Часть 4

Да, жизнь непредсказуема. Человек никогда не знает, что преподнесёт ему следующий день, час, а может, и один миг — в этом Людмила Прокофьевна Калугина теперь уверена точно. Столько случайных (или, всё-таки, закономерных) неожиданностей потрясло её за эти два дня. Буквально позавчера она проживала свою безрадостную и монотонную жизнь, не наполненную ничем, кроме рабочих вопросов. А считанные часы назад уже не могла остановить поток гнева, смешанного с непреодолимой печалью и льющегося в адрес многострадального старшего статистика, в одно мгновение сумевшего сбить её привычно-унылый жизненный ритм. Теперь же Людмила Прокофьевна была не в силах освободиться от мыслей о нём. Недавний визит, который, как предполагали оба героя, должен был стать последним, наоборот, поспособствовал развитию чего-то нового и неизведанного.  «Вы утверждали, что я — чёрствая! — Почему? Мягкая... — Бесчеловечная! — Человечная... — Бессердечная! — Сердечная... — Сухая! — Мокрая!»  На каждый обвинительный довод Калугиной у Анатолия Ефремовича был приготовлен один другого нелепее ответ, что окончательно выводило Людмилу Прокофьевну из себя. В голове пронеслась достаточно здравая мысль: «Он просто смеётся надо мной!». Как ни странно, но внутренний стрежень директора не смог справиться с натиском глупейших объяснений поведения Новосельцева.  Сил сопротивляться оставалось всё меньше и меньше, а к горлу подступал совсем неуместный ком обиды и непонимания. После очередной безуспешной попытки продемонстрировать подчинённому свой праведный гнев, Людмила сдалась.  — Я... я не понимаю, за что вы меня так ненавидите? Что я вам такого сделала? Я Вас не подсиживала! Я Вас с должности не снимала! — казалось, что в эти произнесённые дрожащим голосом фразы, была вложена высшая степень отчаяния. Слова вырывались из самых глубин души и, по всей видимости, должны были хоть как-то подействовать на Анатолия Ефремовича.  Однако страх перед негодующей начальницей совершенно лишал способности мыслить рассудительно. Каждый ответ, казавшийся Новосельцеву достаточно благоразумным и лестным, ранил Людмилу Прокофьевну сильнее и сильнее. Пропасть непонимания между директором и подчинённым становилась глубже с каждой фразой, уровень напряжения в воздухе был ощутим бы любому человеку, зашедшему в кабинет.  Однако Анатолий Ефремович не спешил сдаваться. Будто не замечая изменившуюся интонацию женского жалобного голоса, он напористо продолжал одаривать Калугину первыми приходившими в голову «комплиментами».  Как вдруг поток его любезностей резко прервался.  Осознав, что больше не слышно возражений, а на их смену пришли тихие всхлипывания, Новосельцев несказанно удивился и испугался. Уж чего-чего, а такого исхода событий он точно не ожидал. Нет, конечно, нашему старшему статистику было известно, что женщины — создания ранимые, и лишний раз тревожить их слабую психику не нужно. Но ведь то — женщины, а тут — Людмила Прокофьевна, она и сама кого угодно доведёт.  Совершенно не понимая, как справляться с этой до ужаса диковинной ситуацией, Анатолий Ефремович сказал первое, что посетило его разум: «Перестаньте плакать... Что Вы... Вам по должности не положено...».  — Не ваше дело! И не ваше дело решать, что мне положено, а что не положено! — Людмилу уже совершенно не волновало присутствие Новосельцева и его нескладные слова поддержки. Директор статистического учреждения утопала в слезах. Её снова никто не понял, да и вряд ли уже поймёт. Эта безысходность от собственного бессилия противостоять ситуации окончательно добивала женщину.  Непрошенный визит Самохвалова, звонок из министерства, совершенно сбивший с толку своей внезапностью, холодная вода из графина — всё это произошло будто бы в одно мгновение. И вот она уже сидит на узкой деревянной дощечке (по правде предназначавшейся для цветочных горшков, но какое это сейчас имеет значение) и совершает самый необдуманный, но самый, как оказалось, необходимый и важный поступок в жизни.  — Вам хорошо, Анатолий Ефремович, у Вас дети...  — Да, двое. Мальчик... и мальчик. — Вот видите... а я совсем одна... Несуразные успокаивания, больше похожие на оправдания, или предложение «поплакать вместе» — наверняка ни то, ни другое не было первопричиной директорской исповеди. Женщиной двигало лишь непреодолимое желание быть, наконец, услышанной. И, по стечению обстоятельств, очевидцем её признаний стал тот, кого она ещё ранним утром безудержно проклинала.  Однако первый посетитель глубин её души оказался прекрасным слушателем. Анатолий Ефремович, затаив дыхание, внимал каждому слову Калугиной, стараясь не пропустить ни одной паузы.  С каждым вздохом, с каждой, скатившейся по щеке слезой, Людмила Прокофьевна на глазах Новосельцева превращалась в человека. В одинокого, уязвимого и несчастного человека, который всем своим внешним видом противоречил собственной сущности. — Вот видите: превратила себя в старуху, а мне ведь только 36... — Людмила и сама не заметила, как только что призналась в слабостях и неуверенности. И её совершенно не смутил ошеломлённый вид Новосельцева. Наоборот, его замечание о «мрачноватой одежде без лоска» она приняла со всей серьёзностью дела, мысленно подметив, что необходимо будет заняться своим гардеробом. — Не сердитесь на меня, не ругайте... — Да и Вы меня тоже. За то, что я с вами тут так... разоткровенничалась. Как же Анатолию Ефремовичу не хотелось уходить. Оставлять её снова одну, здесь, в стенах директорского кабинета. Теперь у Новосельцева возникло непреодолимое желание защищать ото всех свою, как оказалось, вовсе не суровую начальницу. При одном воспоминании о наполненных глубокой печалью глазах и дрожащих руках, сминающих платок, сердце Анатолия болезненно сжималось. Сегодня он обязательно её ещё раз навестит... И пусть нужно будет остаться допоздна, хотя бы один её вечер не должен пройти в тоскливом одиночестве. Людмила Прокофьевна же не могла оторвать взгляда от уже давно захлопнувшейся двери. Наверное, после такого душевного потрясения ей срочно необходима сигарета... Тысячи мыслей, как пчелиный рой, клубились в голове. И зачем она излила душу перед ним? Зачем вообще что-то стала говорить? Почему не выгнала сразу же? Нет, вроде бы его лицо выражало полное понимание и сочувствие... Но мало ли кто его знает, этого Новосельцева? Наверняка он всё расскажет Рыжовой... или Самохвалову. Так или иначе, душещипательные признания директора не должны остаться без внимания коллектива. Хотя, какое ей до этого дело? Не хватало ещё, чтобы жалеть начали. — Ну вот, у товарищей появится ещё одна замечательная возможность поглумиться надо мной. — Калугина напряжённо усмехнулась и, заняв, наконец, своё рабочее место, достала из сумки маленькое зеркальце. Отражение, которое она в нём улицезрела, мало её обрадовало, и в памяти неосознанно всплыли слова Анатолия Ефремовича об её внешнем виде. Тяжело вздохнув, Людмила Прокофьевна решила всё-таки приступить к своим прямым обязанностям. Но пронзительный взгляд, так недавно сопровождавший каждое слово Калугиной и наполненный самым искренним состраданием, никак не мог покинуть память. Людмила вдруг поняла, что за всё время своего откровенного монолога не почувствовала ни грамма смущения. Женщине показалось, будто она знала Анатолия Ефремовича уже много-много лет — так спокойно она чувствовала себя в его компании. И, неожиданно, Калугина испугалась собственной мысли, придя к выводу о том, что ей хочется видеть его снова. Что она хочет поделиться с ним ещё многим, что так усердно скрывала от остальных. Видимо, на сегодняшней встрече с министром занимать разум будут не только отчёты, ведь теперь Людмила Прокофьевна не могла мысленно освободиться от образа неувязанного старшего статистика. Крохотная часть её души, отвечающая за чувства и противоречащая всем строгим принципам других отделов рассудка, наконец, начала постепенно пробуждаться. Новосельцев, сам того не осознавая, одним своим присутствием кардинально изменил сущность Людмилы Прокофьевны. Как странно... Иногда для того, чтобы в корне переменить судьбу, нужно всего лишь быть правильно понятым и услышанным?