4. Белена

Едва взошедшее солнце, чьи рассветные лучи играли бликами на девственном снегу, совсем не согревало. Увядающий с течением времени суровый мороз оставил в память о себе ветвистые узоры на окнах. Заледенелое стекло негромко трещало от воздействия холода. Заурядные обыватели могли бы подумать о живописности наступающего утра, но в их рядах не было Гарри, пробуждение которого зависело от колокольного звона, знаменовавшего начало нового ужасного дня. Время, проведённое в приюте, приучило не вздрагивать от громких звуков, потому сообщение о предстоящем завтраке мальчик воспринял спокойно, лишь сердце его затрепетало в ожидании неизбежного контакта с малоприятными людьми. Пропитанный отчаянием, он провёл бессонную ночь наедине с мыслями, разрушающими его внутреннего ребёнка и личность в целом. Замкнутая в себе пустая оболочка, укрывшись одеялом, копалась в голове под мерное сопение соседа по комнате, чей лик даже во сне кричал о непринятии и вражде. Вопреки нарастающему беспокойству и состоянию, схожему с коматозным, Гарри оставил своё укрытие, избегая пристальных взглядов, принадлежащих Реддлу. Демонстрируя неприкрытую обиду, зародившуюся ещё в момент знакомства с надменным ребёнком, он ускользал от чрезмерного внимания бегством — самым разумным и бесконфликтным способом. Поттер не желал задерживаться ни на секунду наедине с мальчишкой, подозрительно бодрым для того, кто полночи провёл, уткнувшись в книгу, потому, поспешно заправив постель, он вылетел за дверь. Огибая раздражённых быстрым наступлением нового дня и предстоящей учёбой воспитанников, ни с одним из которых так и не сумел наладить должных связей, он достиг лестницы и торопливо огляделся, возымев представление о злых шутках местных задир методом проб и ошибок. Ни раз его ловили на невнимательности, вынуждая смотреть в оба, прежде чем осмелится сделать даже самый незначительный шаг. Нескончаемые подножки порождали ушибы и ссадины, без которых Гарри уже и не мог представить своё тощее тело. Пакости, сотворённые с целью опорочить его честное имя и расшатанную репутацию, взрастили зарождавшееся чувство тотального недоверия. Регулярные визиты ванной комнаты, организованные группой печально известных хулиганов, без возможности выйти из заточения своевольно, вразумительно объясняли причину возникновения страха темноты. Благо, ещё оставалось место, чью безопасность мог оспорить лишь владелец и наиболее частый обитатель, но мальчик уже понял, что выжидать применение силы от Реддла — высшая степень самоистязания. Присев на колченогий стул, он заглянул в тарелку и скривился, переполненный брезгливостью. Пустая овсяная каша, склизкая консистенция которой больше напоминала носовую слизь, чем нечто съедобное, пахла соответствующе. Зловонное месиво сжимало желудок, хранивший в себе остатки вчерашнего ужина, что и норовили извергнуться прямо сейчас. Мальчик зажал рот влажной ладонью и отодвинул так называемый ''приём пищи" как можно дальше, дабы подавить рвотный рефлекс. Что ж, лучше остаться голодным, чем страдать от несварения остаток дня. В ожидании приближающихся учеников он опустил голову, уткнув нос в сложенные перед собой руки. Не было ни малейшего желания видеть нагловатые лица, выслушивать насмешки и беспрестанные колкости, потому он погрузился в думы, отошёл от подлинного мира в пользу мнимого, сотканного из воспоминаний, наполненных безграничным счастьем. Едва заметная улыбка проступила на израненных губах. — Эй, Поттер! Если не собираешься есть, то выметайся по-хорошему. Весь аппетит перебил своей физиономией, — пропитанный ядом гнусавый голос прозвучал непозволительно близко, вынуждая отпрянуть и взглянуть на того, кто так беспардонно потревожил его покой. Так он и думал: ненавистный для него и мирной части приюта в целом — Джордж О'Брайен. Мальчишка, о чьих проступках ходили легенды, а издевательства становились изощрённее с каждым годом. Паинька для персонала и ночной кошмар для воспитанников — конечно, исключая тех, кто состоял в его жалкой шайке. Жестокий ребёнок занимал место на вершине пищевой цепи и уничтожал любого, осмелившегося оспорить заданную им иерархию. И Гарри не стремился попасть на пьедестал, не возражал против устоявшихся предписаний и не лез на рожон, если того не требовал случай. Однако раз за разом он оказывался выгодной мишенью, в которую так стремились попасть приспешники главаря с целью заработать пару лишних очков и показаться в чужих глазах куда более значимыми, чем есть на самом деле. Он остался недвижим. Решил, что не станет отвечать грубостью на грубость и похоронит задетую гордость глубоко в себе, как поступил ранее с угнетающим чувством вины и разрушительными эмоциями. Вот только не родился ещё на свет тот хулиган, чьё самолюбие не было бы задето, лицезрев тотальное игнорирование. — Ты что, оглох? Я сказал тебе убираться! — завизжал ребёнок, осмыслив отказ подчинения, уловив дух непокорности и неподдельного безразличия. Заспанные дети собрались в столовой под предлогом отведать долгожданный завтрак, однако нетронутые тарелки наглядно показывали причину их истинного скопления. Заворожённые грядущим представлением, невольные участники которого жаждали сохранить сей инцидент в тайне и не предавать преждевременной огласке, они требовали хлеба и зрелищ, точно стали свидетелями гладиаторского боя. Всё же пара десятков навострённых очей не смогла укрыться от остервенелого Джорджа, репутация которого неумолимо ослабевала с каждой секундой, демонстрирующей ограниченность его власти. Его лицо побагровело, ноздри вздулись, а губы задрожали, стоило осознать шаткость, казалось бы, укрепившегося положения в рядах приютских беспризорников. Укрытый безвольными руками, наблюдающий лишь залёгшую на обеденном столе тень, Гарри полагался на слух, упуская изменения, подвластные только глазам. Погружённый в свою собственную реальность, он подумал, что всё закончилось, так и не начавшись; осмелился сделать предположение, что большое количество свидетелей спугнуло озверевшего хулигана, но спешить с выводами оказалось чрезмерно опрометчиво. Встревоженные оклики пробудили слишком поздно. Тупая боль пронзила темя. Звон в ушах смешался с покаянными вздохами и слезливыми причитаниями о невиновности. Потребовалось время, чтобы прийти в себя и приподнять голову. Дети сидели по местам, как и прежде, точно не случилось ничего, что могло бы привлечь их избирательное внимание. Но вот рядом опустился знакомый угловатый силуэт, и всё стало предельно ясно. Никто и никогда не осмелится показать своё подлинное лицо, пока на горизонте маячит миссис Коул — это Гарри уяснил в первый же день. И тем не менее такой человек всё же существовал, причём ютился вместе с ним в одной крохотной комнатке. Конечно, за свою дерзость тот поплатился, водрузив на себя ношу изгоя, которую успешно носил и сам Поттер, но сам факт того, что он не боялся понести наказание за свои увлечения и скверный характер, побуждал проникнуться к этому ребёнку чуть больше, чем ко всем остальным в этом убогом приюте.

***

Обыденная суета вспыхнула, стоило стрелкам часов пробить половину девятого. Ребята, чьи рассуждения могли показаться нелепыми, следуя взору взрослого, предубеждённого человека, назначали предстоящие встречи и разлучались, дабы поспешить на урок. Плачевные последствия опозданий каждый успел ощутить на собственной шкуре, в связи с чем непререкаемое правило стало восприниматься как неотъемлемая часть школьного порядка. Однако Гарри отнюдь не торопился на занятие — вернее сказать, он просто не мог этого сделать. Голова непрерывно болела после утреннего инцидента, потому даже самые ленивые и размеренные движения приносили в его страдальческую жизнь незримые преграды, для преодоления которых не осталось ни сил, ни желания. Несомненно, мальчик имел представление о наказании, что настигнет его без промедления, если он не явится вовремя. Тем не менее надежда на понимание продолжала теплиться в сдавленной груди, поскольку преподаватель предстоящего урока являлся для Поттера тем единственным человеком, кто проявил по отношению к ребёнку сострадание и милосердие. Посещение кабинета мистера Ламберта вошло в привычку, а школа оказалась не таким уж и скверным местом. Он снова представил себе тесный кабинет, наполненный запахом свежих чернил, старинного пергамента и пряного чёрного чая, и прибавил шагу, предвкушая тёплую беседу с полюбившимся учителем. Достигнув дубовой двери, чей вид навевал воспоминания — пожалуй, самые светлые и чистые за последнее время, — он осторожно постучал. По ту сторону послышались ритмичные шаги. Мальчик сжался в ожидании порицания за свой несвоевременный визит, когда дверь отворилась. — Доброе утро, Гарри, — бархатистый голос вогнал в краску, побуждая задрать подбородок, чтобы поймать такой знакомый усталый взгляд. Лик мужчины ничуть не изменился за краткий срок, именуемый выходными. Стройный стан внушал уважение одним своим появлением. Непослушные смоляные волосы отливали бирюзой в лучах солнечного света, проникающих сквозь неприкрытое окно. Треугольные глаза цвета синей стали выражали, казалось, всё благодушие, способное уместиться в одном человеке. Словно греко-римская богиня Элпис, он утешал своим присутствием, будучи погружённым во все смертные грехи, потому и стал для ребёнка примером непоколебимости и неугасающей веры. — Доброе утро, мистер Ламберт, — робко вымолвил мальчик. Мучительная тишина вынудила проглотить обычные формальности. Гарри стыдливо опустил голову, опасаясь уловить проявление разочарования на лице учителя, внимание которого оказалось истинным благословением. Впрочем, стремление осмыслить последующие реплики, дабы те не прозвучали как жалкие оправдания, а содержали в себе искреннее сожаление, испытываемое мальчиком, не приносило результатов, помимо заплетающегося языка. — Я..., — зажмурившись, он сделал глубокий вдох. — Я правда не хотел, мистер Ламберт, — изумрудные глаза наполнились слезами бессилия и раскаяния. — Я прошу прощения за свой проступок и готов понести наказание, только, пожалуйста, не... Однако тёплая ладонь, опустившаяся на острое плечо, положила конец сбивчивой речи испуганного ребёнка, чей главный страх заключался в порицании, но никак уж не в обыденном для него телесном наказании. — Всё в порядке, Гарри, — бесприкословно отрезал мужчина. — Проходи в класс, — смахнув выступающую росинку горечи с юного раскрасневшегося лица, он тепло улыбнулся. Было ли то влияние жара широких ладоней или, быть может, такого воздействие чарующей улыбки, но головная боль исчезла, а настроение достигло своего апогея. Заворожённый правильными чертами, он вошёл в кабинет, старательно избегая направленных на него взглядов.  Да вот, в отличие от учительских, те были наполнены ядом, являя миру всю скрытую в них жестокость. Но Гарри не было дела до обращённого к нему осуждения, пока хотя бы один человек на всём свете был готов безоговорочно принять его сторону. Излюбленная парта в конце кабинета привычно пустовала. Вероятно, ученики считали, что чем ближе они сидят к учительскому столу, тем больше знаний поселится в их безмозглых головах. Подтверждение неразумной теории отнюдь не требовалось этим "просветлённым умам", потому отсутствие знаний списывалось на недостаточно близкую посадку.  Усевшись на кособокий стул, мальчик отыскал взглядом Реддла, который, как и положено изгою, занимал место ничуть не лучше, чем сам Гарри. Сосредоточенный, вероятно, пребывающий в своих собственных думах, он отрешённо листал потрёпанный учебник. Его рабочее место — чересчур аккуратное для простого ребёнка, проживающего в приюте — являло всю педантичность своего хозяина, в то время как ровная осанка демонстрировала выраженное желание выглядеть в глазах взрослых лучше, чем есть на самом деле. Чтобы понять Реддла и его личность в целом, требовалось безустанное наблюдение и полное погружение в созданную им атмосферу, и тем не менее утекающее время не позволило осуществить задуманное. Дверь захлопнулась с глухим хлопком, а плотную тишину развеял громкий голос: — Итак, дети, напомните мне, на чём мы остановились. Красноречивое молчание. — Хорошо, тогда поступим по-другому, — глаза мужчины забегали по рядам и остановились на том, чьё внимание, похоже, было сосредоточено вовсе не на уроке. — Джордж, — мальчик встрепенулся. — Расскажи-ка мне, какова роль Генриха VIII в реформации Англии? — Я не знаю, сэр, — то ли дрожал сам ребёнок, то ли именно так выглядела его неуверенность, но от былого бахвальства не осталось ни следа. — Гарри, может быть ты поможешь товарищу?  Поднявшись с места, он вытянулся по струнке. Гарри просто не мог ударить в грязь лицом перед тем, чьё расположение так старался заслужить. — Генрих VIII Тюдор сыграл ключевую роль в реформации Англии. Изначально он был защитником католичества, но, когда Папа Римский отказал ему в разводе с Екатериной Арагонской, король провозгласил церковь независимой от Рима. Зимой тысяча пятьсот тридцать третьего года он тайно обвенчался с Анной Болейн, а весной расторг брак с Екатериной. В тысяча пятьсот тридцать четвёртом году верховным главой английской церкви стал король. С конца тысяча пятьсот тридцать пятого года в Англии проходил процесс изъятия церковных земель, монашеские ордена были разогнаны, а верующие получили право свободно читать и толковать Библию. Всё это значительно усилило власть Генриха VIII, — подытожив рассказ, мальчик заглянул в глаза учителя и успокоился, лишь когда увидел среди бесконечной синевы проблеск гордости. — Молодец, Гарри, — похвалил мужчина, улыбнувшись с нежностью, заставляющей сердце трепетать. — Хотя бы на тебя я могу положиться. Душа расцвела, точно прелестный молодой бутон. Ребёнок позволил себе сесть на место, совсем не замечая в своей радости испепеляющий взгляд, владелец которого был готов на всё, лишь бы устранить конкурента.

***

Последующие уроки пролетели незаметно. Безучастные учителя, преподающие наискучнейшие предметы, отнюдь не способствовали осмыслению темы, а отсутствие каких-либо происшествий в классе породило день, не отличный от всех предыдущих. Минуя извилистые коридоры, Гарри предвкушал спокойный вечер, который проведёт за интересной книгой, а после ляжет спать раньше запланированного отбоя. Всё же бессонная ночь давала о себе знать методом бесконтрольной зевоты и отчаянной усталости, сопровождающей мальчика на протяжении всего утомительного дня. Но у судьбы были другие планы, и они абсолютно точно не включали в себя отпускать ребёнка так просто. Торопливыми шагами он едва достиг двери, отделяющей его от внешнего мира, когда спина ощутила неясные касания. Холодок пробежал по коже, обращаясь в колючие мурашки. Он обернулся, страшась увидеть старого знакомого, кто испортил его утро таким неподобающим образом, но на уровне глаз никого не оказалось. Не успев было подумать, что виной всему разыгравшееся воображение, плотная ткань пиджака натянулась, заставляя опустить взгляд. Мальчишка, что увязался за ним, был ниже на полголовы. Хрупкое тельце содрогалось от дрожи, вызванной то ли подступающей паникой, то ли возрастающим нетерпением. Короткие рыжие волосы взмокли от пота, потому торчали в разные стороны, словно кто-то очень настойчиво трепал мальца по макушке. Облик безропотно влюблённого, сил которого хватило на признание и принятие отказа. Впрочем, был нюанс, разрушающий сложившееся впечатление — светло-серые глаза, наполненные отнюдь не робкой надеждой, а подавляющим волю страхом, выражали безмолвную мольбу. — Ты Гарри, ведь так? — дрожащим голосом спросил мальчик, рассматривая собственную обувь. На самом деле Гарри не имел ни малейшего понятия, кем является этот ребёнок. Он был уверен, что прежде они не встречались и, вероятнее всего, даже не пересекались, потому внезапный интерес вызвал должные подозрения. И тем не менее тот казался безобидным, точно человек, что станет извиняться, не чувствуя вины, лишь бы не испортить общение своим неповиновением. Посему он неуверенно кивнул, полагая, что незначительный акт дружелюбия не выйдет ему боком. Как бы то ни было, неоднозначная реакция мальчишки осталась загадкой для Поттера. Смутившись недвусмысленного ответа, он зажмурился, но объяснил причину беспокойства вполне чётко для того, чей лик напоминал мышь, угодившую в мышеловку: — Мистер Ламберт ищет тебя. Он сказал, чтобы ты заглянул к нему в кабинет. Жар нахлынул сокрушительной волной. Сердце затрепетало от долгожданного известия. Гарри, сам того не понимая, устремился по знакомому маршруту, дабы приблизить момент встречи и вновь ощутить то самое чувство собственной ценности, испытываемое лишь вблизи преподавателя. Жадное предвкушение откровенной беседы затуманило сознание. Погружённый в сладострастные мечтания, увлечённый нарастающим волнением, он и не обратил внимания на то, как спешно откланялся добрый вестник. Вероятно, тому виной — исполнения затаённого желания или, быть может, увлечённость детского нрава, но пути отступления оборвались, едва он открыл заветную дверь. Однако в протвовес ожиданиям мальчишки, реальность оказалась куда более жестокой. Стило шагнуть за порог, как со спины послышался оглушительный хлопок. Ребёнок было подумал, что учитель решил устроить сюрприз подобным ребяческим образом, но пястья его сжали за спиной, а рот заткнули влажной ладонью. Тогда всё встало на свои места: мистер Ламберт не звал его, а сам Гарри нарвался на очередную ловушку. И подтверждением тому послужила шайка О'Брайена, чьи участники показали свои носы из разных уголков класса, дабы убедиться в достижении поставленной цели. — Похоже, ты забыл, где твоё место, Поттер! — язвительно процедил тот, на чьи глаза было решено не попадаться с самого первого дня пребывания в приюте.  Гарри затрепыхался в чужих руках от одного вида разъярённого задиры. По кабинету пронёсся шквал неконтролируемых смешков. — Неужели ты решил, что всё сойдёт тебе с рук? — он приблизился, позволяя почувствовать кислый запах, исходящий от его рта. — Или ты подумал, что тот недалёкий историк сумеет защитить тебя? Опрометчивые слова послужили спусковым крючком. Ярость захлестнула с головой. Лицо побагровело, а мышцы напряглись. Осознание, что кто-то смеет оскорблять самого светлого и чистого человека, повстречавшегося на пути, когда казалось, что выхода нет, стало чувством преобладающим. Точно преданный пёс, Гарри обнажил клыки и вонзил их в руку, обладатель которой сдерживал его от сбалмошных поступков. Хватка позади расслабилась, предоставляя возможность поддаться вперёд, дабы постоять за себя и доказать собственную силу. Распалённый ситуацией, воодушевлённый бескорыстной привязанностью, мальчик повалил обидчика на пол и принялся наносить удары по ненавистному лицу. Первый, второй — глаза загорелись. Третий, четвёртый — ссадины на костяшках не приносили боли. Пятый, шестой — открылось второе дыхание. Неуклюжие попытки О'Брайена отбиться казались донельзя смешными, что только сильнее одурманивало Гарри приближающейся победой. Хулиган кряхтел, жадно глотая воздух, но всё же сумел сдавленно выкрикнуть указание своим приспешникам: — Чего вы стоите? — очередной удар. — Схватите его! Но не было человека сильнее, чем тот, на чью гордость посягнули, а способности оспорили. Любые стремления прервать незапланированную бойню не приносили результатов, а оклики не достигали цели. Как следует думать, катализатором проблемы стало магическое поле, воздвигнутое ребёнком с целью предотвратить нежелательные нападения от сторонних личностей. Потому никто не мог разрушить их воцарившуюся идиллию, где Гарри исполнял свою заветную мечту — преподать урок давнему обидчику. Кулаки безучастно били куда придётся: было то глаз или ухо, значение не имело. Шевеления жертвы прекратились, лицо распухло, и тогда мальчик понял, что с него хватит. Поднявшись с места, он не спешил убирать выставленный щит, дабы никто из присутствующих не рискнул напасть из-за спины. Он обернулся к двери, когда осознал, что та всё это время была открыта, а на её пороге, оторопев, стоял Реддл. Поймав взгляд соседа, он не отыскал в нём ни капли страха. Вероятно, то было уважение или, быть может, интерес, но никак не ужас, возникающий при наблюдении за избиением. Так или иначе, Гарри не требовалось признание подобного человека, потому, ничего не сказав, он прошёл мимо, предвещая скорое возвращение в приют. Необъяснимое чувство удовлетворения разливалось по телу. Приятная усталость валила с ног, но было ли то важно, когда уверенность в будущем дне окрепла чуть сильнее?