, к этому моменту кровь уже нещадно заполняла его ротовую полость, лишь больше раздражая его и без того расшатанные нервы. Всё усугубилось ещё и тем, что в момент прокусывания языка бывший студент лишь сильнее сжал челюсти, не желая привлекать излишнее внимание к себе с помощью нежелательных звуков. Благо, хоть резкое вздрагивание его худощавого тела никому не бросилось в глаза. Но так или иначе, это не отменяло того, что железный привкус, казалось бы, без конца вытекающей из его языка крови, таки приводил Раскольникова к состоянию, близкому к панике со смесью отвращения: его охватил тремор, прошиб холодный пот, сердце забилось в ускоренном темпе, да и дышать вдруг стало до боли тягостно. Такое невыносимое состояние было обусловлено прежде всего не самим вкусом крови, а ассоциациями, воспоминаниями о его последнем сне, вымышленность которого он и сам всё ещё ставил под некоторое сомнение, учитывая его поразительную продолжительность и реалистичность по ощущениям самого Раскольникова. Но ему в какой-то степени повезло, когда он увидел, как Разумихин уже провожает Зосимова из его комнатушки прочь, даруя тем самым Родиону толику облегчения от того, что хоть на одного человека, а может даже и нас двух, которые могли бы его потревожить, сейчас станет меньше. Но эта, даже самая малость хоть какого-то облегчения, покинула его столь же внезапно, как и посетила, когда Раскольников сквозь пробившиеся слёзы от сдерживания боли и нарастающей паники, увидел как его товарищ возращается обратно в его ничтожную, как и он сам по своему же теперь мнению, обитель. «С чего это он вернулся? Что ему надо? Забыл что-ли что?.. Если и забыл, то лучше бы не вспоминал, чёрт его побери!.. Не хватало ещё тут, чтобы он, увидев моё состояние, сам начал слёзно расспрашивать, что же со мной случилось за те мгновения, что он отворачивался к Зосимову… Так и доведёт до того, что я ему во всём разом и признаюсь… во всём!» — будучи на грани бреда, раскручивал у себя в голове бывший студент. — Ой, Родя, я ж забыл… Чего это с тобой, брат?.. — напряжённо спросил Разумихин, заметив внезапно болезненно побледневшего приятеля своего, прикрывающего свой рот дрожащей рукой. Присев обратно на софу, он смог различить блеск подступающих слёз в его глазах, да капли пота, скопившееся на его лице, как был тот ни пытался его отвернуть. Так или иначе, поняв, что Разумихин уже всё и так успел приметить, Раскольников кивнул в сторону оставшейся пустой кружки из-под чая на столе, которую, видимо, забыла убрать Настасья, как бы намекая другу, чтобы он без лишних комментариев подал ёмкость ему в руки. К его почти приятному удивлению, тот взаправду сразу же раскусил намёк и подал ему нужную вещицу со стола без лишних слов, как того и хотел Раскольников. Вырвав у того из рук кружку свободной, такой же дрожащей рукой, Родион прислонил её к губам достаточно близко и под таким углом, дабы его товарищ не смог разглядеть, что именно он там отхаркивает. — Да что это такое с тобой делается-то, Родя?.. — всё более беспокойно спрашивал того Разумихин, внимательно наблюдая за его действиями, — мокрота чтоль отходит? Или что похуже?.. Да что ты всё отворачиваешься от меня, а?! Сам же знаешь, не успокоюсь я, пока своими глазами всё не увижу! Я так и на чахотку же подумать могу! — всё не унимался он, лишь повышая голос всё более и более с каждым сказанным словом от нарастающей тревоги за приятеля. — Разумихин, замолчи ты уже… Не видишь что-ли, как ты мучаешь меня?.. — не успел договорить Раскольников, с неясно откуда возникшей в голосе лёгкой хрипотцой, как Разумихин тут же сам выдернул у него из руки кружку, пока вторая рука Родиона всё также прикрывала рот из боязни, что на его губах ещё могла остаться кровь, чего Дмитрию демонстрировать он не имел никакого желания. — Ах ты чёрт, сколько крови-то выплюнул… Неужто и прямь чахотка? Нет-нет-нет, как же так? Ты же при мне даже ни разу не кашлянул… — всё беспокойнее бормотал себе под нос Разумихин, разглядывая содержимое кружки. Раскольникову же в сей миг было не слаще: всё также дрожа и тяжело дыша, он не мог всё никак угомонить ноющую головную боль, что волнообразно мучала его ещё с момента пробуждения, то усиляясь, то спадая. Сейчас был как раз первый случай, который сопровождался всё ещё оставшимся отвращением от до сих пор присутствующего железного привкуса на языке. «И не заткнётся же так просто, что б ему не говорил… Ну, это ладно ещё… Если уж он не желает меня слышать, то, полагаю, тут придётся пойти на меры повышенной крайности…» — заключил про себя Раскольников, уже чувствуя, как рассудок, под тяжестью выносимых им мук, медленно, но верно продолжает ускользать от него. И так, дождавшись, пока Разумихин поставит кружку обратно на стол, он сначала слегка придвинулся к нему чуть ли не вплотную (уж учитывая и то, что они и доселе находились весьма и весьма близко к другу другу, с учётом тех же размеров софы), а после, ухватившись одной рукой ему на пару сантиметров выше локтя, а другой обхватив его щетинистые скулу с подбородком, Раскольников, воспользовавшись моментом (и своим уже помутневшем сознанием, впрочем), таки припал к его губам. Этот процесс мало чем походил на привычный всем поцелуй, особенно с учётом нулевого опыта в подобных делах у человека, который его и инициировал. Но Раскольникова это волновало в последнюю очередь, если и волновало вовсе. Своей целью в этом действии он имел первоочерёдно побыть в тишине хоть на мгновение, а если и получится, то каким-то образом ещё и заглушить металлический привкус на своём языке, тем самым убив двух зайцев одним ударом. Из-за вышесказанных причин он как раз и не торопился в этом, своего рода, почти интимном акте, желая растянуть мгновения тишины как можно больше, несмотря на явный дискомфорт от соприкосновения губами и рукой с жёсткой щетиной на лице Разумихина. Весь процесс продлился порядка пары минут с несколькими короткими перерывами ради возможности вдохнуть необходимое количество воздуха обоим. Целовались оба с закрытыми глазами, хоть и Разумихин не смел как-либо отвечать приятелю на такое подобие поцелуя, полностью оцепенев от неожиданности происходящего. Когда же Раскольников наконец отстранился от губ товарища окончательно, невольно спуская ослабевшую руку со скулы Разумихина до его плеча, а после и до локтя, примерно на каком уровне всё ещё находилась его вторая рука на другой руке Дмитрия, Родиону вдруг вскружило голову от вновь, столь же внезапно наступившей, резкой волны слабости, что вынудила его опустить голову на одно из плеч приятеля. Разумихин хотел было что-то высказать Раскольникову о произошедшем, но мысли его как назло смешивались в непонятную кашу, тем более не желая выходить из его головы через рот, формируясь тем самым в хоть сколько-то связные предложения. Да и он будто бы сам понимал, что нет никакого смысла пытаться что-то доказать Раскольникову, когда он и в ясном уме его не всегда слушает, а тут, будучи наверняка опять в бреду, и подавно не станет воспринимать его слова. Так что, Разумихин решил в конечном итоге в какой-то степени рискнуть, не имея при этом понятия, как именно Раскольников может отреагировать на его следующие действия. Аккуратно убрав его руки со своих, Дмитрий как можно медленнее и осторожнее, будто боясь спугнуть больного приятеля своими не менее внезапными действиями, приложил свои больше ладони к спине и макушке Родиона, не решаясь пока предпринимать какие-либо движения помимо этих. Сам Раскольников лишь вздрогнул всем телом в ответ на такие телодвижения со стороны Разумихина, но при этом больше никак не отреагировав. Полминуты просидев на софе в подобном положении, Разумихин таки набрался смелости, дабы слегка дрожащими от тех же нервов руками, да начать неспеша, со всей той нежностью, на которую он только был способен, поглаживать Раскольникова всё также по спине, да макушке, волосы на которой уже давно успели пропитаться потом, как и на остальной части головы, что, так или иначе, не смогло остановить Разумихина от продолжения сия действа, несмотря на очередное мелкое вздрагивание тела его друга от всё той же неожиданности содеянного. — Разумихин… тебе не надоело ещё?.. — спустя минут пять вдруг подал голос Раскольников, тихо прошептав товарищу эти слова почти на ухо, отчего у второго аж пробежали мурашки по всей поверхности его крепкой спины, но отвечать ничего он так и не стал, — ты за эти пять минут язык успел проглотить что-ли?.. Тц, ну и чёрт с тобой… — лишь еле слышно прошипел Родион, медленно выбираясь из объятий товарища, дабы улечься обратно, с таким же тихим изможденным вздохом упустив голову на подушку, при этом всё это время изо всех оставшихся сил избегая взгляда Дмитрия, — кровь… Она ещё не должна была успеть засохнуть, верно же?.. Смой её тогда, да налей мне воды… Желательно в другую кружку… — отвернувшись к стенке дивана, напоследок пробормотал он. — Ты серьёзно думаешь, что я всё также буду потакать тебе так, словно ничего не произошло буквально несколько минут назад?.. Как бы не так, Родя! Я с места не сдвинусь, пока ты мне не объяснишь, что это только что было! — всё настаивал на своём Разумихин, от нахлынувших эмоций от осознания произошедшего, вновь всё повышая голос. — Притихни ты уже… Может, ничего бы и не было, если бы ты умел когда надо замолкать или хотя бы не истерить так громко на весь дом… — сорвалось с языка Раскольникова, когда его сознание уже начало потихоньку прояснятся, хоть и телом он казался даже слабее прежнего, — я не собираюсь более ластиться к тебе или что-то в этом духе, как ты мог бы подумать, лишь ради того, чтобы побыть в тишине лишние пару минут, если уж ты не собираешься оставлять меня в покое… — всё также бессильно бормотал тот, не смея даже исподтишка взглянуть на приятеля. — Вот оно как, да?.. — вдруг перейдя почти на шёпот, процедил Разумихин, — ты лишь из-за этого устроил этот цирк? И к плечу моему припал, я полагаю, лишь ради этого же, да? — теперь же Раскольников упорно игнорировал все вопросы, поступающие от Разумихина, — и взгляда моего ты, конечно же, избегаешь всё по той же причине?.. — вновь не получив ответа, Разумихин резко встал с софы и, взяв ту самую кружку со стола, направился к двери, напоследок таки вновь повысив голос, но не настолько громко, насколько он это делал ранее, — свинья же ты однако, Родя! — с этими словами дверь за Разумихиным наконец захлопнулась. Так или иначе, Разумихин не заставил себя долго ждать, вскоре вернувшись к товарищу с чистой, и прямь иной, как тот просил, кружкой, полной воды комнатной температуры. Но в этот раз он поступил несколько несвойственно своему обычному поведению, поставив кружку на стол, и тут же удалившись обратно за дверь, не забыв закрыть её за собой на этот раз более сдержанно. Но удалился он на этот раз безвозвратно. «Хм, ведёт себя так, будто я его и прямь за живое задел… — рассуждал про себя Раскольников, уже в столь желанной тишине медленно попивая воду сидя на диване, — впрочем, не суть важно. Всё равно же придёт обратно и завтра, и послезавтра, если я не дам ноги отсюда раньше этого…» Допив спасительную жидкость и поставив кружку обратно на стол, Родион повалился в то же самое горизонтальное положение, до горла накрывшись одеялом и устроив голову поудобнее на не менее мягкой подушке, готовившись ко сну, чего столько времени в том числе так и требовали его изможденные тело и разум. Но как назло, именно перед тем, как провалится в сон, сознание Раскольникова решило напомнить ему о ранее произошедших событиях между ним и Разумихиным. Вспомнив все те ощущения, что он на самом деле испытывал во время того, как товарищ обнял его, да с таким удивительным количеством ласки гладил его по спине и голове, Раскольников вдруг осознал, как же давно он не испытывал ничего и близко подобного тому, что ему довелось невольно испытать сегодня в тот миг. По его смутным воспоминаниям, в последний раз в его жизни ему доводилось чувствовать что-то такое ещё в далёком детстве, когда он, как и положено, пожалуй, почти любому ребенку, ластился к матери, желая получить то же самое от неё и в ответ, что ему зачастую успешно удавалось. И хоть с того периода Раскольников уже давно не стремился к получению той же ласки, а зачастую даже наоборот — отвергал её, но даже так, внезапно вернувшиеся ощущения безопасности и заботы что-то пробудили в ней в тот момент, чувства, что он давно успел позабыть, да в которых он с трудом мог признаться самому себе, что уж говорить о Разумихине… Сам же Дмитрий Прокофьевич в этот момент только отходил от дома Раскольникова, параллельно с тем крутя в руке папиросу, пока не решаясь закурить её. Прямо перед тем, как он решился на, казалось бы, столь обыденное для него действие, вдруг вспомнил про сегодняшний этакий инцидент с его товарищем, что побудило его тут же судорожно облизнуть уже пересохшие губы, затем вытерев их вдобавок ещё и рукавом пальто, боясь, что уже и на его губах ненароком могли остаться следы крови после произошедшего ранее, чего случайным прохожим на улице демонстрировать он не имел никакого удовольствия, даже несмотря на то, что они, благо, не будут иметь ни малейшего понятия о контексте такой занимательной детали во внешности молодого человека. И так, убедившись в отсутствии красных следов на своём лице, Разумихин наконец схватил в зубы манящую папиросу, закурив её на ходу. К его огромному сожалению, лёгкий летний ветерок был не в силах унести вместе с едким дымом ещё воспоминания Дмитрия о прошедшем. Он всё это время подозревал, нет, был уже почти уверен в том, что помутнение сознания застало друга его именно в тот самый момент, иначе причину того события он себе объяснить просто не мог. Но даже так, этого явно не было достаточно, чтобы он мог просто взять и смириться с этим. Разумихин и в жизни своей не подумал, не представил бы даже в теории, что такое может с ним случиться хотя бы во сне, не то что наяву, как оно, собственно, и умудрилось произойти. Так бы он и продолжал себя накручивать, (к слову, как он этого делать не привык, но в этот раз мысли его неслись на редкость быстрее привычного, прежде чем он мог уловить себя на нежелательном ходе размышлений), если б вдруг не замер прямо посреди безлюдного двора на пути к своему дому. «Черт, я же к нему изначально за деньгами его мамаши приходил, дабы одежки новой ему накупить! И забыл же, зараза! — отругал себя в своей же голове Дмитрий, чуть было не выронив докуренную папиросу из руки на землю, — ну, и пропади всё пропадом! Всё равно же в любом случае собирался к нему завтра заходить… значит, завтра всё и сделаю! Торопиться в любом случае некуда, да и он в таком состоянии будто сможет куда свалить тайком… Ха, не тут-то было!» Кончив мысль, Разумихин, найдя ближайшую урну и потушив об неё папиросу, затем выкинув её туда же, продолжил свою дорогу до дома. Вспомнив о том, что он собирается навестить Раскольникова ещё и завтра, к нему вдруг вернулись за компанию и свежие воспоминания о последних минутах его пребывания в его жалкой комнатушке. Прокручивая заново эти воспоминания у себя в голове уже остывшим от былых эмоций разумом, Разумихину стало почти до боли стыдно и совестно за свои тогдашние импульсивные действия. И так, размышляя над тем, как бы он мог загладить свою вину перед товарищем, он постепенно подходил к двери своей парадной. Хоть он и понимал, что перед Раскольниковым всегда было весьма проблематично загладить какую-либо вину в принципе, что уж говорить о его нынешнем положении, но просто взять и бросить эти думы Разумихин был явно не в силах. В конце-концов, не после того, что между ними произошло.