Часть 1

(«—Вам не нравится как я читаю стихи, как я танцую и как я пою, потому что Вы — сухарь! Вот Вы кто! Вы... чёрствая! В Вас нет ничего человеческого! В Вас нет... В Вас нет сердца! Потому что у вас одни цифры и отчёты... Вы можете меня выгнать после всего этого, но я очень рад, что всё это я высказал Вам в лицо!») Эта ночь выдалась для Людмилы Прокофьевны нелёгкой. Ещё бы! На глазах у подчинённых... (да оставим их, подчинённых), на глазах у высокопоставленных лиц её публично оклеветали. Дорогу до дома она помнила смутно, настолько разум был окутан мыслями о вялом и безынициативном работнике. Вернее, не столько о нём, сколько о словах, им произнесённых.  По приезде домой Людмила скинула с себя пальто, вышла на балкон и закурила отрезвляющюю сигарету. С тех пор, как её предательски бросил «один человек» (да ещё как бросил:  внезапно сбежал, женился на лучшей подруге и вместе с ней начал пускать глупые и провокационные слухи про Людмилу, от которых она с трудом впоследствии избавилась) сигареты стали единственным спасением от стресса.  Рассматривая ночной пейзаж, Людмила Прокофьевна невольно вспоминала свою жизнь после болезненного расставания. Устроившись на работу в  статистическое учреждение, прослужила полгода младшим статистиком, затем «была произведена» в старшие, а впоследствии благодаря ответственному и образцовому выполнению своих обязанностей, добилась повышения до начальника отдела. Но несмотря на карьерный рост, внутреннее состояние Калугиной нисколько не улучшалось. Со временем она стала всё дольше и дольше задерживаться в учреждении.  «Всё равно дома меня никто не ждёт, можно и здесь заночевать, тем более что работы ещё...» — подумала она однажды, и с тех пор ночёвки на рабочем месте стали её излюбленной традицией. Так, продуктивность Людмилы повысилась в разы, она не переставала получать похвалу от руководства и со временем достигла высшей должности. Перед сотрудниками предстал новый директор статистического учреждения — Людмила Прокофьевна Калугина. Однако погружённая с головой в работу Калугина совершенно забыла о самой себе. Кримпленовый коричневый костюм с едва виднеющйеся под ним голубой блузкой, тяжелые неказистые туфли на низком каблуке, короткие, уложенные назад волосы, массивные черные очки — то, что сразу бросилось в глаза статистическим красавицам. Да, директор до них очевидно не дотягивала. Однако Людмилу это волновало меньше всего. Её главной ценностью была работа, статистика.  И с тех пор ничего более интересного в судьбе Людмилы Прокофьевны не происходило. Вся её жизнь была окутана документами, сведениями и отчётами.  Витая в мыслях, Людмила сама не заметила, как образ Новосельцева снова всплыл у нее в голове. Оперевшись рукой на балкон, Калугина начала искать подходящую причину его нелестных высказываний.   — Но ведь я... что я ему сделала? По-моему, он недавно получил приличный оклад, и никаких конфликтов с сотрудниками в последнее время не было... Что же это... — вдруг Калугину осенила догадка — Отчёт! Да, я утром раскритиковала его отчёт! Но... он ведь и вправду был неверно составлен! И сразу — чёрствая! У всех на глазах! — по щеке покатилась одинокая слеза — Ещё чего, реветь вздумала! — утирая слезу, мрачно сказала себе Людмила и отвернулась от балкона, как бы пряча свое подавленное состояние от всего мира под безэмоциональной маской.  Людмила Прокофьевна вышла с балкона и направилась на кухню. Несмотря на то, что ужин у Самохвалова был богат на всеразличные кушанья, Людмила ощутила невыносимую потребность в еде. Речь Новосельцева оставила неизгладимый след на душе директора, от которого с одной сигареты избавиться не удалось. Заглянув в холодильник, Калугина не обнаружила там ничего, кроме баночки с соленьями, подаренной ей соседкой на Новый год (который, к сведению, был больше полугода назад), и пакета молока.  Совмещать эти продукты было бы совсем некстати, поэтому Людмила Прокофьевна решила воспользоваться только молоком. Разогрела его в маленькой кастрюльке на плите и налила в любимый граненый стакан. Такие трогательные моменты наедине со стаканом в холодные осенние дни доставляли ей хоть немного радости. Особенно сильно теплое молоко действовало в дни душевных разочарований. Например, когда в министерстве в были недовольны работой одного из отделов (что случалось крайне редко), или же в период сдачи всех годовых или полугодовых отчётов, ответственность за которые была ни на ком другом, как на руководителе учреждения. И Людмила Прокофьевна всецело посвящала себя проверке сведений, пересчитыванию данных, днями и ночами пребывая в мире цифр и математических символов. И всё ради того, чтобы статистическое учреждение было держало статус одного из лучших в стране. Но никто из работников не догадывался, что этот самый статус держится только лишь на хрупких женских плечах их директора. И теперь появилась ещё одна причина вечерних посиделок с тёплым молоком. Могла ли Людмила Прокофьевна когда-нибудь представить, что за все свои старания она будет награждена этим потоком любезностей со стороны подчинённых? Нет, она нисколько не ждала благодарностей. Наоборот, даже не представяла, что её труд стоит каких-либо поощрений. Просто считала выполнение обязательств своим непосредственным долгом. Если мы не будем считать льстивые и сухие комплименты из министерства, то в последний раз Людмила получала искреннюю благодарность лет десять назад. Будучи ещё младшим статистом, она согласилась помочь одной из сотрудниц в написании отчёта. Девушка, не успевавшая сдать нужную документацию в отведённые сроки, рассыпалась в благодарностях и тёплых словах в адрес Людмилы, что вызвало у неё неподдельное удивление и радость, безусловно. Но потом красноречивая сотрудница бесследно исчезла, а вместе с ней и малейшая благодарность Людмиле Прокофьевне от работников. Но вернёмся домой к нашей героине. Делая последний глоток молока, Людмила невольно взглянула на часы: — Без пятнадцати двенадцать! Да уж... Засиделись Вы, Людмила Прокофьевна! — с этими словами она встала, подошла к раковине, быстро сполоснув стакан и кастрюльку. — Завтра ранний подъём. Времени поспать совсем мало осталось. Так, Люда, соберись, пожалуйста! Хватит раскисать уже! — сказала Людмила Прокофьевна сама себе и начала сумбурные приготовления ко сну, которые, кстати, не отличались незаурядностью. Совершив быстрый вечерне-ночной ритуал в виде посещения душа, расстилания кровати, надевания легкой ночнушки и установки будильника на 6 часов, Людмила направилась к постели с твёрдой целью уснуть поскорее. Однако как только голова коснулась подушки, все мечты о безмятежном сне испарились, потому что на их место вновь пришёл злосчастный Анатолий Ефремович. Да, влияние ночи нашло свое отражение. — Как же я появлюсь завтра на работе... Наверняка слухи об этой клевете разлетелись уже по всему заведению..., ну, или разлетятся совсем скоро... Ведь они только и делают, что сплетничают. Я всё время думала о том, что эти самые сплетни до меня не дойдут. Ведь я... я и повода для этого не давала. Сижу у себя в кабинете, работу свою выполняю исправно, ни с кем не ругаюсь... — всячески пыталась успокоить себя Людмила, но её старания были напрасны — А Новосельцев? Ведь он должен принести исправленный отчёт! Как же мне показаться ему на глаза после всего этого... А я то что переживаю? Ведь это его дело... Самое главное, чтобы он не сделал ещё хуже. Хотя... я уже ко всему готова. — снова прокрутив в памяти вечер у Самохвалова, Людмила Прокофьевна непроизвольно всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. — Ну уж нет, расплакаться она решила! Что же я буду реветь в одиночку... Это как алкоголик..., а кому я это рассказываю? Сама себе? Это уже нездоровье... — повернувшись на бок, иронически усмехнулась Людмила. Укутавшись с головой в одеяло, она будто скрылась от новой порции обличений, от самого Новосельцева и от всех подчинённых, за спиной бесстыдно её порицавших, и сама того не замечая, уснула.