3

      Ярославль встретил прохладой, тяжёлым небом и запахом булочной от автобусной станции.       Мария шла чуть позади — выпрямившись, с уставшей грацией человека, которому часто приходится держать себя в руках. За экскурсоводом тянулась группа детей — шестиклассники, галдящие, разношёрстные, кто в шапке, кто с телефоном, кто с конфетой во рту.       — Максим, не беги, скользко — ты разобьёшься, и придётся не в монастырь, а в травмпункт, — бросила Мария.       — А можно мне купить магнитик с иконой?       — Это монастырь или музей?..       — Саша, не трогай эту дверь, туда нельзя!       Мария обогнала группу, повернулась, как учат на курсах — спокойно, но с взглядом, от которого дети вспоминают про страх Божий.       — Сейчас вы все встанете. Послушаете экскурсовода.       Она сделала паузу.       — Потом — иконки, булочки и магнитики. В этой последовательности.       — А вы здесь были? — спросила одна из девочек, глядя снизу вверх с детской наивностью.       Мария чуть улыбнулась краем губ.       — Была. Но в другом монастыре. Ярославль я тогда почти не помню.       Она не сказала, что тогда ей было двадцать. И она тогда бегала не с детьми, а от себя.       Подошли к монастырю. Белые стены были почти ослепительными на фоне серого неба. Мокрая земля, плоские лужи, капли на ветках. Возле входа стояла монахиня в тёмном одеяние, с усталым лицом и глазами, как старые колодцы.       — Христос посреди нас, — произнесла она тихо.       — Есть и будет, — ответила Мария на автомате, как учила бабушка, и это удивило даже её саму — губы сами вспомнили нужное.       Внутри было сыро и тепло. Воздух — вязкий, густой, пахнущий воском, деревом и невидимыми чьими-то слезами.       Иконы. Лики. Пальцы, указывающие в небо. Стены, покрытые расписными тенями.       — А это кто? — спросил мальчик, тыча пальцем.       — Преподобный Сергий. У него сердце горело верой.       — А лицо — как будто он расстроен.       — Он знал, сколько в мире боли, — ответила сестра. — И всё равно молился.       Мария вдруг поняла, что её рука дрожит. Самую малость, но дрожит. Она сунула её в карман пальто, крепче сжав в кулаке перчатку.       Именно тогда мимо прошла она.       Женщина — с подносом в руках, в сером платье, с платком, завязанным по-монастырски, плотно, скромно. Движения — аккуратные, сдержанные.       Но что-то в них било в сердце. Не в лоб — под рёбра.       Мария резко обернулась.       Фигура уже скрылась за аркой. Но отголосок — поворот головы, шея, осанка, шаг — остался в глазах, как кадр, который выжгли на сетчатке.       Нет. Нет, это невозможно.       — Мария Генриховна, вы идёте? — позвала Софья.       Мария кивнула, не сразу находя голос.       — Да. Конечно.       Она пошла медленнее. Не от усталости — от странного сдавленного чувства. Оно началось где-то под солнечным сплетением и поднималось в горло. Как будто запах чужого письма, которое ты не решался открывать. Как будто снова наступила на что-то, что давно похоронила.       Показалось. Просто показалось. Она — не могла. Не здесь…       Они прошли в другую часть храма. Где мягкий свет ложился косыми лучами из узких окон. Где стены уже не были белыми, а уходили в коричневатую, старую тень. Где пели тихо — даже в будний день. Где люди ставили свечи, не замечая детей. Где, казалось, дышали медленнее, чем в остальном мире.       — А можно потом пение послушать? — спросила девочка.       — Можно, — шёпотом ответила Мария. — Только тихо. Это не концерт.       В голове ещё пульсировало:       Показалось. Господи, только бы показалось.       Но внутри уже знала: не показалось.