1.

Мне пролог не нужен. И без него моя история слишком капризная, чтобы появляться по первому требованию.

В окне светлел сумрак. Пробил час предрассветного расточения тьмы. Острый звук вспыхнувшей молнии, упав в душистую чащу, эхом прошелся по гостиной, теряясь в нездорово-жизнерадостном голосе ведущего утренних новостей. Я улыбнулся, мазнув взглядом по панорамным окнам, по чьим стеклам постукивал дождь. Всегда любил такую погоду. Невольно мое настроение слегка поднялось. Стало скромным и ненавязчивым, местами декоративным. Мне было сложно слушать телевизор. Собственные мысли постоянно его перебивали. Но новости вряд ли предлагали сегодня что-то новое. Америку продолжало разрывать демократически нездоровыми американцами. Восток трясло, Европа разлагалась, Азия загнивала. Под солнцем давно не было ничего нового, а в самом Форксе, день от дня, увеличивалось количество мест, куда совсем некуда деться. Чуть позже, сидя на диване, я вернул в руку свой телефон. На экране вновь застыло последнее сообщение от Элис. Одно сообщение: «Нам надо расстаться.» И все. Большего, наверное, и не требовалось. Элис уехала в какой-то неизвестный мне уголок земли, устраивать новую жизнь. Наша семья потеряла самый яркий луч света. Зажили не лживо, но врали регулярно. Я точно знал, что Элис связывалась с остальными, хотя меня усиленно убеждали в обратном. Сначала я им верил. Пока не понял, что становлюсь таким же доверчивым, как откормленная корова, верящая в завтрашний день. Мелодичный голос Ренесми резко забил по моим перепонкам сплошной радостью: — Папа, это отличный сонет! Ты молодец! Невольно улыбка проскользнула в уголках моих губ. Свой труд Эдвард точно посвятит Ренесми, без вмешательства которой музыка была бы написана в разы быстрей. Моя… приемная племянница выросла девушкой особой породы. Такие были способны добраться до журавля в небе на специально выдресированной синице. Вселенная холила и лелеяла Ренесми с самого рождения, разбаловав ее до такой самовлюбленности, в которой уже было необязательно утверждать себя попытками самоутвердиться. Ренесми появилась в гостиной вспышкой. Я не закатил глаза, а быстро посмотрел на потолок. Мой слух наполнил ее звонкий щебет: — Джаспер, как у тебя дела? — глаза Ренесми, упав на телефон в моей руке, потухли и ненадолго прикрылись. — Не хочешь сегодня прогуляться? — Нет, Ренесми. Спасибо. — Да я не в этом плане, — добавляла она, уведя прядь длинных волос за спину. — Я так, не предлагаю тебя отвлечь. Просто погода днем будет хорошей. Я кратко взглянул на Ренесми, дернув бровью. Долгий зрительный контакт между нами не требовался. У Ренесми были слишком честные глаза, чтобы я ей поверил. — Ну, хорошо, — она вздохнула, слегка понурив голову. — А хочешь почитать первые главы из моей первой книги, Джаспер? Я их закончила. Целых десять страниц! — Можно, Ренесми, но позже. Ренесми бодро закивала. Уходить из гостиной пока явно не собиралась. Легкая, сверкающая пушинка, которая не давала мне спуску больше, чем кто-либо другой из семьи. По закону подлости эту пушинку несло, где угодно, но не подальше от меня. — Расскажу тебе немного о сюжете, Джаспер, но без спойлеров! — Хорошо. — Мой главный герой связан с большой тайной, о которой никто не будет подозревать. До определенного момента. Сам сюжет крутится возле… Я слушал Ренесми в пол уха. Она меня веселила. Научилась читать, писать и решила стать писателем. Это казалось мне странным. Ведь я научился ходить, но никогда не планировал крестовый поход. Когда Ренесми закончила обсуждать свою книгу, за окнами солнце успело ненадолго прорваться на небо, но зевнуло, укрывшись большим облаком. — О, Джаспер, — Ренесми взмыла на ноги, улыбаясь от уха до уха. — Эммет скоро собирается на охоту. Слышала. Не хочешь с ним? — Позже, Ренесми. — Вы отлично отдохнете, Джаспер! Я цокнул, ничего не ответив. Такое бурное воображение Ренесми я мог принять только в надежной смирительной рубашке. Все еще она не уходила из гостиной. А остальные, наверное, как солдатики в боевой готовности топтались в коридоре, готовые занять ее место. Внимание моих близких было просто тираническим. Я, вроде, еще имею в этом доме право иногда посидеть с закрытым ртом. Но море было проще удержать, чем их попытки в разговоры. Поэтому я совершенно не удивился, когда к Ренесми присоединился Эммет. В гостиной он подсел в кресло, вальяжно растянувшись в нем вместе со своим притворно-довольным настроем. — Так что, Джас, — начал он. — Пойдешь со мной на охоту? В чисто мужской компании. Пумы, львы, медведи — угощу тебя, чем захочешь. — Не сегодня, Эммет. — Я не ищу постоянных отношений, Джас, — голос Эммета поскрипывал, как расстроенное пианино. — Одно свидание с твоим лучшим братом без обязательств. Ренесми прикрыла мелодичный смешок ладонью, прижатой к своим губам. Эммету я ответил выразительным молчанием. Но в его несокрушимом оптимизме было свое очарование. Возможно, я отрастил бы себе такой же, если бы не страдал к нему аллергией. Красноречивые взгляды Эммета и Ренесми ко мне прилипли. Они так старательно гнали меня из дома, будто боялись, что я вообще забуду о существовании цивилизации. Судьба мне улыбнулась, избавив хотя бы от племянницы, когда ее призвал голос Эдварда, прогремевший на весь дом: — Ренесми! Подойди, пожалуйста, и объясни, где ты была прошлой ночью! Брови Эммета удивленно взмыли на лоб. Взмыли бы выше, но лоб уже закончился. Когда Ренесми закатила глаза и буркнула под нос несусветицу, Эммет зашелся громким смехом. Я дернул уголками губ, наблюдая за племянницей, которая покидала гостиную со сморщенным лицом. Я никогда не спрашивал Ренесми, как ей так легко удавалось находить неприятности. Уверен, что для нее это тоже была загадка. — Ну, Джас? — тут же Эммет воспользовался нашим одиночеством, кинув на меня взгляд. — Пошли? — Джаспер, — усталый вдох сорвался с моих губ. Этот голос принадлежал подошедшей Розали. — Может, правда, развеешься? Девушка застыла рядом с сидящим Эмметом, прижав ладонь к его плечу. Без интереса я посмотрел на эту пару, держа паузу перед ответом. Эммет был похож на бывшего военного. Рядового, если точней. Жилист, подтянут, храбр, а на лице столько мужества, что сразу не угадаешь — умен он или глуп. Розали была другой. Великолепной статуей, у которой стояла табличка со всеми характеристиками. В сам камень мало кто мог подобраться. — Я не хочу. — А если я тебя развеселю, Джас? — Эммет не унимался, сощурив черные, голодные глаза. — Это угроза. Я не намеренно прослушал его хорошее настроение, но намеренно этому порадовался. Этот маленький атом радости показался в моей мимолетной усмешке. — Все, Эммет, — включилась Розали, и я поднял глаза на ее слегка опечаленное лицо. — Оставь его. Пусть загибается дальше. — Роуз, — Эммет шикнул. Но Розали шикнула громче, эффектней, и он не продолжил. Слова приемной сестры меня не зацепили. У меня уже докторская степень по неудачным попыткам найти смысл в жизни, и Розали просто махнула передо мной этим дипломом. Эммет задержался, снова напевая, как мантру, предложение о чудесной совместной охоте. И опять ему не повезло. Со мной можно договориться, но в данный момент только до серьезных неприятностей. Благо, Эммет это понял. Поднял свое сердце, брошенное к моим ногам и, обронив кривую ухмылку, исчез. У меня не было сомнений, что мое одиночество скоро вновь испарится. Я времени зря не терял — снова впился взглядом в сообщение от Элис. Я уже достаточно стар, чтобы интересоваться судьбой своей прошлой женщины. Вот и интересуюсь. Не преследую, не выжигаю взглядом ее фотографии, не хожу тенью. Я причиняю дискомфорт только себе — постоянно о ней думаю. Может, я бы прекратил искать в ее сообщении другой смысл. Дал бы… Дал бы шанс невозможному, если бы был точно уверен, что оно действительно устало и так во мне нуждается. С уходом Элис я потерял не только часть жизни. Я потерял часть себя, которая наслаждалась жизнью. Самым страшным оказался не масштаб моих неверных прогнозов о нашей несокрушимой вечности, а то, что я о нем не подозревал. Ушла… Может, грустит или тоже впадает в отчаяние, когда вспоминает меня. Если да, то я бы забрал это все у Элис. И грусть, и отчаяние. Как угодно, чтобы выдержать все самому. Чтобы ей не пришлось. Я вздохнул и убрал телефон. Сам себе отдал должное за такое усилие. Посмотрел в окно — небо не поменялось. Как рыдало, так и продолжало рыдать. Под ним шло время, которое у меня еще впереди. До меня давно дошли мировые слухи об этом легендарном лечащем времени, но я их не впустил. Не люблю, когда приходят без приглашения. Мягкий ковер в гостиной вторил моей тихой поступи. За окнами снегопад сменил ливень, выманивая меня наружу. Но в доме я задержался, застыв в коридоре, ведущим на кухню. Оттуда раздался шум нечто похожего на взрыв. Взрывной словесный выпад последовал от Эсми: — Ренесми! Фольгу нужно снимать перед тем, как ставить в микроволновку! Я цокнул. Терпеть не могу неожиданные взрывы. Они понятия не имеют о хороших манерах. Я ушел на кухню и уже на входе понял, что не прогадал с прогнозом. На все кристально-чистые стены посягнул жирный соус. По центру стояла насупившаяся Ренесми, кидавшая на открытое окно такие взгляды, будто намеревалась туда вылететь, когда недовольная Эсми отвернется. — Я не знала, ба, — тихо защитилась она. И вдруг — подняла голову, дернув носом. Ее глаза безошибочно поймали подоспевшего Джейкоба. Он застыл чуть поодаль меня, опираясь на стену и держа руки на груди. Мы обменялись кивком. Меня всегда устраивало присутствие Джейкоба, потому что у нас с ним вышло великолепное отсутствие разговоров. И в чем-то он мне нравился. Как остальные квилеты. Пока я намеренно не вдыхал их волчью вонь — они казались мне очень человечными. — Ладно, — когда Эсми произнесла это, я сразу понял, что она проиграла своей заботливой природе. — Иди, Ренесми. Я сама все уберу. — Спасибо, ба! — счастливо поблагодарила Ренесми, оставляя для Эсми поцелуй на щеке и для меня — бодрый взмах ладони. Она ускользнула с Джейкобом из дома, пропадая на улице. Я завладел всем вниманием Эсми. Ее губы тут же растеклись в своей знаменитой улыбке. Она могла затмить полуденное солнце. Всегда хотел поступить слегка нагло и забрать эту улыбку с собой. Логично, что она тоже хотела меня утянуть в какой-то разговор. Но для меня было крайне нелогично руководствоваться одной логикой, поэтому я удалился. До выхода из дома остальные не бросались мне под ноги, поэтому я совершенно не удивился, когда передо мной резко выросла Белла. Очевидно, что передышку от своего внимания она, как остальные, расценила как досадное недоразумение для самой себя. — Джаспер, ты куда? Голос Беллы привычно лился так, будто она встала на цыпочки, но я этого не заметил. Золото в глазах девушки подтаивало, когда она на меня смотрела. Легкая ржавчина из известных мне мыслей прошлась по моему замершему силуэту, и я скрестил руки за спиной, отвечая: — Иду прогуляться. — Ты не мог бы перед этим переговорить с Карлайлом? — вдруг попросила Белла. Между моих сдвинутых бровей застыло непонимание. — Зачем? — Поговори, Джаспер. — Для чего? Несомненно, Белла — девушка повышенной комфортности. Но сейчас ее лицо было не лицом, а филиалом мировой скорби. Меня слегка передернуло. — Поговори, — повторила она. Я решил не дожидаться, пока Белла доврется до правды. Ушел. Мой нюх безошибочно поймал Карлайла в кабинете. Но у лестницы на второй этаж передо мной возник Эдвард. И это была последняя чаша в капле моего терпения. — Джаспер, не злись, — наперед заговорил он, роняя усмешку. — Карлайл хочет предложить тебе сходить на сегодняшние скачки в Сиэтле. — От Карлайла я бы этого не узнал, Эдвард? — Мы подумали, что перед его предложением точно убедим тебя, Джаспер, на него согласится, — Эдвард выдержал небольшую паузу и тише добавил. — Мы беспокоимся о тебе. Поэтому от тебя не отстаем и продолжаем раздражать. Мы же семья. Такие серьезные слова так просто не вынести. А Эдвард, определенно, их выстрадал. — Благодарю, Джаспер. Я хмыкнул и незамедлительно облачил следующий свой комментарий в форму, выражающую мой нелестный отзыв о его чудесном даре. Эдвард закатил глаза, но отошел, позволив мне его обогнуть и ступить на первую ступеньку лестницы. После этого аукцион его щедрости закончился — и он снова меня задержал, спросив: — Так ты пойдешь на скачки? Мой разум любезно ускорился. Вспомнил, что я более, чем любил конные скачки. Предложение Карлайла выглядело очень сносным, чтобы я на него согласился. Но более приятной компанией для посещения сегодняшнего состязания мне было мое одиночество. — Я пойду один, Эдвард. — Какая прелесть, — Эдвард улыбнулся совершенно ребячески. — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? Я не успел хорошо нахмуриться, как Эдвард обронил смешок и ушел. Удрал. Удрал, как школьница, лишившаяся девственности на подростковой вечеринке. Вернув себе былое терпение, я шел до кабинета Карлайла. Лишнее терпение у меня всегда было в запасе. Еще свист отцовского ремня меня научил регулярно их пополнять. Тихо проскользнув в кабинет, я увидел Карлайла за письменным столом. Он не смотрел на меня, спрашивая: — Как ты, Джаспер? Зная, что он все равно мне не поверит, я солгал правдой: — Пойдет, Карлайл, — приземлившись в мягкое кресло, я смотрел в стену, спрашивая. — Значит, скачки? — Сегодня днем, — рассказывал Карлайл. — Я собирался выдвигаться в Сиэтл после того, как заеду в Порт-Анджелес. Карлайл не стал уточнять, что в Порт-Анджелесе он собирался на свою работу. Я итак это знал. Карлайл сменил больницу пару лет назад, не предоставив жителям Форкса возможность поразмыслить, от чего он сохранял свою безупречную молодость. — Прокатишься со мной, Джаспер? Монотонность Карлайла грозилась разбить стекло в кабинете. Он взглянул на меня, добавляя с легкой улыбкой: — На скачках тебе, как всегда, понравится, Джаспер. Вспомнишь о прекрасном тогда, когда уже его не ждешь. Я просто кивнул. Не поменял выражение своего лица, потому что мои мысли не поменялись. Карлайл любил разговаривать мудрыми цитатами. В своем долголетии он стал жертвой набитых книжных полок. Я дожидался его в прихожей, успев поменять одежду. Облегающая черная рубашка так и напрашивалась для выхода в свет, а запонки придавали ей налет интеллигентной скромности. Ренесми говорила, что я вообще не разбираюсь в моде. У большинства современной молодежи вид имел цвет взбесившегося хамелеона. Я же, по ее словам, особенно когда накидывал на плечи пиджак и добивался идеальных стрелок на брюках, вышел не просто из другого времени, а это время упорно тащил за собой. Но чтобы не говорила Ренесми, я уверен, что моя старомодность вообще не мешает мне быть современным. Я никогда не отстаю от времени, но и не пристаю к нему. Укрыв руки в карманах приталенных брюк, я рассматривал себя в зеркало. Верным оно показывало только внешний вид. В остальном коварные зеркала обманывали. Больше всего я был похож не на отражение, а на свои собственные фантазии. Как и любой из нас, наверное. В штате Вашингтон середина февраля пребывала в глубоком запое. Когда мы сели с Карлайлом в его машину — погода снова поменялась, как по броску игральной кости. Мерседес плыл в сторону выезда в Порт-Анджелес, а над ним армия грозовых туч пришла войной на кристально-чистое небо. Их было так много, что солнце проиграло, не борясь. И полил дождь — непрекращающийся, крупный и тяжелый, наглый дождь, которого было очень много и который явно никуда не торопился. Мир растекся на отражения в лужах. — Что в больнице, Карлайл? — поинтересовался я, едва мы выехали из Форкса. — Мне нужно забрать определенные бумаги, Джаспер, — тихо объяснил он, не сводя взгляд с дороги. Меня устроило объяснение. Хотя под коркой зачесалась мысль, что Карлайл решил съездить в больницу именно сегодня, чтобы напомнить мне о масштабах этого мира. Больше мы не заговаривали. В салоне повисла приятная тишина, оседая вместе с пылинками на обивки мягких кожаных сидений. Я смотрел в окно, а за ним мир проносился вспышками. На улицах Порт-Анджелеса с каплями дождя танцевал ветер, а с людьми танцевала жизнь. Больше всего в нем было магазинов, парикмахерских и похоронных бюро. Словно люди в этом пригороде рождались, чтобы закупиться, подстричься и сразу умереть. Я безынтересно продолжал смотреть в окно, подмечая россыпь разноцветных зонтиков, раскиданных в солянке из множества человеческих запахов. Белые воротнички и рабочие руки издалека пахли одинаково. В этом мире каждый друг другу близок. Даже звезды состоят из тех же атомов, что и камни, и растения, и мы. В Порт-Анджелесе все жизни тесно пересекались в автобусах и трамваях. По нему курсировал такой старый общественный транспорт, что люди, выпрыгнув из него на ходу, чувствовали себя в безопасности. Наверное, Элис… Она как яркий, свободно идущий автобус, прошедший перед моим взглядом. За ним шел я. Привязанный, поломанный трамвай. У них и у нас жизнь заимела свой сценарий, не учитывая другие планы. Ей не было важно, что я любил Элис. Я люблю Элис. До невозможности, почти до преклонения. Карлайл затормозил машину у больницы. Трехэтажное здание, обросшее кривыми полосами потрескавшейся белой краски, с трудом держалось на системе здравоохранения в штатах. Я вышел из салона, и капли дождя вмиг закружились вокруг. Ветер выпрыгивал со всех сторон, норовя игриво лизнуть кожу. Блеклый туман так настырно ластился к моим ногам, что я посмотрел вниз чисто из воспитания. В эту же секунду Карлайл тихо хлопнул дверцей машины и прошел вперед, подзывая меня рукой. Мне нравилась безграничная деликатность моего приемного отца. Невероятное добродушие. Последнего в Карлайле было так много, что когда он смотрел вокруг, нередко мне представлялось, как он ищет себе очередную жертву для своего благородства. Больница нас встретила ярким запахом хлорки, тихим треском блеклых ламп и одним большим, чрезвычайно недовольным охранником. Пожилой женщиной, чье лицо умещалось на трех желейных подбородках. — Пропуск? — серьезно спросила она, поглядывая на меня. Я кинул многозначительный взгляд на Карлайла, но он не успел заговорить. — Я потерял свой пропуск, — начал я, одаривая женщину лучезарной улыбкой и поведя плечом на Карлайла. — Оставил его в кабинете Карлайла. Могу пройти, забрать и показать вам его на выходе? Я умел подбирать правильную интонацию. Играть со словами, как с картами — тасовать, подкидывать нужные, завораживать. И я умел пользоваться своим обаянием. Когда уставали руки — им отпирал все запертые двери. Вскоре моя улыбка пробила циничный скепсис женщины. Она лишь кивнула, пропуская нас вперед и заходя за свою стойку. — Как выйдешь отсюда, Джаспер? — с ехидством поинтересовался Карлайл, когда мы шли по приемному покою. — Что-нибудь придумаю, — я пожал плечами и, сощурившись, добавил. — Это был твой коварный план, Карлайл, оставить меня в этой больнице и одному пойти на скачки? — Ни в коем случае, — так честно ответил Карлайл, будто надеялся, что я ему не поверю. Больницу заполонили жители пригорода. Стены потрясывало от гулких голосов, двери поскрипывали, не успевая до конца захлопнуться после следующих пациентов. Наш путь занырнул в психиатрическое отделение больницы, и на первом его повороте Карлайла подкараулило испортившееся настроение. Окликнул мужской голос: — Карлайл, подождите. Мы остановились, обернувшись. К нам подходил низкий мужчина, держащий на коротких ногах большой вес. Он перебирал ими с трудом и, когда встал рядом, я заметил, что его лоб вспотел. Я быстро понял, что это не Доктор. Кто-то более влиятельный. Влиятельных людей я легко узнаю по пухлости их портфеля и по самому серьезному лицу. — Здравствуйте, Дерек, — поздоровался Карлайл, учтиво и почти незаметно кивнув. — Что-то случилось? — На пару слов, Карлайл, — проговаривал Дерек, протирая лоб носовым платком. — Переговорить. Дерек обделил меня своим вниманием, но я пошел дальше, выставив его абсолютно пустым местом. Смотрел только на Карлайла и дернул бровью, в вопросе. — Кабинет 666, Джаспер, — сказал он, протягивая мне ключи из своего кармана. — Подожди меня. — Хорошо. Карлайл удалился с Дереком. Я ушел, прокручивая на пальцах ключи и посматривая на номера кабинетов. Когда вышел в психиатрическое отделение, то почувствовал веселье. И, будучи бессмертным майором армии конфедератов, пошел дальше, оставив позади каких-нибудь простых офисных клерков. Рабочий кабинет Карлайла я нашел быстро. Обстановка внутри не отличалась ничем выдающимся. Картонные стены, без жизни и тепла, сам Карлайл регулярно наполнял своим светом, помогая своим пациентам найти ближайший путь к душевному здоровью. За долгие годы он изучил все врачебные специальности, но ныне остановился на психиатрии. Я присел на мягкую кушетку и стал его дожидаться. Тишина мягко массировала мои плечи, а взгляд блуждал в полумраке, осматривая рабочий стол и стул, стеллаж с неизвестными лекарствами, картину на стене, со скромной претензией на модерн. Я слышал, как ползала муха по липкому краю стакана с брошенным кофе. Ее энтузиазм точно превосходил мой собственный. Я даже позавидовал ее нехитрым радостям. Нужно было жить дальше. Немного сегодня, чуть-чуть завтра — и так далее. Времяпровождения с бесконечными мыслями об Элис расстилалось для меня необозримым минным полем. В очередной раз я на одной подорвался, когда вспомнил ее улыбку, посягнувшую мои губы поджаться. — Простите, можно? — вдруг послышалось у двери. До этого я прятал лицо в ладонях. И не убрал их, потому что остолбенел. Этот голос… казался мне слишком знакомым. Я уже слышал его. Я сейчас не мог его услышать. — Здравствуйте? — но снова звучал именно он. — Вы Карлайл Каллен? Вы мне поможете? Может, мое воображение издевалось. Я списал вину именно на него, поэтому, медленно убрав ладони с лица, увел взгляд на незнакомку. Тогда моя душа загрохотала настолько, что я перестал слышать свой внутренний голос. Нечего и говорить, что я тут же подружился с животной паникой. Мне было проще поверить в беременную монахиню, чем… Чем в ее лицо. В голове у меня это не укладывалось. Вдоль спинного мозга тоже не мог это растянуть. Я в упор смотрел на девушку. Я знал ее очень-очень давно. В моем горле застыл беззвучный, потрясенный вопль. Водопад из длинных и светлых волос, где многие пряди были более блеклыми, будто с благородным налетом преждевременной старины. На щеки, на это полотно нежной кожи, словно художник щедро разбрызгал черной и рыжей краски, вырисовывая родинки и веснушки. Губы пухлые, пухлые, как две спелые вишни, которые скрывали улыбку, с дерзким штрихом в виде клыка в верхнем ряде зубов. Эта девушка низкая, с выраженными формами. А плечи ее — всегда опущенные, как подстреленные крылья, но в любой момент готовые расправиться и взлететь навстречу новому дню. Это Элла. Это моя первая любовь, потерянная из-за войны. Элла. — Элла? — едва слышно спросил я. Лицом девушки на крохотные секунды завладело просто непостижимое высокомерие. В бесшумном шевелении стрелки настенных часов, описывающей круг за кругом, прошло ее тихое цоканье. — Элла? — повторил мой, мой родной голос. — Нет. А вы доктор Каллен? Я поморгал и, когда одна бровь на лице девушки недобро изогнулась, отвел от нее глаза. Возможно, я сэкономлю кучу времени, если сойду с ума прямо сейчас. Но тогда ничего не узнаю. К миру у меня всегда были вопросы. Но такой выходки, где он достал мертвую из могилы, я точно от него не ожидал. — Извините, так вы доктор Каллен? Или я ошиблась кабинетом? — снова этот голос. Я абсолютно не знал, что делать. Поиски каких-то мыслей мне давались с трудом, но ничего страшного, ведь я был занят этим всего минуту. Самую длинную и поразительную минуту за всю мою жизнь. Когда я снова взглянул на девушку, то увидел, как она развернулась к двери. Ее тело укутывал джинсовый комбинезон, под которым хрустела ткань воздушной белой блузки. Застучали брелки на черной сумке, когда девушка сделала шаг на выход. Моментально моя паника отступила на заранее подготовленные позиции, и я вскочил на ноги, говоря: — Да, я доктор Каллен. А… а вы? — Простите, с вами все хорошо? — она обернулась, и я попался под недоверчивый прищур. Неслышный смешок слетел с моих уст. Очевидно, что эта девушка пришла к Карлайлу. Еще очевидней, что он вообще забыл об их сеансе. А мне было ясно, как день, что я люблю так поступать — влезать во что-то и смотреть, как далеко это продвинется. — Прошу прощения. Я задумался и, как вы видели, слегка растерялся. Вы? — Вы не знаете мое имя? — еще чуть-чуть, и я сам ее назову, если она не представится. Благо, это произошло. После чего наступивший день, тасуя колоду, выкинул меня из игры с проигрышем. Началась другая игра. — Я Нэнси. Нэнси Дример. У меня сегодня назначен с вами сеанс, доктор Каллен. Вы ждали какую-то Эллу? — Нет, — как мог, я пытался говорить ровно. — Задумался, Нэнси, не принимайте на свой счет. Сеанс… Да, конечно. Прошу вас, — я кивнул рукой на кушетку, а сам отошел к столу, чувствуя под ногами битое стекло. — Присаживайтесь. — А деньги? — хмурясь, спросила Нэнси уже на кушетке. — Я не по страховке. Оплачивать сеанс сейчас или потом? Я подвис, не успев до конца присесть на стул. В желании сохранить свою голову я случайно забыл о потребности ей думать. — Позже, Нэнси, — ответил я. Нэнси кивнула. Вдруг ее лицо исказило неподдельное волнение. Такое… знакомое. Прищур, выдающий аккуратные морщинки. Румянец, пощипав щеки, сместился к ее глазам, слегка залив их краешки. Если это была не Элла, тогда я был не Джаспером. И, если честно, не очень хотелось заниматься не своей работой, ища какие-то объяснения. Точно не сейчас. Для этого существовал Бог. Его изобрели для объяснения чудес. — Простите за дерзость, доктор, — позже начала Нэнси, когда я начал притворяться, что разбираюсь в ворохе брошенных на стол бумаг. — А вы сами в порядке? После этих слов на мою цензуру упала атомная бомба. — Ни черта, Нэнси. Но сейчас речь не обо мне. Расскажите, что вас ко… ко мне привело. — Секунду, — бесцветно ответила она, достав из кармана комбинезона телефон. — Я все расписала в заметках. Я снова смотрел на Нэнси. В ее внешности был один недостаток — она идеальна. Манящая, как наркотик. Все ее взгляды заглядывали в мою душу, и были сильнее любых слов. Но вдруг меня догнали годные мысли. Несколько из них зацепили, что я невольно нахмурился так, будто меня окатили ледяной водой. В голове зазвучал тревожный набат. Вот такой — она абсолютно безразлична к моему голосу. Словно слышала его не в первый раз или имела иммунитет к вампирской притягательности. Это странно. Ведь смертных, по рассказам Беллы, наши голоса завораживали. Она говорила, что мой голос — не голос, а крепкий, пьянящий коньяк. Может, я ударил им Нэнси в голову, но отреагировала она так непринужденно, будто была матерой алкоголичкой. Но это мое наблюдение было не таким страшным. С самого страшного, чудовищного, я поймал паралич. И был способен только на еще один вдох. Самый глубокий. Ничего. Нэнси ничем не пахла. От стола, за которым я сидел, исходило больше запахов, чем от нее. Но меня обуревала жажда. Жажда коснуться этой девушки, услышать от нее что-нибудь еще. Было невозможно противиться соблазну провести с ней время. Как мания. Как жажда тыкать языком в шатающийся зуб. — Простите, я опоздала, — неожиданно поделилась Нэнси, не поднимая глаза от своего телефона. — То есть, мой автобус опоздал. Второй. — Второй? — На первый я сама опоздала. Я хмыкнул. Теперь ко мне пришла идея сосредоточиться на своем даре. Но эмоциональный фон Нэнси не выдавал ничего, кроме апатии. Обычно я потягивал эмоции других людей, как коктейль — из трубочки, не спеша и с легким наслаждением. С Нэнси мне приходилось нырять в мутный омут, чувствуя себя аквалангистом в глубоком колодце. — В общем… — наконец, начала она, уводя на меня взгляд. Мне не нужно было дышать, и этот факт сейчас взыграл мне на руку. В противном случае — я бы умер. Ее глаза… Это ее глаза. — У меня большие проблемы на работе, доктор. Да и жизнь… Не очень. А еще мне постоянно кажется, что меня кто-то преследует и вот-вот убьет. С чего начать, доктор, что будет интересней? Нэнси не повезло. Я оказался слишком занят попытками уловить хоть одну мысль, и наступившую тишину не прерывал. Нэнси очаровательно нахмурилась, и отвела от меня взгляд. Метнула его на окно — такой удивленный, будто там летали не сварливые вороны, а отварные курицы. Тогда я ожил, чувствуя яркую потребность к… к… К помощи. — Почему вам кажется, что вас преследуют, Нэнси? — мой голос не дрожал, но замершее сердце, клянусь, гулко и отчаянно билось об ребра. — Вы кого-то видели или видите? Получаете звонки, сообщения? — Да нет, — она потупила взгляд в пол, ненадолго прикрыв глаза. — Никого не вижу и не слышу, доктор. Но не могу избавиться от этого ощущения. Как бы объяснить… Вот живу, живу, да? Живу, а потом раз — думаю, что скоро мне придет конец. Кто-то меня убьет. Обязательно. И этот кто-то уже очень близко. Я понятно объясняю? — Да, — невысказанные реплики закатались комом по моему горлу. — Это паранойя? Шизофрения? Страх? Фобия? Паника? Что это, доктор, вам такое знакомо? Я не знал, что ответить Нэнси. Если она больна, то моя помощь в таком вопросе была такой же полезной, как попытки Титаника не наткнуться на айсберг. Серьезный взгляд Нэнси пригвождал меня к месту. Закрывал рот. Я не мог избавиться от ощущения, что он видел меня насквозь. — Так что, доктор? — нетерпеливо уточнила она. — Давайте мы обсудим это потом, Нэнси, — я свел тему, пока она не свела меня с ума. — Расскажите, какие у вас проблемы на работе и в жизни. — Жизнь, — она повторила это слово и фыркнула, махнув рукой. — Это не особо интересно, доктор. Вот работа — да. Да… Мне вчера нужно было на работу раньше, чем обычно. И это звучит куда неприятней, чем обычно. Меня понизили в звании, доктор. Зря понизили, — Нэнси заговорила бесцветно, поведя плечом. — Они еще поймут это. — Я готов выслушать ваши планы мести, если не поймут, — шутка слетела с моего языка. Нэнси похлопала ресницами и тихо, коротко посмеялась. — Я никогда не ходила к психиатру, доктор. К психологу, психотерапевту… Кто там еще есть? Не знаю, что еще вам рассказать? — Рассказывайте, что первым приходит на ум, — ответил я. Мой здравый смысл отключился, не оставив внутри ничего, кроме желания просто слушать эту девушку. Она бросила на меня особый взгляд. Словно обещала все и ничего. — А кем вы работаете? — первым заговорил я. Паранойя Нэнси оказалась очень заразной — теперь мне тоже чудилось, что она будет меня преследовать. В воспоминаниях. — Я младший офицер полиции, доктор. Но была старшим, пока меня не понизили. Теперь беспокоюсь… Волнуюсь, переживаю. Мне страшно, что из органов я вообще вылечу и никогда не дослужусь до майора. — Майора? — переспросив, я не узнал собственный голос. — С детства мечтала быть майором, доктор. А вы? — Я? — Какая у вас мечта? — Нэнси верно расценила мое шокированное лицо и, нервно посмеявшись, вскинула ладони. — Я же говорю, что не знаю, что еще сказать. Вы сказали говорить все, что приходит на ум — вот я и говорю. Думаю, что вы мне поможете. Я вам доверяю. Я ожил. Выпрямил плечи и растянул губы в легкой улыбке. Всегда любил преуспевать в том, что у меня никак не должно было получиться. — Я обязательно помогу вам, Нэнси. Давайте сначала обсудим с вами вопрос о… — я прервался. Взмах ее ресниц проник в мою душу и вмиг развернул в другую сторону. — Нэнси, когда вам начало казаться, что вас преследуют? И… и хотят убить? — После моего последнего дела. — Что за дело? — Из-за которого меня понизили. — Вы его не раскрыли? — Я не раскрываю дела, доктор. Я же не детектив. Только помогаю и, в попытке найти виновного, полезла туда, куда не следует. Виновного не нашла, звание потеряла. Осталась у разбитого корыта. — Вы полезли туда, куда не следует? — я переспросил, чтобы Нэнси поверила в мою компетентность. — Что на вас такое нашло? — Реальность, — она пожала плечами и снова нахмурилась. — Меня убедили свои собственные доводы, что я найду убийцу, если заполучу определенную информацию. Я служу в Форксе. Больше года мы расследуем исчезновение одной девушки. — Исчезновение? — Да. — Но вы же сказали, что это было убийство. — Это как посмотреть, доктор, — лицо Нэнси стало задумчивым, а взгляд тяжелым. — Нет разницы между убийством и исчезновением, если девушка не появляется дома уже больше года. Но вообще, я сама считаю, что это было именно убийство. Я… я очень хочу раскрыть это дело. Но боюсь, что оно со мной разберется раньше, чем я — с ним. — После работы над этим делом вам начало казаться, что вас преследуют? — Да, — Нэнси снова пожала плечами. И над ее эмоциональным фоном продолжала главенствовать апатия. — Но тут сложно. Я не могу точно сказать, кто меня преследует. Если такой проблемы нет, доктор, тогда почему я ее чувствую? Что со мной? Может, я больна и мне нужны лекарства? Чем дольше я смотрел в глаза Нэнси, тем больше мне казалось, что я должен ей помочь. Хоть как-то. Иначе зачатки очевидного душевного расстройства приведут ее в пропасть. В такую глубокую, в какую не погрузит ни одно преступление. Мне было знакомо ее чувство не насыщения. Когда хочется сделать гораздо, гораздо больше, но не получается. — Меня не очень любят на работе, доктор, — чуть позже продолжала Нэнси. Я не знал, думает ли она над словами или просто высказывает все, что лежит на душе. — У нас дружный коллектив. А я люблю работать одна. Вообще не очень люблю людей. Ну, только помогать им. Так, когда кто-то пытается со мной поговорить, узнать получше — я встаю на дыбы и сразу это все пресекаю. К чему это я… А, да. Это правильно, доктор? Может поэтому у меня и от меня одни проблемы? — Если вы найдете пропавшую девушку, Нэнси, она вам тоже скажет, что от вас одни проблемы? Нэнси комично расширила глаза. Меня устроила такая реакция. Я люблю задавать окольные вопросы, чтобы пресечь уклончивые ответы. — Это нормально, что у вас есть проблемы, Нэнси, — рассуждал я, и мои пальцы отбивали тихую дробь по деревянной столешнице. — Самое главное от них не убегать. — Я не убежала, — Нэнси улыбнулась. Она пустила в меня пулю. — Я прибежала к вам. Но, честно, я больше не знаю, что еще вам сказать, доктор. Высказала все, что лежит на душе. Что мне с этим делать? — Вы будете дальше заниматься тем делом? — твердо спросил я, а Нэнси так беспечно кивнула, что невольно я сжал зубы. — Нэнси, от этого страдает ваше ментальное здоровье. А если вы нарветесь на большие неприятности? — Я не могу пока об этом думать. — Забавно, — ухмылка защипала мои губы. — А я ни о чем другом думать не могу. — Вы правда обо мне беспокоитесь или действуете из строгого расчета? — То есть?.. — Может, вы вынуждаете меня задуматься о других неприятностях, чтобы я пришла еще? Уверен, что мое лицо побледнело еще больше. Какой грязный прием — использовать меня против меня. — Знаете, я не боюсь неприятностей. Они меня напрягают, конечно, но прямо не страшат. Вот это дело, — Нэнси вытянула одну руку. Затем другую, продолжая. — А вот моя фобия, страх или, Бог знает, что еще. Как свет и тень. И я не могу бояться тени, если рядом горит свет. Понимаете? — Вы… Вы очаровательны, Нэнси. — Мама так не говорит, — она грустно вздохнула. — Она говорит, что я очень скользкая. Просто везде ищу свою выгоду. Я понимающе кивнул. Мне тоже говорили, что я скользкий. Скользкий тип. Что у меня много рук и никогда не знаешь, откуда я достану третью. — Доктор, наш сеанс закончился, — это прозвучало от Нэнси, как приговор. Она также непринужденно вскинула пальцем на настенные часы, как я усердно пытался сохранить лицо. Мне подарили легкую улыбку, после чего я больше ни в чем не сомневался. Мне нужно увидеть Нэнси еще раз. Она должна была просто быть. Рядом. В безопасности. Такая мысль усилилась чувством. Идя от мозга, после взмыла от сердца на больших крыльях. И полетела. — Нэнси, запишите мой номер, пожалуйста, — я подсел к ней на кушетку. Ни один мускул на лице девушки не дрогнул. Ее ничего во мне не цепляло. Даже самую ослепительную улыбку, какую я мог себе позволить, она сопроводила очередным хмурым лицом. — Зачем? Я думаю, что больше не приду к вам на сеанс. Я поговорила с вами и мне стало полегче, — слегка склонив голову, Нэнси продолжала. — Мне правда нужно было с кем-то поговорить, доктор. Я больше не приду к вам на сеанс. — Хорошо, не приходите. Давайте увидимся с вами в Форксе? — я надеялся, что не звучу с отчаянием. Я сам себя не узнавал. Когда Карлайл увидит меня снова — это буду уже не я. — Доктор, зачем вам это? Вы хотите со мной погулять? — Я хочу вам помочь, Нэнси. — Но в чем? — Нэнси звучала так, будто у нее не было никаких проблем. Чересчур непонимающе. Я терпеливо объяснил: — Возможно, я правда смогу вам как-то помочь в том деле. В любом случае, запишите мой номер, пожалуйста. Пожалуйста. Подумав, Нэнси кивнула и достала свой телефон. Возможно, она решила, что иначе ей от меня не отвязаться. Я спешно продиктовал все цифры, и девушка, взмыв на ноги, полезла в свою сумку. Оттуда она достала три зеленых банкноты. — Вот, — и протянула мне. — Вам оплачивать? — Да, да, — я принял их, убирая в карман брюк. — Позвоните мне, Нэнси. — Хорошо, — Нэнси пожала плечами. Она так часто это делала, словно это было ее условным рефлексом. Когда Нэнси вышла из кабинета, то для меня ничего не поменялось. Я все еще видел ее здесь. Эллу. Только моя Элла никогда так часто не хмурилась. При жизни ей хватало радостей, чтобы больше улыбаться. Воспоминания о Нэнси схватили меня за шкирку. То тут, то там передо мной не уставало маячить ее лицо. Я во всем теле ощущал покалывающую, зудящую истому. И понял, что оказался в невыгодном положении. Ведь будь я все еще человеком, то списал бы этот симптом на испанку или рак кожи. Но получил самый страшный диагноз. Проснувшийся. Влюбленность.