Часть 4

В ночь перед первой химиотерапией в Москве Таня и Мария долго не могли уснуть. Включили какой-то фильм, но внимание нам не задерживалось дольше одной минуты ни у Тани, ни у Марии. Никто не предлагал выключить телевизор, потому что так можно было молчать без неловкости, не притворяясь при этом спящими. Когда титры поползли по темному экрану под какую-то слезливую музыку, Таня взглянула на Марию, та сосредоточенно смотрела куда-то сквозь стену и даже не замечала на себе взгляда. Таня взяла пульт и выключила ТВ. Комната погрузилась в темноту и от неожиданной смены освещения Мария вздрогнула, вопросительно взглянув на девушку. Теперь их лица освещал только мягкий желтый свет фонарей, заливающий комнату сквозь окно. - О чем задумалась? – Таня первой решилась прервать тишину. - Я? – Мария вздохнула. – Да так… - Боишься? – после небольшой паузы спросила Таня. - Не знаю. Пока нет. – Мария едва заметно вздохнула. Перевернулась со спины на бок, так что оказалась лицом к Тане. Слегка поджала ноги. Одна рука под подушкой, другая протянута к Тане – тонкая белая кисть лежит ровно на границе безопасной дистанции, которую они негласно соблюдали при любых обстоятельствах. Таня тоже повернулась на бок, бессознательно скопировав позу Марии. Кончики пальцев женщин практически соприкасаются, но все-таки на расстоянии. Они снова молчат. - Ты же помнишь, как это было с… мамой? – Голос Марии звучит так, будто в горле у нее пересохло. Таня кивает. - Когда я… мое тело начнет меняться? – Мария задает этот вопрос с обезоруживающей наивностью, словно ребенок. Таня молчит. Знает, что врать нельзя. Отделаться общими фразами тоже не выйдет. - Не знаю точно, как будет у тебя. Где-то через неделю после первой капельницы у мамы начали выпадать волосы. Ну… это не одномоментно происходит. Какое-то время можно даже обойтись пучком или короткой стрижкой. Но это, знаешь… морально тяжелей маме было видеть не отсутствие волос на голове, а их присутствие… повсюду. Одним словом – Таня мешкается, - лучше сразу… убрать их с головы, как только начнут сыпаться. Мария усмехнулась. - «Убрать их с головы»… Таня, называй вещи своими именами, пожалуйста. Мне придется обрить голову. Таня молчит. Она хорошо знает, что волосы – это не самое страшное. Их-то как раз легче всего имитировать. Терапия сотрет с лица Марии все краски, лишит бровей, ресниц. Губы сольются с ее белой кожей, глаза потухнут от постоянной тошноты и слабости. - Слушай, ну волосы – это вообще не проблема. - Парик? – усмехается Мария. - Теперь это называется «система». Между прочим, сейчас многие девушки заказывают их, не имея при этом алопеции. Просто удобно. Не нужно мучиться с укладками, окрашиванием, стрижками. - Ну да, сплошные плюсы. – Задумчиво протягивает Мария. - А брови… ну сейчас татуаж делают. Не отличишь от натуральных. - Угу. Снова молчание. Марию накрыла очередная волна неверия, что все это происходит с ней. Она все еще не чувствовала никакой боли. Внешне ее болезнь никак не проявлялась. Тело выглядело так же, как и год назад с поправкой на возрастные изменения. Все было, как всегда, но все же где-то там внутри нее болезнь уже пустила свои ядовитые ростки. Это было странное ощущение. Ей даже захотелось вдруг отменить лечение. Ничего ведь не беспокоит, зачем травить себя раньше времени? Рак пока щадит ее внешность, а вот лечение быстро превратит в изможденную старуху. Марии стало нестерпимо жаль себя. Она непроизвольно всхлипнула. Таня молча, практически не моргая, смотрела на Марию, словно пытаясь прочитать ее мысли и заранее придумать ответы на пока еще незаданные вопросы. - Таня, – с волнением проговорила Мария. - Я хочу попрощаться. - С волосами? - Да к черту эти волосы, - ответила Мария с легким раздражением, – с собой! - Маш, – Таня осеклась, она никогда еще не называла ее так. – Рано прощаться-то. Погоди пока. Молчание. - Да я не про это. Снова молчание. Мария придвигается к Тане немного ближе, сокращая расстояние между ними ровно наполовину. У Тани перехватывает дыхание. Она не понимает, что происходит, но ее тело как-то само движется навстречу, руки Тани осторожно обхватывают талию Марии, та дрожит, словно в ознобе. - Ну ты чего? – шепчет Таня, прижимая Марию еще крепче, словно пытаясь отогреть ее своим телом. Мария прячет лицо на груди Тани. - Я хочу, чтобы ты меня запомнила вот такой как сейчас. Всю. Целиком. Понимаешь? Я попрощаюсь, а ты запомнишь. Мозг Тани тупит, она искренне не понимает, что от нее требуется. Тело оказывается гораздо умнее и сжимает Марию еще крепче, хотя, кажется, что крепче уже невозможно. Пальцы Тани осторожно поглаживают волосы Марии, спускаются на плечи, касаются спины сквозь шелк домашнего халата, потом еще чуть ниже – на самую границу с ягодицами. Мария напрягается всем телом и кажется, не дышит. Таня не опускает руку ниже. Понимает, насколько страшно сейчас Марии, знает, что любое неосторожное движение может спугнуть ее решимость, испортить момент. Снова поглаживает спину, плечи, руки. Когда тело Марии вновь расслабляется, Таня осторожно целует ее в рыжую макушку, вдыхает аромат волос. Мария робко целует Танину шею – очень осторожно, немного по-детски. Взрыв какого-то неясного ужаса разносит сердце Тани, и вместе с ним горячая волна раскатывается по телу откуда-то снизу. Душа Тани мечется от боли, но тело ликует. Таня осторожно отстраняется, так, чтобы видеть лицо Марии, гладит его пальцами, целует лоб, скулы, глаза, подбородок – словно действительно сканирует Марию – каждую ее клеточку - и записывает на свое сердце, как на старую пластинку. Наконец, губы Тани осторожно касаются губ Марии. Та отвечает, но поцелуй пока невинный, почти дружеский. Таня не торопится, а когда пытается углубить поцелуй, Мария вздрагивает и немного отстраняется. Марии страшно. Но еще страшней, что все это прекратится. Таня смотрит на нее внимательно, с теплотой. Молчит, словно давая время решить: продолжать или нет. Мария сама целует Таню. В этот раз уверенней, отдаваясь ощущениям целиком. Когда тело Марии привыкает окончательно, Таня осторожно запускает пальцы под халат, гладит медленно, нежно. Маша неловко повторяет эти движения, но на Танином теле. Периодически они крепко обнимаются, словно пытаясь перевести дух. Таня слегка подталкивает Марию, что бы та оказалась на спине, прикрывает своим телом, словно укрывает любимую женщину от ее собственного стыда. Продолжает целовать. Медленно осторожно, скользит волосами по дрожащей коже, иногда прижимается к Марии своей щекой. Улыбается ощущениям. Осторожно распахивает халат на теле подруги. Целует обнаженную грудь. Губами ощущает, как сильно стучит сердце. Задерживается на полминуты. Записывает на память этот пульс. Спускается ниже, к животу. Пресс Марии непроизвольно напрягается, будто она лежит под жаркими лучами южного солнца. Дышит часто. Только сейчас Таня с ужасом понимает: она не знает, что делать. Никогда ее сексуальные отношения с девушками не заходили дальше полуневинных ласк и поцелуев. «Что, если я налажаю? Вдруг ничего не получится?». Тане становится до слез страшно. И это страх не за свое самолюбие, это страх, что она подведет Марию. Вся эта близость ощущалась Таней не просто, как случайный секс на пике эмоций, а самая настоящая схватка с проклятой болезнью за, вероятно, последнюю возможность Марии испытать максимальное наслаждение. В ближайшие месяцы это прекрасное тело станет источником боли и страданий. Таня ощущала какую-то странную ответственность. Словно ей доверили вырвать из лап смерти последний экстаз Марии. Но тело снова оказывается умней. Оно как бы говорит: отставить панику! Разберемся! Таня пытается вспомнить собственные ощущения, на ум почему-то не приходят моменты с другими – только с собой. Что она делала для себя? Таня осторожно скользит рукой вниз по животу – ниже и глубже. Мария снова замирает, но, кажется, в этот раз ненадолго. Не сопротивляется. Позволяет исследовать себя, не стонет, но тяжело и часто дышит. Голова запрокидывается назад, обнажая напряженную шею. Таня не знает, можно ли проникнуть пальцами внутрь, не навредит ли? Не потревожит ли пока еще спящую боль? Таня устремляется вниз. Мария понимает, для чего, приподнимает голову с подушки и с испугом шепчет: Таня! Таня целует руку Марии, выставленную, как щит, словно говорит: смотри, я целую тебя, и не так важно, какую именно твою часть – все они, без исключения, прекрасны, все они нуждаются в поцелуях. Мария сдается. Старается отключить мозг, позволить телу просто принимать ласки. Когда Таня осторожно погружает в нее язык – такой нежный, но настойчивый, Мария не может сдержать тихий стон. Время будто перестает существовать, пространство – тоже: нет ни стен, ни потолков. Ни кровати под ними. Нет даже их собственных тел. Две души касаются друг друга. И, кажется, Мария впервые понимает, что такое – заниматься любовью. Спустя несколько минут, внезапно, слишком быстро и неожиданно для самой себя, Мария вдруг ощущает, как электричество медленной молнией проходит по ее телу и покидает его через распахнутые глаза. Стоны переходят в тихие всхлипывания. Маша плачет, зажав рукой рот. Таня оглушена. Она не верит, что все произошло так быстро. «Охереть. У меня получилось?» - Таня ощущает какой-то подростковый восторг. «Правда что ли?». Мария все еще пульсирует, ее бедра подрагивают. Таня убеждается: апогей достигнут. Она слышит, что Мария плачет. Таня поднимается к ней. Прижимает к себе и шепчет: «Я никогда не уйду. Клянусь. Даже если ты меня прогонишь. Буду жить в палатке под твоим окном. Иногда пускай только в туалет, ладно?». Мария смеется сквозь слезы. - Вот, скажи, за какие такие заслуги мне тебя послали? - Ну… не знаю. Может, ты когда-то накормила бездомную кошку. А она оказалась волшебной. - Если она была волшебной, почему я тогда заболела? Таня проглотила колючий ком. Помолчала. - Ну, может, это была не настолько влиятельная кошка. Помогла, чем могла. - Надо в следующий раз выбирать кошку пожирней. Правда, они редко бывают голодными… Они еще долго лежали, обнявшись. Сердце Тани металось между мгновениями наступившего счастья и предчувствием страшного горя. Слезы подступали к горлу, она глотала их. Нельзя. Лоб понемногу заковался в бетонную броню. Она прожила с ней все свое детство и вот. Снова. Мария мирно спала в ее руках. Вот, что главное прямо сейчас. А потом…. Разберемся. Через несколько недель они сидели на полу ванной комнаты. Огромное зеркало – от пола до потолка - отражало их: Марию, сидевшую на коленях, опустившую глаза в пол, словно гейша на чайной церемонии. Таня за ее спиной, напряженно вглядывается в зеркальное лицо Марии. В руках ее машинка для стрижки. Она ждет. Мария шумно выдыхает воздух сквозь сомкнутые губы. - Давай! Таня не медлит ни секунды, быстро приступает к работе. Сбривает прядь за прядью, рыжие локоны падают на предусмотрительно разложенные листы рекламных газет. Мария не поднимает глаз. Не плачет. Но ей тяжело. Когда все заканчивается, Таня незаметно собирает пряди с пола, наспех перетягивает их резинкой и прячет в кармане своей толстовки. Потом осторожно вынимает из чехла рыжий парик, надевает его на голову Марии. Смотрит оценивающе, поправляет немного. - Готово! Мария робко поднимает глаза и вдруг выдыхает удивленно. - О! А ведь неплохо! - А я тебе что говорила! – Таня радуется, как ребенок. Теперь Мария выглядела почти также, как раньше. Мастер татуажа тоже постаралась на славу, и издали никто бы не заподозрил, что эта женщина перенесла курс химиотерапии. - Можно даже наклеить ресницы, если очень хочется. Хотя, если честно, мне и так нравится. - Таня собирала с пола газеты, комкала и засовывала их в мусорный мешок. Помогла Марии подняться с колен. - Хочешь, пойдем в ресторан? – Предложила Мария. Таня с некоторым удивлением посмотрела на нее. - Меня сегодня не мутит совсем. - Да, конечно! Пойдем. Спустя две недели, после очередной капельницы – особенно тяжелой – Мария лежит в постели, кажется, спит. Таня сидит в кресле напротив, пытается работать. Отсматривает очередную свадьбу. На экране - чужое веселье, за экраном – серое, словно тень лицо Марии. Таня уже не ужасается этому горькому контрасту своей повседневной жизни. Мария вдруг произносит каким-то не своим голосом. - И долго ты еще так собираешься? - Да нет, осталось на час работы. - Я не про это, – в голосе Марии слышны легкие металлические искры. Таня поднимает взгляд на Марию. И сразу понимает, что происходит. Глаза напротив горят непривычным язвительным огнем. Губы Марии поджаты. «Понятно». Таня знала, что этот этап рано или поздно настанет. Практически все тяжело больные люди его проходят. Когда мысль о предстоящей смерти прочно поселяется в сознании, внезапно рождается лютая ярость, ядовитая зависть ко всем здоровым. Они-то останутся, а тебя уже не будет - нигде и никогда. Эту ярость хочется излить на кого-то. И по горькой иронии страдают от нее самые любящие, ведь они всегда рядом. Таня молчит. Она примерно понимает, как себя вести. - Ты не обязана со мной носиться. Тебе нужно подумать о своей жизни. Найти нормальную работу, а не эти твои монтажи. Таня молча смотрит в монитор. Видеоряд без звука. Люди танцуют вокруг невесты в безвкусном пышном платье на кринолине. «Их нужно запретить на законодательном уровне, они оскорбляют чувства эстетствующих». - Ну чего ты молчишь? – Голос Марии выдает плохо скрываемую ярость. - Присматриваю палатку на марктеплейсе. – Спокойно отвечает Таня. – Мне ведь скоро придется жить под твоим окном, да? Мария краснеет и, кажется, злится еще больше. - Знаешь, Таня. Клятвы, данные во время секса, не имеют никакой моральной, а уже тем более, юридической силы. - Ну да. – Так же спокойно отвечает Таня. Пауза. - Может, скажешь что-нибудь? – Мария не унимается. - Скажу. - Немного обреченно отвечает Таня. - Люблю я тебя, Михалыч. Вот оно че. - Какой еще Михалыч? И, действительно, какое имя-то было у Михалыча? - Я, в принципе, дальше уже и сама справлюсь. Можешь ехать домой. - Да куда ж я поеду, ночь на дворе. – Таня спокойна, как Смерть. - Завтра поедешь. – Ярость Марии нарастает, и сдерживать ее все сложней. - Завтра ведь тоже будет ночь. А послезавтра… нам уже обратно. Ну чего я буду бегать с этими билетами туда-сюда. - Хорошо. Но в следующий раз я поеду одна! Таня молчит немного. Ищет на карте города ближайшие тиры. - А хочешь, пойдем завтра постреляем? На следующий день они приезжают в тир к самому открытию. Полусонный прыщавый паренек выдает им какие-то бумажки «Надо подписать вот тут и тут». Выдает очки и беруши. Вялыми губами зачитывает наизусть «правила аттракциона». «Хера себе, аттракцион!» - отмечает про себя Таня. Им выдают небольшие пистолеты, но для Марии они все-таки тяжеловаты. Таня встает сзади, помогает ей приподнять вытянутую руку и удерживать оружие. - Давай, Маша! Палец Марии нажимает на курок. Мимо. Они стреляют раз за разом и, наконец, начинают попадать. Таня чувствует, с какой яростью Мария жмет на курок. Пули летят одна за другой, врезаются в мишени. Таня наблюдает и мысленно повторяет «Получай, проклятый рак! Получай!». Вечером они засыпают держась за руки. Возвращаясь в Калугу, женщины продолжали видеться почти каждый день. Арай все реже бывал дома, как будто ему было неловко оставаться наедине с собственной женой. Все чаще уезжал в командировки, задерживался на работе. Однажды утром во время завтрака он как-то нерешительно начал разговор: - Маш, на тебя же одна наша база записана. Мария помедлила с ответом, словно пытаясь припомнить. - Да, «Западная» числится на мне. Арай колеблется немного. - Надо бы ее… переписать на меня. Марию прошибает холодный пот. Она молчит. Пытается успокоить внутреннюю ярость и отвращение. Арай смотрит на жену виновато. - Ну не прям сейчас! Потом… как-нибудь. Мария молчит. Берет со стола кружку с недопитым кофе – больше не влезет ни глотка – встает и выливает черную густую жидкость в раковину. - Хорошо. Но при одном условии. Мне нужна квартира в Москве. Продавец должен оформить дарственную напрямую на меня. Сам придумай, как с ним рассчитаться. Квартира не должна стать имуществом, нажитым в браке. Арай оторопел. Никогда не замечал за женой такой холодной расчетливости. И не понимал, зачем это нужно? Маша боится, что он ее бросит больную? Выгонит на улицу? Ну, он же не мудак какой-то. - Квартира в Москве сейчас – не дешевое удовольствие. - Ну в любом случае не дороже производственной базы в пару тысяч квадратных метров. Так ведь? Мне не нужен пентхаус в Москве-Сити. Сгодится небольшая однушка, но с хорошим ремонтом, недалеко от метро. Арай кивнул. По большому счету, когда Мария умрет, он все равно получит в наследство все ее имущество. Других наследников у нее нет. Квартира в столице будет хорошим вложением. А вот производственная база не может простаивать полгода, пока длится наследное дело. Спустя два месяца Таня и Мария снова приехали в Москву. На этот раз Мария не просила Таню подыскать квартиру. Сказала, что Араик купил для нее небольшие апартаменты и теперь они могут взять побольше личных вещей. Что-то можно оставить там до следующего раза. Едва получив выписку о собственности на недвижимое имущество, Мария отправилась к нотариусу и составила завещание. Наследницей указала Таню. Получив на руки копию завещания, Мария облегченно выдохнула. Ей стало немного легче, теперь ее не мучила вина за то, что она так несправедливо отнимает часть лучших таниных лет. Таня ничего не подозревала. Бывший муж все-таки сподобился перевести ей часть средств за ипотечную льготу. Этих денег, конечно, не хватило бы на отдельную квартиру, но прожить на них целый год, практически ни в чем себе не отказывая, Таня смогла бы. Впрочем, она все равно продолжала заниматься видеомонтажом. Все равно не чем было занять время, пока Мария отдыхала после очередной капельницы. Работа эта была тупой и однообразной, не требовала включенности и вдохновения. Однажды ночью, когда Таня почти уснула, Мария вдруг прошептала: - Таня! Таня привычно вскочила и потянулась под кровать за тазом. - Нет, не это. – Снова почему-то шепотом протянула Мария. Пауза. - А как долго разлагаются волосы? - Чего? - Ну волосы. Как долго разлагаются до этой твоей... звездной пыли? - Не знаю. - Загугли! Таня безропотно берет в руки телефон, морщится от яркого света, льющегося с экрана. Читает все также шепотом: - Волосы разлагаются довольно медленно, процесс может занять до 50 лет. - Это вся моя жизнь. – Задумчиво шепчет Мария. – А куда ты дела мои волосы? - Какие? – так же шепотом переспрашивает Таня. - Ну те, которые тогда отрезали, в самый первый раз? Таня молчит. Немного поколебавшись, отвечает: - Дома у меня лежат. – И зачем-то добавляет - В пакете. - Каком пакете? - Герметичном. - Зачем герметичном? Таня не может говорить. Сглатывает ком. - Чтобы запах сохранился. Молчание. - Таня, когда все закончится…. – шепчет Мария - Возьми эти волосы, и поедь в Японию. В какую-нибудь далекую деревню. Найди дерево, чтобы с красивой природой вокруг, и под ним закопай мои волосы. Без пакета только. Таня молчит, но недолго. - Хрен тебе! - Чего? - Мария приподнимается на локте. - Ни волосинки не отдам. Все мое! Отрастут новые, вот ими можешь потом хоть все поля засеять. Сама. - Я хочу, чтобы именно те волосы! Они еще помнят море, солнце, твои поцелуи. А новые будут помнить только запах больницы. И вообще, это мои волосы, мне решать! – Мария продолжает шептать, но уже громче. Молчание. - Таня! - Ладно. Половину! - Три четверти. - Половину! Мария прижимается к Тане, та отвечает поцелуем в плечо. Хочется плакать. Но нельзя. Через три курса терапии наступает ремиссия. Опухоль больше не растет. У Марии отрастают волосы – мелкие кудрявые, все еще рыжие, но уже с серебряными искрами. Таня и Мария уже не возвращаются в Калугу. Не хочется разъезжаться по разным квартирам. Арай про ремиссию даже не знает. Много гуляют, часто ходят в театр. Практически после каждого показа Мария говорит Тане: «Неплохой спектакль, но ты могла бы лучше!». Таня смеется: - Вы слишком добры ко мне, Мария Генриховна! - Тань, ну серьезно! Ну что за нелепость была тут во втором акте? Ну что к чему вообще? – Мария смеется, вспоминая странный момент из спектакля. Потом становится серьезной. - Тебе нужно как-то вернуться в театральную жизнь. Начать хотя бы с малого, ведь тут в Москве больше возможностей. Таня понимала, что необходимость ухаживать за Марией не позволит ей всецело включится в работу, да еще и на новом месте. Мария это тоже понимала и ощущала вину. Грела ее только одна мысль – у Тани, в сущности, уже есть жилье в Москве, пусть она пока и не знает об этом. И это весьма неплохой старт. Можно хотя бы не думать ни об аренде, ни о кредитах. Через девять месяцев от обнаружения болезни начинается рецидив и первые боли. Сначала терпимые, легко устраняемые анальгетиками, потом – ощутимые и плохо купируемые. Марию кладут в стационар. Только здесь можно оперативно получить морфин. Таня – за деньги, разумеется – договаривается об одноместной палате с душем и крохотным неудобным диваном для посетителей. Ночует здесь же. Мария много спит, и все реже бывает в трезвом сознании. Сквозь наркотический сон часто улыбается. «Интересно, что ей снится?». Разговаривают они очень мало. Мария как будто уже не здесь, и, кажется, уже не всегда узнает Таню. Иногда в бреду спрашивает: «а где мой ребенок?». Таня успокаивает ее: «он спит, все хорошо, я за ним смотрю». Тогда Мария спокойно засыпает. Уходит Мария во сне. Сердце просто останавливается, будто закончился лимит сердцебиений, выданный на жизнь. Таня не плачет. Не получается. Будто вся жидкость в ее теле резко бетонируется. Тяжело. Хочется плакать. Но не выдавить ни капли. Арай приезжает на следующий день. Договариваются о кремации, прямо тут, в Москве. Никаких пышных похорон с длинной вереницей знакомых и бывших учеников Мария не хотела. Урну с прахом и документы принимает в свои объятия Таня. Арай делает вид, что не может, руки заняты: сумки с машиными вещами - в одной, своя куртка - в другой. Они садятся в машину. Таня – на заднее сиденье. Кладет урну на колени. Придерживает обеими руками. Урну выбирала Таня. Арай не пошел в зал ритуальных услуг. Выбрала полупрозрачную, под хрусталь. Арай сомневался: а вдруг расколотится и всю машину засыпет? - Там внутри металлическая колба. – Без эмоций ответила Таня. Ехали сначала молча. Вдруг Арай заговорил: - Слушай, а ты молодец! Так ловко все это провернула. – В голосе мужчины звучал едва уловимый сарказм. Таня в своем состоянии не улавливает интонаций. Думает, ее благодарят за то, что взяла на себя всю эту волокиту с больницей и крематорием. - Мне не трудно. – Ответила едва слышно. Арай ее не услышал. Потому продолжил: - А я-то все думал, нахрена такой красивой молодой девке носиться с больной теткой? Вы же знакомы были без году неделя. Думал, блаженная ты что ли какая-то. А оказалось нет, нормальная. – Арай рассмеялся. - Слушай, ну я не в претензии. Сколько ты с ней нянчилась? Год? Я бы на сиделку больше потратил – это точно. Таня не понимает. - О чем вы? - Как о чем? О квартире! – Громко смеется Арай. - Какой квартире? – устало спрашивает Таня. - В Москве которая. И которую тебе завещала Маша. Лицо Тани вытягивается. Арай смотрит на нее через зеркало заднего вида. - Да ладно. Скажешь, что ничего не знала? Таня молчит. - А зачем тебе тогда все это надо было? Таня молчит. «Точно блаженная» - думает Арай. - Откуда вы знаете про завещание? - Нашел дома копию. Слушай, ну ты же понимаешь, что, если бы я захотел, мог бы отсудить у тебя эту квартиру? Она куплена на мои деньги, в браке. А ты ей даже не родственница. Таня молчит. - Да ладно, не обеднею! Честно заработала. Ты знаешь, я вот эти все больницы не люблю. Ну не моя эта тема, понимаешь? - Угу. – Кивает Таня, глядя в окно. - Ну вот, через полгода вступишь в наследство. Нет, ну ты можешь жить там хоть сейчас, Ради Бога. У тебя же ключи есть? Таня молчит. - Давай, отдам тебе и машин комплект. Арай держится одной рукой за руль, другой лезет в карман куртки. Звенит то ли ключами, то ли монетами. Вытаскивает связку, швыряет назад, на сиденье рядом с Таней. Таня замечает на связке обручальное кольцо Марии. В последнее время оно все время слетало с ее пальца. И она закрепила его здесь. - Тут кольцо обручальное. – Тихо говорит Таня. - Да забирай! Хочешь на память оставь, хочешь в ломбард сдай. Кстати, чуть не забыл. Мы же заказывали лекарства из Германии. Четыре коробки остались. В холодильнике лежат дома, невскрытые. Может, продать их можно? Стоили-то не хило. Срок годности нормальный. «Блядь, вас что на одном заводе всех делают?» - подумала Таня. - Не купят. Без лицензии нельзя. - Так что, выкинуть что ли? - Можете отдать в любой фонд помощи онкобольным. - Ааа. Слушай, ну мне некогда этим заниматься. Давай, я тебе курьером пришлю. Отдашь, куда надо. Таня молча кивает. Дальше едут молча. Иногда Араю звонят. Он кричит в трубку: - Блядь! Вы там сами без меня хоть что-нибудь можете? Я из Москвы еду сейчас! Вы чего такие беспомощные-то? Иногда ему звонят знакомые. С ними он говорит с напускной печалью. - Да у меня же жена умерла. Да. В Москве. Вот везу домой хоронить. Да. Онкология. Угу. Да. Не знаю, по-женски там что-то. Год почти лечили. Бабок потратили – страшно считать, а толку никакого. Да! Да! Именно! Не умеют его лечить пока! Разводят только на бабки! Год назад юбилей был, 50 лет отмечали в ресторане у Акапяна, помнишь? Да. Да. Спасибо. Спасибо, дорогой! Да ничего, держусь. Все там будем. Таню тошнит. Хочется выйти из машины на ходу. Взять Машу, уйти глубоко в лес и уснуть там по каким-нибудь деревом. Хочется плакать. Не получается. Арай довозит ее до дома. Таня выходит из машины. Держит в руках сосуд со звездной пылью, из которой недавно состояла Мария. Арай выходит следом. Стоят молча у подъезда. - Ты мне свой телефон дай, чтобы я курьера вызвал. Таня диктует номер. Арай набирает. Звонит Тане. - Сохрани мой, на всякий случай. Таня кивает, знает, что не сохранит. - Ну, я пойду. – Без эмоций произносит Таня. Арай с недоумением смотрит на урну в ее руках. - Это-то оставь. Таня спохватывается. - Ах, да. Протягивает урну Араю. Тот колеблется и с легкой брезгливостью принимает ее в свои руки. Таня поднимается домой. Оказывается в квартире, в которой не была почти полгода. Закрывает за собой дверь. Упирается в стену спиной. Вспоминает, как год назад также стояла здесь, уверенная, что потерпела крах по всем фронтам. Горько усмехается. Сползает вниз по стене. Хочется плакать. Не может. Телефон вибрирует. Курьер сообщает, что будет через полчаса. Таня вспоминает про лекарство. Достает телефон, ищет фонды, куда можно пристроить его. Отправляет несколько сообщений. Курьер звонит в домофон. Стучит в дверь. С вежливой улыбкой протягивает Тане пакет, даже не подозревая, что только что в его потрепанном рюкзаке лежал чей-то шанс на дополнительные месяцы жизни. Больной, мучительной, но все-таки жизни. Молодой парень желает Тане хорошего вечера. Таня идет к холодильнику. Открывает. Осматривает автоматически. Холодильник пуст. В дверце замечает запечатанный пластиковый пакет с надписью Почта России. Вспоминает, что ИМЕННО там хранится. Тяжело вздыхает. Хочется плакать. Не получается. Кладет медикаменты в дверцу холодильника рядом с бандеролью из прошлой жизни. На мгновение медлит, прежде чем закрыть дверцу. - Нет, не сейчас. Садится за стол. В голове – мертвая пустота. На ум вдруг приходят слова из песни: «чудак, ну давай дружить, надо же дальше жить, хлеб жевать, воду пить». Есть не хочется. Наливает воды, глотает ее – не пьет, именно глотает. Тяжело вздыхает. Хочется плакать. Не получается. Таня берет телефон. Ищет в галерее все видео и фото с Марией. Смотрит их несколько часов подряд, словно пытается сделать себе максимально больно, чтобы наконец, разрыдаться. Находит видео со свадьбы в Сочи. Ей больно. Но заплакать не получается.