3. Анемона

Безликие прохожие, чьи лица, казалось, отражали всю бренность их бытия, скрипя зубами, спешили на нелюбимые работы. Изношенные ботинки утопали в нескончаемых лужах, без промедлений наполняясь студёной водой, оттого каждый шаг ощущался вязким и хлюпающим. Разноцветные широкополые зонты защищали изысканные причёски от осадков, однако были они бессильны против беспощадного воздействия влаги, что завивала отдельные пряди, смывая тщательно нанесённый гель для укладки. Дождевые капли барабанили по стеклу, оставляя след в виде водяного конденсата, к которому так хотелось прикоснуться жаркими ладонями, чтобы нарисовать что-то менее удручающее, чем голые стены и бесконечно звенящую тишину. Тем не менее Гарри отлично понимал, что за разводы на окнах непременно влетит, потому ребёнок держал себя в руках, хоть глаза его и потускнели от невыносимой скуки. Безусловно, за три изнуряюще долгие недели пребывания в больничной палате он привык к отсутствию развлечений и пустых разговоров, попытки начать которые пресекались на корню. Привык он и к пресной, безвкусной еде, которой кормили насильно, за неимением у мальчика и малейшей капли аппетита. Свыкся и с мыслью, что остался совсем один. Время тянулось неумолимо медленно, точно издеваясь над нетерпением тоскующего ребёнка, которому пообещали день, отличный от унылых будней. Правда, чем тот будет выделяться, ему никто не пояснил. Вероятно, к обеду вместо склизкой каши подадут пустые щи, а постельное бельё накрахмалят пуще прежнего. Отсчитывая секунду за секундой, он надеялся скоротать часы до ежедневного визита лечащего врача, что всегда приходила ровно в полдень, ни минутой позже, ни минутой раньше, словно случится конец света, если она задержится хоть на мгновение. Однако подобный подход утомлял, заставляя глаза его слипаться, а в груди поселил безмерную усталость, что выражалась неконтролируемой зевотой.  Раз за разом любопытный взгляд падал на самобытный холст совершенно своевольно и самочинно. Пальцы не слушались, тянулись сами собой, желая ощутить дождевую, прохладную влагу. Поддавшись порыву, мягкие подушечки метнулись к запотевшему стеклу, чтобы вывести незамысловатое изображение в виде улыбающейся рожицы, что имела значение для Гарри куда глубже, чем могло бы показаться.  Едва заметный проблеск осветил изумрудные радужки, радость которых, казалось, иссякла безвозвратно в ту роковую ночь. Мечтательная улыбка озарила детское личико, возвращая ребёнку прежнее озорство и беззаботность, что были забыты в муках душевных терзаний. Окрылённый делом, ведомый восторгом, он чувствовал себя творцом, воздвигающим абсолютно новый, неизведанный мир, в котором нет места для печали и хандры. Простое, незатейливое личико, состоящее из корявых чёрточек, обретало схожие с мальчиком черты, да и не смотрелось теперь так одиноко на мутном окне. Вблизи с невысоким, схематичным силуэтом, он нарисовал фигуры, обладателей которых ценил заметно сильнее, чем самого себя, судя по стараниям, вложенным в них.  Разглядывая получившийся групповой портрет, смахивая стекающие к оконной раме дождевые капли, он совсем перестал следить за течением времени, которое ощутимо ускорилось, стоило лишь заняться делом более интересным, чем гипноз настенных часов. Настойчивый стук в дверь вывел его из состояния вдумчивого, наполненного утраченными воспоминаниями, оповещая о запланированном визите. Он подскочил моментально, точно по рефлексу, что вырабатывался год за годом, опираясь на горький опыт, однако в ту самую секунду мальчиком руководил страх наказания. Задрав больничную рубашку, он оголил поджатый, впалый живот и бросился стирать следы своего непослушания, когда раздался протяжный скрип. До появления надзирателя в лице врача, фамилию которой запомнить Гарри так и не сумел, отделял его льняной полог, чья тонкая ткань пропускала приближающиеся силуэты. Взмокший от незапланированных физических усилий, приложить которые пришлось впервые за длительный курс лечения, растрёпанный и раскрасневшийся — таким обнаружили Поттера две женщины, миновавшие завесу.  Одну из вошедших он видел впервые. Невысокая фигура, страдающая от недоедания, судя по её угловатости, была облачена в чёрно-синее пальто, что смотрелось вызывающе в сравнении со стерильной палатой. Бледное, круглое личико выражало непростую жизнь, все пережитые ею страдания, словно была она из списка сухих мучениц, но не удостоилась причисления к лику святых. Фетровый берет, покрывавший голову, скрывал забранные в высокую причёску тонкие смоляные волосы. Кожаные перчатки, обтягивающие тонкие её пястья, наверняка укрывали застарелые мозоли. Пустой махагоновый взгляд смотрел в никуда, сквозь пространство, будто видела она вещи, неподвластные заурядному человеку. Для женщины, способной привлечь всеобщее внимание одним своим измождённым видом, не оказалось сложным приковать интерес ребёнка, чьё представление о сотрудниках больницы сложилось многим ранее, потому человек отличный от массы других, не мог не показаться любопытным. Однако твёрдая рука, схватившая хрупкое запястье и сжавшая то до выступающих красных отметин, не позволила рассмотреть гостью так, как хотел того сам Гарри. — Ты что творишь!? — знакомый грубый голос запустил механизм, именуемый мыслительным процессом; шестерёнки шевельнулись в попытке придумать достойное оправдание, но, как назло, в голову не приходило ничего. — Эм, я…, — взор его устремился в пол, разглядывая собственные босые ступни, чьи пальцы поджимались от холода керамической плитки. — Я просто хотел посмотреть в окно и… — Что я тебе говорила насчёт твоего поведения? — оборвав ребёнка на полуслове, она приподняла его за подбородок, чтобы установить зрительный контакт, но Гарри сопротивлялся и уворачивался, не желая смотреть в наполненные злобой глаза. — Несносный мальчишка! — мощным рывком врач усадила его на кровать, даже не задумываясь о применяемой силе и её воздействии на хрупкие детские кости. — Почему не можешь вести себя достойно? Под гнётом унижения, затаив обиду, он прижал ноги к груди и уткнулся в колени, не чувствуя ни капли прежнего нетерпения, охватывающего с самого его пробуждения. Но, судя по всему, подобное поведение лишь ещё больше возмутило особу, вызывающую страх одним своим появлением. — Имей совесть, Поттер! Подними голову, — пришлось повиноваться, дабы не испытывать терпение, которого, как казалось Гарри, и вовсе не было у этой пугающей женщины. — Познакомься с миссис Коул. Она сопроводит тебя в твой новый дом. Нежданное известие вонзилось стрелой в трепещущее сердце, пронеслось по сознанию с оглушительной скоростью, разразившись, как гром среди ясного неба. В больнице не получится остаться надолго — вещь известная и понятная, но он не мыслил, что неизбежное произойдёт так скоро, не думал, что его просто поставят перед фактом, не предоставив никакого выбора. Конечно, Гарри не имел ни малейшего желания продолжать существование, а в тот момент жизнь виделась именно таковой: в тесной палате, с озлобленными на всё и вся персоналом, отчитывающим его за каждый незначительный промах. И всё же он привык к скучнейшему быту, привык к недовольным голосам и отсутствию внимания, как и привык к одиночеству. Куда его приведут, и как будет выглядеть место, которое придётся нарекать своим «домом», — он был в неведении, не представлял, да и не хотел этого делать, дабы не разочароваться по приходе. Вероятно, ждали от него ответа или, быть может, радостного возгласа, да только не мог он вымолвить ни слова, не мог противиться разрастающейся тревоге, поселившейся в совершенно юной душе. Осознание, что придётся поселиться в новом, ещё неизведанном месте, где единственным знакомым человеком станет эта безжизненная женщина, с чьих уст не слетело и жалкого вздоха, чьё чувство справедливости не обострилось при виде неправедного отношения к беззащитному ребёнку и чей лик прямо-таки кричал о том, что ей глубоко наплевать на благополучие своих воспитанников. Уставившись в никуда, точно переняв особенность поведения у будущей своей наставницы, Гарри бессознательно хлопал глазами, однако не столь сильный толчок в плечо вывел его из бесконечных дум. — Поживее, Поттер! — зловеще рявкнула врач, подхватывая ту, что именуют «миссис Коул», под руку. — Мы подождём в коридоре, — процедив это со всем возможным презрением, она скрылась за полупрозрачным пологом. До чувствительного слуха донёсся гулкий звук отдаляющихся чеканных шагов, дверной хлопок и последующая задушевная беседа, скрыть которую новоиспечённые подруги даже не пытались.

***

Неукротимые потоки вольного, а посему неподвластного ветра, завывали заунывные серенады, играя на струнах души драматичным мотивом, что трепал непослушные локоны, ласкал распалённую кожу, остужая её пыл, проникал под изношенную одежду, отзываясь колкими мурашками. Мелкая морось накрапывала на лицо, наливая щёки багровым румянцем, попадала в глаза, вынуждая подслеповато щуриться, затекала в приоткрытые уста, позволяя ощутить с трудом уловимый привкус свежести. Линзы очков запотели от жара сбившегося дыхания.  Мир иной, совсем не такой, в каком родился и вырос Гарри, казался скучным и блеклым, нагоняющим тоску, устанавливающим рамки общепринятого тривиального поведения, следовать которому, привнося в жертву свою уникальность, являлось проявлением безволия. Фасады зданий, неотличимые от тех, что уже остались позади, затянутое нависшими тучами небо, и ни единого признака прельщающего волшебства.  Поттер ясно понимал свою отчуждённость, был осведомлён о своей исключительности, достичь которую удаётся не каждому, и имел представление о различиях, вопреки которым не сможет вписаться в местный менталитет. Однако в тот момент он бредил искоренением врождённых особенностей, чтобы занять свою нишу в слаженном механизме, где безразличие ценится сильнее всего. Всякое желание двигаться дальше, продолжать жить, как велят того божьи заповеди, разбивалось об укоризненные взгляды наставницы, в чьи руки правления передали мальчишку. Сжимая ладонь до отчётливого хруста, до острой боли и последующего посинения, та тащила ребёнка, точно нашкодившего щенка, как если бы вела его на казнь, публичную и выверенную до последней мучительной детали. Оставшись наедине с тем, чей мягкий кулак не мог дать сдачи, чьи суждения не находили свой отклик в сторонних сердцах, в силу возраста высказывающегося, а слова считались невнятным лепетом, она проявила свою натуру, наполненную жестокостью и озлобленностью к окружающим, — даже самым невинным и непорочным. Превозмогая муки, на сей раз поселившиеся не только в душе, он шёл следом, глотая неугодные обществу жалобы, когда непредвиденная остановка ведущей вывела из колеи, оказывая влияние на стремительное падение. Уткнув по-детски вздёрнутый нос в изящную женскую поясницу, мальчик поморщился от сырости, напитавшей шерстяное пальто, которое сумело сохранить больничный запах спиртовых чистящих средств и едва уловимый шлейф чужого тела, — затхлый и кислый, схожий с молоком, что долго стояло на солнце и испустило последний дух. Одержимый страхом реакции, как следует думать, негативной и острой, он ничуть не ожидал отсутствия как таковой в пользу откровенного игнорирования, бьющего по самооценке куда сильнее, чем неблагоприятное внимание. Затаённая обида, выраженная подступившими слезами, исчезла, стоило смахнуть проявление слабости, отступить и осмотреть здание, стремящееся стать в его жизни намного значимее, чем есть на самом деле. Сооружение, выстроенное из серых, покрывшихся многолетним слоем пыли, кирпичей, чьи сколы и трещины были заметны даже детскому, бережно хранящему восприятие мира через призму розовых очков взгляду, выглядело так же удручающе и безрадостно, как и ощущал себя сам Гарри. Высокий кованый забор, острые наконечники которого нагоняли жути, словно изготовлен тот был для закрытого исправительного учреждения во избежание побега арестантов. Глухие решётки на окнах то ли оберегали от несчастных случаев, то ли от воздействий внешнего мира. Оказавшись по ту сторону калитки, мальчик содрогнулся от стремительно сменившейся атмосферы, что из неприветливой и суетливой, коей и были наполнены оживлённые улочки, обернулась угрюмой и давящей. Леденящий замогильный холод окутал хрупкое тельце, взывая к действу десятки тысяч колких мурашек. Невольные, внушающие животный страх прикосновения, возникновение которых следует списать на разыгравшееся воображение, ощущались отчётливо, порождая в сознании яркие образы неупокоенных душ. Детский приют, чей эталон представления включал в себя неугомонные детские голоса, уютную семейную обстановку, обходительных и добродушных людей, оказался полной противоположностью во всех аспектах осознанного восприятия.  Никак не решаясь отворить тяжёлую двустворчатую дверь, являющуюся проводником в совершенно новую, безрадостную жизнь, начать которую означало поддаться стороннему влиянию, отказаться от былых воспоминаний и очерстветь, Гарри дождался появления наставницы. Она приняла личину психопомпа лишь на мгновение, впустив его в ранее неизведанную жизнь.  Обстановка, однако, отнюдь не впечатлила ребёнка, выросшего в любви и достатке. Робкие лучи солнечного света, проникающие в удушливое помещение сквозь тёмные стёкла, едва рассеивали всепоглощающую тьму, потому рассмотреть что-либо, кроме пушистых клубов пыли, представлялось нереальным. Поттер не стал задумываться о дальнейшей судьбе и перебирать в голове всевозможные варианты развития событий. Он беспрецедентно понимал, что дождаться его — проявление небывалого благодушия, коим абсолютно точно не обладала эта отстранённая женщина, поэтому мальчик держался своего проводника, опасаясь не поспеть и затеряться в лабиринте собственно выстроенных сценариев. Соблюдая дистанцию, он не решался подойти ближе, схватить за руку, как подобает тому созерцание ребенка и его родителя, хоть и не родного, но предоставленного ему как временного попечителя. Впрочем, выдержанное расстояние позволило рассмотреть подобие скудно обставленной гостиной. Потёртый диван, сплошь и поперёк застеленный шерстяными пледами, вероятно, с целью скрыть неоднократно возникающие пятна, стоял в центре зала. Напротив него — дубовая тумба и пустующие стеллажи, чьи редкие книги мог сосчитать и пятилетний ребёнок, имея в запасе не более десяти цифр. Пожалуй, к единственной попытке по созданию уюта следует причислить ворсистый ковёр, и если бы не частые следы подошвы на сизой поверхности, Гарри бы так и сделал, да напоминал тот больше половую тряпку, чем элемент роскоши. Всем своим естеством он осязал пристальные взоры, направленные от сирот, что были предоставлены сами себе задолго до появления чужака. Тем не менее хватило и единственного недвусмысленного покашливания, чтобы заговорщический шёпот прекратился. Оробевший от неугодного внимания, сломленный под гнётом нависшего в воздухе напряжения и засевших в сознании незаслуженных оскорблений, заставляющих воспылать ненавистью к враждебно настроенному окружению, мальчик миновал "зрительный зал" с высоко поднятой головой, подобно наспех выбранному королю, которого не ждали, организовывали восстание, но власть была в его руках. Второй этаж встретил звенящей тишиной. Путь среди голых стен и нескончаемых дверей казался бескрайним, словно окружил его обманчивый мираж, чтобы подарить надежду страннику, заплутавшему в безбрежной пустыне. Знакомая фигура назидательницы неустанно утопала во мраке затянувшегося коридора, и сколько бы ту ни пытался догнать изнуренный неудачным утром ребёнок, приходилось идти на слух, ориентируясь на глухой цокот каблуков. Стеклянные глаза цеплялись за выцветшие от износа номерки, коим была оснащена каждая комната в этом убогом приюте. Именно поэтому Гарри несказанно удивился, едва завидев необозначенную привычным способом дверь. Однако изумление достигло своего пика, когда остановка случилась перед тем самым, разрушающим заданную систему объектом. Он не успел и задуматься об истинном предназначении отличного от остальных помещения, как миссис Коул совершенно беспардонно вовлекла его в неведомую бездну. Стоит ли говорить, что внутренняя обстановка соответствовала внешней целиком и полностью? Облезлая штукатурка осыпалась с угольно-серых стен, оседая тонким слоем на шероховатой поверхности желтоватого кафеля. Небольшое оконце, занавешенное неким подобием истерзанной простыни, находилось где-то под потолком, потому выглянуть из него не представлялось возможным даже при самом неистовом желании. Наспех сколоченный обветшалый шкаф, письменный стол и две скрипучие пружинные кровати — самые необходимые убранства, наполняющие унизительно маленькую каморку. Любопытный взгляд скользил по комнате в попытке зацепиться, отыскать интересную деталь, что и случилось спустя пару крайне утомительных осмотров. Укрытый во мгле худощавый мальчишка сидел на одной из коек, поджав неестественно длинные ноги. Смоляные волосы его были уложены в аккуратную причёску, точно был он не беспризорником, а отпрыском особо влиятельной семьи. Белоснежное полотно кожи с россыпью нескончаемых родимых пятен сияло, подобно чистейшему звёздному небу. Каждое его движение было выверенным, до безобразия аристократичным и вычурным, схожим с лениво надвигающейся волной. Не удостоив взгядом ни единого новоприбывшего, не вымолвив ни слова, он перелистывал страницы неизвестного тома с тихим шелестом. Впрочем, если Гарри и задело настолько откровенное проявление пренебрежения, то его сопровождающая оставалась непоколебима. — Упрямый ребёнок! — движимая неприкрытым презрением, она вцепилась в книгу, что сжимал её воспитанник с маниакальным упорством. — Сколько раз я должна повторять, чтобы ты поднимал свой бесстыжий взгляд во время моих визитов?  — Я больше так не буду, только отпустите! — сдавленным голоском взмолился ребёнок, продолжая вести беззаветную борьбу за вещь, казалось бы, не стоящую и вовсе не значимую. — Прекрати сейчас же, Реддл! — истерично вскрикнув, она дёрнула "яблоко раздора" с неоправданным остервенением, вложив в свои действа всю злобу к детям и их вопиющему непослушанию. Отчётливый хруст. Книга, за чью ценность ребёнок был готов сражаться; книга, чьё содержание стоило того, чтобы пасть на колени и клянчить, уподобившись никчёмным созданиям, разорвалась на части. Пожелтевшие листы рассыпались по полу, яко бесполезный мусор — промокательная бумага, которую используют для осушения густых чернил. — Это послужит тебе уроком, — удовлетворённая сотворённым поучительным поступком, женщина высоко задрала голову, скрывая проявление злорадной усмешки. — Будь добр, познакомься со своим новым соседом, — молвила она, покинув комнату в приподнятом настроении. На самом деле, хватило и одного мимолётного взора, чтобы смекнуть о дурном расположении духа ближнего своего. Поникший, с застоявшимися слезами на обсидиановых глазах, он осматривал остатки донельзя дорогой к сердцу книги, глотая горькую обиду. Пусть Гарри и понимал отсутствие своей причастности, осознавал свою невиновность, но он считал должным наладить связь и помочь с насущной проблемой. — Эм..., — он нагнулся, дабы поднять измятые страницы. — Я Гарри, — неловко пробормотал мальчик, украдкой поглядывая на новоявленного соседа. — А ты? — преисполненный надеждой, желая обрести первого близкого друга, избавиться от одиночества и иметь возможность называть кого-то семьёй, он протянул опрятную стопку подобранных листов. Но стоило лишь заглянуть в побагровевшее от злобы лицо, узреть ненатурально алую радужку, расширенные ноздри и поджатые губы, как он уразумел свою полную бессмысленность и отчуждение.  Пребывание в приюте обещало стать самым одиозным опытом в его жизни. Долго он не протянет.