4

      Прошёл год.       Город прирос к ней, как одежда, в которой живёшь. Местные называли её «молчаливая» — из уважения или осторожности. Она училась не желать. Убеждала себя, что любовь — искушение. Болезнь. Как учили старцы. Что страсть — не от Бога. Что всё это — Мария. Как змей под кожей. Её надо выжечь.       Ни с кем не говорила, кроме Божьей Матери. Сидела на скамеечке у ограды, считала чётки, писала молитвы от руки, будто заклинания. Пела на службах — низким, чуть хриплым голосом, от которого дрожали свечи в подсвечниках. Иногда, когда никого не было, падала на колени посреди пустой трапезной и шептала:       — Господи, прости. Прости, что я любила женщину.       Но чем больше она молилась, тем отчётливей Мария возвращалась во сны.       Она лежала рядом. Касалась запястья. Наклонялась к уху. Иногда говорила:       — А ведь ты обещала, что не забудешь.       И Таня просыпалась с криком.       В тот день она вышла в храм пораньше — перед вечерней. Воздух был сырой, тихий, как бумага, на которую только собираются писать. Таня несла поднос с лампадками, и пальцы чуть дрожали от тяжести, от молитвы, которая никогда не отпускала.       В притворе уже ходили люди. Кто-то ставил свечи. Кто-то шептал «Господи, помилуй» почти беззвучно. В углу мальчик ковырял воск на подсвечнике — и Таня мысленно попросила за него прощения, вместо него:       Прости, он ещё не знает, что всё святое — хрупкое.       Она скользнула мимо людей, поправляя платок, стараясь не смотреть в глаза никому.       Пока не увидела её.       Как в забытом сне, повторившемся один в один. Стояла у иконы Богородицы. С детьми. Словно чужая женщина. В пальто. Мария. Живая. Рядом. Голова чуть склонена, губы шевелятся, будто молится. Но Таня знала — она просто старается не плакать.       В ушах зашумело. Тело стало ватным. Плечи — как в огне.       Сон.       Мария прижимает её к себе в темноте, шепчет "заткнись", зажимая рот ладонью. Пахнет воском и потом. Она держит Таню за волосы, толкает к стене в каком-то тёмном чулане — может, это алтарная? Таня в сорочке, платье сбито на бёдрах, плечи дрожат, груди касаются чужие губы. Мария целует её резко, как в последний раз, жадно, с отчаянием. Руки впиваются в бёдра, и Таня стонет — не в голос, только телом. Она тянется к ней, она вся — отдана, молится сквозь прикосновения. Сквозь слёзы. Сквозь жар.       — Моя любимая, — вырывается у неё, и Мария смеётся тихо, безжалостно, гладит между ног, приговаривая:       — А ты ведь думала, что сможешь забыть...       И в этот момент Таню будто ударило. Она развернулась, не глядя, пошла прочь, словно от иконы, которая начала дышать.       Господи… Господи… Прости…