Вернутся к фанфику

118. 2015 год. Глава 28

18 сентября 2026, 20:00
Утро началось с того, что Мармора почувствовала себя сдвинутой на самый край кровати и хорошенько придавленной. Подобное ощущение последний раз она испытывала, когда проснулась в постели Фандрала, закинувшего руку на её талию и навалившегося грудью со спины. Вопреки собственным ожиданиям, её не передёрнуло от ужаса, стоило обнаружить, что вдоль кровати растянулось крупное мужское тело. Эндрю вдавил в простыню одну её ногу, которой не посчастливилось попасть под его тяжелое тело, и колики в которой разбудили её. Развалившись на спине, он прижимал к груди подушку одной рукой и безмятежно посапывал, приоткрыв рот.  Женщина усилием сдвинула мужчину с себя и бесшумно села на кровати, спустив ноги с края, Гарнер не просыпается, лишь переворачивается на другой бок, крепче смяв подушку. И сейчас она ему немного завидовала, потому что у самой в голове вновь кружил туман воспоминаний. О балете.  «— Ты думала, что сбежала? — шепчет властный женский голос. — Красная комната всегда с тобой. Она в твоих мышцах, в твоих костях, в твоём дыхании. Ты — её танец. Ты — её музыка.» Обрывок сна из мыслей прогнал чужой глухой выдох, когда Эндрю за спиной в полудреме перевернулся на живот, продолжая спать.  Русоволосая обернулась через плечо, взглянув на разлегшегося ровно на середине кровати мужчину, с тенью мягкой улыбки, и невесомо поднялась на ноги, одернув руками рубашку пижамы до бедер, покинув спальню.  Она стояла у панорамного окна пентхауса, глядя на город, который мерцал огнями, будто россыпь холодных звёзд. Ветер, свободно бродивший по гостиной из открытого окна, шевелил её волосы, но она не чувствовала холода — тело, переписанное учёными «Красной комнаты», не реагировало на капризы погоды так, как у обычных людей. Женщина сжала кулаки. Пальцы, способные сломать шею одним движением, дрожали. Снова. Это случалось в моменты, когда память, словно прорвавшаяся плотина, выбрасывала на поверхность фрагменты — яркие, болезненные, чужие. Балет. Сцена. Шелест тюля. Запах канифоли и пота. Полина тряхнула головой. Ложь. Она знала, что это ложь. Учёные «Красной комнаты» вшили ей эти воспоминания, как фальшивую жемчужину в ожерелье. Балерина? Она никогда не стояла на пуантах. Её ноги были созданы не для изящных па, а для ударов, способных пробивать головы. Но почему тогда сердце сжималось от тоски, когда она вспоминала этот образ — себя в пачке, скользящую по сцене под звуки Чайковского? В кармане пиджака, вчера аккуратно свешенным на спинку стула и вольно забытом, завибрировал мобильный телефон. В голове отчетливо прозвучал голос куратора, как если бы он сообщил следующее через коммуникатор: «Объект обнаружен. Координаты отправлены. Устранение — приоритет № 1. Время — 48 часов». Мармора выдохнула, пытаясь отделить реальность от вымысла. Она давно попращалась с этой главой прошлого. Но в груди, там, где должно было быть ледяное спокойствие агента «Красной комнаты», пульсировала боль. Боль, которую не заглушали ни терапия, ни седативные препараты. И генетические модификации, как глубокая психологическая обработка совсем не способствовали её выздоровлению. Она развернулась и направилась к столу. На нём лежал кейс с оружием. Полина открыла его, проверила обоймы. Движения были отточены до автоматизма — годы тренировок в «Красной комнате» превратили её тело в идеальный механизм. Полина коротко зажмурилась, прогоняя иллюзию воспоминания, что давно осталось позади. И вот перед глазами снова простирался шумный город. Но разум отказывался подчиняться. А в следующую секунду перед глазами всплывали другие картины: не коридоры секретного объекта, а светлая студия с зеркалами во всю стену. Учительница в чёрном трико, строгое: «Спину ровнее, Полина! Носок вытяни!» — Прекрати, — прошептала она, сжимая кружку со свежим кофе до побеления костяшек. — Это не твоё. Это не ты. Голос звучал глухо, будто издалека. Полина знала: если она поддастся этим воспоминаниям, если позволит им стать частью себя, она перестанет быть оружием… Нет, собой.  — Кто я? — спросила она у пустоты комнаты вокруг, невидящим взглядом наблюдая за городом за окном. Ответа не было. Только ветер, который, казалось, прошептал чужим голосом ответ: «Ты — Вдова. И ты должна убивать». Мармора замотала головой с отчаянием противясь этой мысли. Нет, так не должно быть. И сделала шаг назад, попятившись от окна. Кружка выпала из ослабших пальцев, разлетаясь на крупные осколки в луже кофе. Женщина обессилено осела на пол, упав на колени, и закрыла лицо руками. Воспоминания ложные и настоящие поглотили её полностью, медленно сводя с ума.  Кажется, она совсем потеряла себя в тени, как и полагалось Чёрной Вдове. 

***

Мармора шумно выдыхает, рывком садясь на промокших насквозь простынях. Растерянно шарит глазами по знакомой комнате, взглядом пытаясь найти кого-то, кто только что сводил её с ума шепотом своего голоса, видениями ложных воспоминаний, вперемешку с реальными. И только спустя долгие мгновения осознает, что все произошедшее было лишь сном, очередным кошмаром.  Последние дни давались ей сложно. Кошмары участились из раза в раз, поражая своей убедительностью, долгие минуты не отпускали её сознание из своих щупалец, даже после пробуждения. Но Руденко старалась держаться, поддерживая прежний ритм жизни, самостоятельно справляясь с недомоганием и покорно мирясь с мигренями. Вот и сейчас, женщина тяжело выбирается из кровати в столь ранний, предрассветный час, и направляется в ванную комнату, чтобы привести хотя бы свой внешний вид в порядок. И спустя долгие сорок минут она покидает свою комнату, направляясь на кухню за порцией кофе, чтобы после прогуляться по территории комплекса Мстителей, остудить голову и успокоить разум в прохладе утреннего воздуха.  В столовой тихо и безлюдно, что вовсе не удивляет её — полчетвертого утра, и, если мир не катился в бездонную яму очередного Апокалипсиса, иногда каждый из их команды предпочитал понежиться в постели, даже если и не нуждался в восьмичасовом сне. Кофе-машина нарушает тишину помещения тихим жужжанием, принимаясь кипятить воду, пока Мармора опирается поясницей на тумбу, устремляя откровенно уставший взгляд в сторону панорамных окон столовой. Небо над пригородом было по-ночному чёрное, но у самой кромки горизонта проглядывалась тонкая полоса приближающегося рассвета. Она не замечает, когда кофе-машина пронзительно пищит в тишине ночи, сообщив о готовности напитка на подставке, упускает из внимания и момент, когда на кухне появляется Вижен, что в принципе не нуждался во сне, как биологическом процессе. Его синтетическая природа и источник энергии — Камень Разума, позволяли ему функционировать непрерывно.  — Вы снова спали не дольше двух часов, — голос Вижена, раздавшийся со стороны возвращает из странной прострации.  Она настороженно оборачивается к андроиду, мысленно ругая себя, что не заметила его появления.  — Вас мучают кошмары? Мармора старается остаться невозмутимой, но его проницательность порой настораживала — теперь она почувствовала на себе, каково было ребятам жить с мыслью, что шпионка знает о них больше, чем те хотели показать окружающим. Этот вопрос, беспокоил и её саму. — Откуда ты знаешь? — спокойным тоном отвечает вопросом на вопрос Мармора.  Оборачивается к кофе-машине, достав с подставки полную кружку ещё теплого кофе. — Я не хотел нарушать Ваше право на приватность, но уже не первую ночь я замечаю доносящиеся из вашей комнаты характерные звуки. В последние дни Вы стали растерянны, невнимательны к мелочам, — андроид плавно подлетает ближе, всем видом выражая обеспокоенность этим вопросом. — Если Вы не захотите это обсуждать, я пойму.   — Ты прав, мне снятся кошмары. Руденко признается просто и честно, не видя смысла скрывать очевидное от синтезоида. Отпивает первый глоток напитка, чувствуя крепкую горечь на языке и как туман в мыслях рассеивается.  — Но прошу не обсуждать это с кем-то помимо меня, — со сдержанной улыбкой обращается с просьбой шпионка, чувствуя себя неуютно от всего разговора. — Я не буду обсуждать личное кого-то из команды с другими, — он покладисто кивает, замирая в паре шагов рядом. — Почему Вы не обращаетесь за помощью? Это ведь беспокоит Вас, я вижу.   Вижен вглядывается в нее полупрозрачными голубыми глазами, с тщательностью любопытного ребенка, изучающего поразительно интересный мир вокруг.  — Я привыкла справляться с подобным самостоятельно, — просто пожимает плечом Мармора, подперев руку с кружкой другой. — Не считаю это столь необходимым. Вижен слегка наклоняет голову, изучая её лицо. В его глазах мелькает что‑то похожее на замешательство: он привык оперировать логикой, а здесь логика явно не совпадала с реальностью. — Но это ведь глупо, — андроид непонимающе хмурится, отводя взгляд, словно где‑то в комнате могут скрываться ответы. — Ведь если Вы вовремя узнаете о причине, то сможешь предотвратить последствия. Разве не эффективнее использовать ресурсы команды? Мы созданы, чтобы помогать друг другу. Мармора на мгновение замирает, крепче сжимая кружку. Её пальцы чуть белеют на керамике. Она чувствует, как внутри поднимается волна раздражения — не на Вижена, а на саму себя за то, что позволила слабости проявиться настолько явно. «Он же не упрекает,» — мысленно одёргивает она себя. — «Он искренне не понимает. Для него это просто уравнение: проблема + помощь = решение. А для меня…» Мармора делает ещё один глоток кофе, выкрав себе время на подумать, позволяя горечи отрезвить мысли. — Вижен, — говорит она тише, почти шёпотом, — для тебя всё сводится к алгоритмам и логике. Но человеческие страхи… они не всегда поддаются анализу. Иногда они просто есть — как боль, которую нельзя вылечить формулой. Вижен молчит несколько секунд — достаточно долго, чтобы это стало заметно. Его синтетический разум обрабатывает информацию, сопоставляет её с имеющимися данными о человеческой психологии, пытается найти соответствие. — Боль, — повторяет он, задумчиво взглянув куда-то перед собой. — Вы сравниваете кошмары с физической болью? Но боль имеет причину — повреждение тканей, воспаление. А что повреждено в Вашем случае? Память? Сознание? Мармора невольно улыбается — горько, но без злобы. — В точку, Вижен. Память. И, возможно, сознание тоже, — Она ставит кружку на стол, звук получается слишком резким в ночной тишине. — Некоторые воспоминания… они как вирусы. Проникают внутрь и начинают разрушать изнутри. Ты можешь их изолировать, подавлять, но полностью удалить — почти невозможно. Вижен медленно кивает, будто что‑то для себя решая. — Тогда, — говорит он мягко, — возможно, не нужно удалять. Нужно научиться с ними сосуществовать. Как с хроническим заболеванием. Контролировать симптомы, минимизировать ущерб. Я могу помочь — проанализировать паттерны, выявить триггеры. Мармора смотрит на него — на это безупречное синтетическое создание, которое пытается понять то, что годами терзает её душу. В его глазах нет осуждения, только искреннее желание помочь. И от этого на мгновение становится ещё тяжелее — потому что кто‑то такой чистый и по-детски наивный видит её слабость и всё равно готов предложить поддержку. Она глубоко вздыхает, расслабляя плечи. — Спасибо, Вижен, — произносит она уже спокойнее. — Возможно, я воспользуюсь твоим предложением. Но не сейчас. Дай мне время разобраться самой… хотя бы попробовать. Вижен склоняет голову в знак понимания. — Время — ресурс, который я могу предоставить без ограничений, — отвечает он. — Вы всегда можете ко мне обратиться, если понадобится. Мармора кивает, чувствуя, как пружина внутреннего напряжение понемногу отпускает. Забирает кружку со стола и идёт на улицу, желая ненадолго скрыться от чужих взглядов, побыть в одиночестве. Ещё было темно, когда женщина опустилась на выложенные отделочной плиткой ступени крыльца комплекса Мстителей, обращая взгляд зелёных глаз к небосводу, усыпанному драгоценными камнями звезд. Было в этом что-то странным образом умиротворяющее. Холодный воздух августовской ночи уже дышал предстоящей осенью. От кружки в руках исходило приятное тепло остывающего кофе. А её истерзанное кошмарами сознание занимал всего один вопрос: «Существует ли где-то там далеко, то переполняющее душу и тело умиротворение о котором рассказывали ей старики в детстве или всё лишь выдуманная сказка, что неустанно дарит надежду на лучшее, даже после неминуемой смерти..?» Мармора почувствовала зябкую прохладу ночи с первым порывом легкого ветерка, вместе с мурашками на спине, и вдохнула полной грудью свежий воздух, не чувствуя холода. Оголенная кожа плеч покрылась мелкими мурашками, но она и не думала уходить раньше, чем из-за горизонта появятся первые лучи солнца. Зелёные глаза вновь обращают взгляд, полный усталости и скорби к чернеющему небосводу с россыпью звезд, не знающему тревог. «Как белый камень в глубине колодца, Лежит во мне одно воспоминанье. Я не могу и не хочу бороться: Оно — веселье и оно — страданье. Мне кажется, что тот, кто близко взглянет В мои глаза, его увидит сразу. Печальней и задумчивее станет Внимающего скорбному рассказу. Я ведаю, что боги превращали Людей в предметы, не убив сознанья, Чтоб вечно жили дивные печали. Ты превращён в моё воспоминанье.» Строки стихотворения Ахматовой, словно зеркало, отражают её внутреннюю борьбу, откликаясь в воспаленном сознании чередой образов из прошлого и глубокой болью в сердце. «Моё маленькое счастье» А стоит закрыть глаза, как перед глазами встает как наяву больничная палата род дома в Сталинграде, нос щекочет запах хлорки, после мыться полов, и чистоты, грудного молока, и особенного столь родного запаха младенца на руках. «В груди женщины разливалось тепло — такое глубокое и всеобъемлющее, что, казалось, оно могло заполнить не только комнату палаты, но и весь мир вокруг. Она смотрела на крошечное создание у себя на руках, и каждая клеточка её тела откликалась на это чудо трепетной, почти священной радостью. Девочка родилась здоровой и крепкой, вопреки всем прогнозам и опасениям врачей. Новоиспеченная мама помнила те дни, когда каждый осмотр, каждое слово медиков отзывалось в душе ледяным страхом. Но сейчас всё это осталось позади. Теперь она здесь — её дочь, её кровь, его продолжение. Спит безмятежным сном, тихонько посапывая и иногда причмокивая губами. И от этого простого, почти незаметного движения в груди у неё растекается густой патокой новая волна нежности — такая сильная, что на глаза наворачиваются слёзы. Она осторожно провела кончиком пальца по пухлой щёчке, едва касаясь кожи — такой мягкой, что сердце замирало от восторга. Маленький носик, пухлые губки, длинные светлые ресницы — всё это было таким совершенным, таким живым. Женщина невольно улыбнулась, заметив, что ресницы точно такие же, как у него… у отца. И первые светлые волосики на головке, больше похожие на пушок, — тоже его наследство. В этот миг она почувствовала, как внутри неё что‑то окончательно исцеляется. Все страхи, все тревоги, все тяжёлые воспоминания, что годами сковывали душу, словно растворились в этом тёплом, тихом мгновении. Она больше не была одинока. В её руках лежало самое дорогое, что только может быть у человека, — маленькое, хрупкое, но такое бесценное счастье. Дыхание дочери было ровным и спокойным, и женщина невольно подстраивалась под этот ритм, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон.  «Моя… моя малышка», — шептала она про себя, боясь нарушить эту волшебную тишину даже шёпотом. В зелёных глазах всё ещё стояли слёзы, но теперь это были слёзы не боли, а безграничной, всепоглощающей любви. Она прижала дочку чуть ближе, вдыхая едва уловимый младенческий запах — смесь тепла, чистоты и чего‑то неуловимо родного. И в этот момент женщина поняла: ради этого мгновения стоило пройти через всё. Ради этих ресниц, этого носика, этого тихого дыхания. Ради того, чтобы держать на руках своё маленькое счастье и знать — у неё есть сила, чтобы защитить её от всего мира.» Не защитила. Не уберегла. Жестокая правда клеймом вины прожигает душу в который раз, уродливый рубец шипит и ежится, прорастая корнями глубже в жесткие волокна некогда нежной плоти. На грудь давит изнутри, дыхание сбивается, а к горлу подступает удушливая тошнота отвращения к самой себе.  Казалось, она давно научилась с этим жить и сосуществовать, только каждый раз стоило старым шрамам вспухнуть и загноиться от воспоминаний, как края лопались и кривили с новой силой, терзая девичью душу — то немногое, что от неё осталось. Горячие слезы жгут глаза, картинка расплывается, идёт неровными мазками акварели.  «Все дни человека — печаль, и заботы его — это скорби.» 

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!