Глава 10

Гейл

      Свет проникает в комнату рано. Он ещё мягкий, не режет глаза, не греет по-настоящему — просто заполняет всё вокруг ровным сиянием, как прозрачная пыль, оседающая на вещах. Воздух тяжёлый после ночного дождя, пахнет деревом, камнем и просушенным бельём. С улицы доносится звук колесницы, скрип двери внизу, чьё-то ворчание.       Гейл сидит на краю постели, склонившись над мешком. Его пальцы нащупывают в глубине плотно свернутую тряпицу с кусками бумаги, крошечным ножом, графитовой палочкой и затупленным углём. Всё ещё цело. Всё ещё с ним. Он поворачивается к Астариону, спина того всё ещё укрыта одеялом, из которого торчит лопатка, бледная, как молоко.       — Сядь ко мне спиной.       Астарион лениво оглядывается через плечо. Улыбка у него кривая, почти насмешливая. Гейл не отвечает, не смотрит в глаза — тянется к своей сумке, расстёгивает пряжку, будто в этом жесте прячется что-то более личное, чем все их разговоры. Астарион поджимает губы, прищуривается, делая вид, что ждёт продолжения фразы, и только потом, со вздохом, стягивает с себя одеяло. Ребра обозначаются остро, как струны под плёнкой. Он садится, скрестив ноги, руки кладёт на колени. Солнечный свет проползает по его плечам и не оставляет ожогов. Магия снова работает.       Символы — старые, выжженные, вырезанные, выцарапанные — теперь кажутся почти частью анатомии.       Гейл присаживается за ним. Колени упираются в край матраса. Он держит в руках уголь — тонкий, остро заточенный кусок, который пачкает пальцы с первой же секунды. Бумага — обрывок грубой серой текстуры, которую он вытащил из старого альбома для зарисовок. Лист слишком мал, чтобы вместить всё, но достаточно широк, чтобы передать суть.       Он касается бумаги, но не сразу касается кожи. Сперва — взгляд. Он обводит контуры рунического узора глазами. Ловит ритм, структуру. Потом — точка. Угольный наконечник соприкасается с листом. Шорох — почти неслышный. Он копирует. Аккуратно. Без спешки. Каждую кривую, каждую царапину. Но спустя пару минут начинает ускользать — отходит от строгой формы. Его рука добавляет лишнюю дугу вдоль лопатки. Плавную тень вдоль позвоночника.       Гейл осторожно отодвигает бумагу, глядит на свой набросок. Он просит Астариона не оборачиваться. Он достаёт серёжку из уха — двенадцатиконечная звезда из валирийской стали. Аметист в центре — глубокий, насыщенный, с внутренним светом. Он помнит, как нашёл её в трещине обвалившейся колоннады. Пыль валирийского камня на ладонях, запах соли, магии и пепла. Он не знал тогда, зачем взял её с собой. Теперь знает.       Находит цепочку. Не новая — чёрная от времени, но прочная. Протягивает серьгу сквозь кольцо, превращая её в кулон. Подходит к Астариону и молча застёгивает украшение на его шее. Цепь ложится на кожу холодным прикосновением. Металл тихо звенит, когда соскальзывает на ключицы. Камень садится ровно в ямку у основания горла. Цвет его идеально под стать глазам Астариона.       Он чувствует, как Астарион напрягается под руками. Почти незаметно. Как будто подарок — это нечто большее, чем украшение. Как будто в этом — признание, которого он не просил.       — Это валирийская сталь, — Гейл произносит почти шёпотом. — Нашёл в руинах. Хочу, чтобы она была с тобой. Как оберег.       Он не добавляет, от чего именно. Астарион молчит. Гейл чувствует, как он хочет отмахнуться. Сказать, что это ни к чему. Что это слишком. Но потом просто выдыхает — коротко, тихо.       — Спасибо.       Гейл оставляет нежный поцелуй у его затылка.       — Но у меня нет подарка для тебя.       — Я только возвращаю долг, — Гейл вдруг улыбается. — Подойди.       Он берёт его за руку и ведёт к окну. Острая полоска света бьёт по полу, взрезая полумрак. Солнечный клинок. Астарион застывает. Потом делает шаг — и становится в самую гущу света. Алое сияние рассвета ползёт по его телу, обнимает плечи, скользит по груди, пробегает по щеке. Он морщится — не от боли, от непривычного тепла. Потом смотрит вверх — на небо, на свет, на этот мир, и улыбается так искренне, так широко, так по-детски счастливо, как будто всё, чего он ждал, — свершилось.       Он стоит в свете, обнажённый, лишь с кулоном на груди, и Гейл — рядом, затаив дыхание, смотрит на него, словно видит не просто человека, а ожившую легенду из далёких времен. Он видит, каким бы Астарион мог быть, если бы не рабские цепи, не тьма ночи, не проклятие выписанное на спине. Какой он был бы в броне, с валирийским венцом на голове, восседающим на спине дракона, глядящим на башни ушедшей империи с высоты облаков. Окрашенный в рассветную дымку старинный город выглядит бледно на фоне его красоты и изящества.       Он не хочет уходить. Он хочет остаться и запомнить эту картину навсегда.       На прощание Астарион провожает его до двери. Он в лёгком, почти прозрачном халате, из которого выглядывает серебряная цепочка с аметистовой звездой. Он смотрит ему вслед. Гейл останавливается у порога и оглядывается. Старается вырезать это видение в своей памяти до последнего штриха: халат, заря, свет на лице, кулон. Подарок, который преподнёс ему мир в последние дни жизни. Последняя милость богов.

***

      Мейстеры Цитадели морщат лбы, перешептываются, неохотно приближаются. Их взгляды соскальзывают с его груди, как будто боятся задержаться. Шрам — неровный, чернеющий, будто свежий, будто дышащий. Они не хотят иметь с ним ничего общего. Магия. Не что-то из их книг, не из-под сени Семиконечной звезды. Не из того, чему учат в каменных стенах Староместа. Он для них — сбой, угроза, отклонение. И хуже всего — непознанное.       Только один мейстер, молодой, с лицом, которое ещё не потеряло живой интерес, всматривается дольше других. Ему любопытен сам Гейл — слишком странный, слишком неотсюда, с выправкой человека, побывавшего в местах, куда не доходят карты. Юноша просит рассказ — честный, без прикрас. Взамен он поможет. Или хотя бы попытается.       Гейл говорит. Его голос негромкий, но в нём сверкают осколки воспоминаний, как стёкла в песке. Он рассказывает, как пробрался через заброшенные тропы, оплачивал молчание контрабандистов, как торговался с алхимиками, чьи глаза горят не от знаний, а от дымящихся в сосудах зелий. Они вели его вглубь, туда, где под обломками рухнувшего храма дышал мрак.       Барельефы на стенах: тела, сцепленные в ритуальных объятиях с крылатыми существами. Люди и драконы, слившиеся в символах, чьи смыслы уходят в бездну. На алтаре — чаша. Ониксовая. Резьба по краям остра, как порез. Внутри — чёрная жидкость, густая, как нефть, но без запаха и следов времени. Она ждала. Его.       Руна на стене — валирийская, древняя, ещё живая. Она вспыхивает синим, как пламя над льдом, когда он касается её. Гейл макает палец в чёрную жидкость, и, не зная зачем, рисует знак у себя на груди. Он повторяет то, что видел на стенах. Фигуры делали то же. Ритуал оживает в нём, прорастает. Черная жидкость растеклась на груди и превратилась в узор на груди, требующий и не утихающий.       Гейл показывает рисунки. Аккуратные, тонкие линии. Барельефы, чаша, руны. Всё, что успел зарисовать. Мейстер трогает пергамент пальцами, как будто боится его повредить, потом бросается между стеллажами, почти бегом, зная, где искать. Сердце Гейла стучит чаще. Он чувствует: он не первый. Кто-то уже был там. Кто-то оставил след.       Вскоре они оказываются у стеллажа с валирийскими пергаментами. Один из них словно гравюрами пропечатан похожими изображениями. Видимо, Гейл не первый кто добрался до этих руин были и те, кто побывал там ранее. Мейстер находит рядом со свитком небольшую бирку, на которой указано какой мейстер в какой своей работе расшифровывал значение этого свитка.       В книге мейстра Афиниса написано очень четко положение храма, его размеры, даже ингредиенты красок, которыми выведены узоры на стенах. В текстах говорится, что храм был скорее всего посвящен валирийскому божеству плотской любви. Предполагалось, что каждый верующий, что мечтал сыскать благословение такого бога (награды за жертву неясны) должен был нанести на свою грудь число актов любви, которые он обязуется посвятить в честь Бога. Числа по древнейшему обычаю наносились довалирийские, рунные, имеющие большей власти над миром духов и богов, оставшиеся, как часть заклинаний и молитв. Один из барельефов в восточном крыле храма описывает «символическое наказание за непослушание» в виде мук и терзаний.       Другой мейстр Палус менее точен в археологических заметках, но уверен, что языческий характер фресок и их вызывающее содержание вовсе не должны создавать иллюзию для нас, что валирийцы были распущенными людьми. Напротив он верит, что храм служил пристанищем для тех, кто ищет свою истинную любовь, но отчаялся и нуждался в помощи. Что обряд обязывал повиноваться воли Бога, но Бог обязывался подыскать достойного партнера, с которым возможно утолить не столько страсть, сколько потребность в высшей духовной связи, сколько бы порочна она не была в понимании современников. Конечно, со временем могли находиться те, кто прикладывал чело к алтарю бога и чертили своё обещание на груди, как оправдание за прелюбодейство, но Палус уверен, что изначальная версия обряда не могла быть посвящена только практической стороне жизни, как он уже повторял это в описании иных обрядов и верований Древней Валирии.       Еще один мейстер Цихемон описывает изображения с точки зрения непотребства и распущенности Валирии. Его талмуд на вид один из самых часто цитируемых и самых бесполезных по мнению Гейла.       Гейл прикладывает руку к груди. И достаёт записи Афиниса, где он в конце приводит расшифровки рунических символов и прочих знаков. Руна, которую начертил Гейл у себя на груди значила цифру десять.       — Десять! — вскрикивает Гейл от досады и разочарования. — Всего лишь десять!.       Если бы он не был так поражен предательством Мистры, то давно бы расквитался с этой дилеммой. Его упрямство, гордость и бесполезное благородство почти стоило ему жизни. И когда этот бог сжалился над ним и буквально в лице Астариона предложил ему своё спасение — он плюнул ему в лицо и растоптал его доброту.              Но с другой стороны. Инструкция от мастера Афиниса и Пилтуса предполагает, что ему нужно всего лишь провести неделю в постели с Астарионом и кончить ещё сколько раз… он старается посчитать, но не понимает, что именно бог любви принимает за поклонение себе. В любом случае, это один из лучших способов излечиться от проклятья, о котором он только слышал.       Гейл достаёт несколько золотых монет и отдаёт их парню за помощь и риск, но тут же добавляет, что даст столько же, если он поможет ему выяснить, что значат следующие руны. Листок с рисунками со спины Астариона оказывается в его руках и юноша с той жадностью рассматривает его, как слушал недавно рассказы.       В итоге мейстер выдыхает задумчиво и говорит, что это трудная задача, потому что начерченные знаки, скорее всего, палимпсест. Смешанные языки довалирийского и асшайского языка теней. Если Гейл хочет, то он может дать ему учебники в дополнение к существующим, чтобы он сам расшифровал значение.       Гейл проводит время в библиотеке. И довалирийский и асшайский знакомы ему в некоторых пропорциях, но не в тех, которые относятся к обрядам крови. Кроме того, что эти знаки палимпсестическая смесь, это к тому циклоидный стих, лишь часть которого начерчена на спине Астариона. Должны быть и другие части фраз, которые смогли помочь уместить полное значение фраз и смысла обряда.       Из отрывков, которые удалось понять Гейлу: «тень дракона» и «вознесение», «кровь Валирии», «преображение», «жертва плоти». Ничего хорошего Казадор не мог планировать. Это обряд крови связанный с верой в то, что кровь валирийцев может подарить владельцу — силу дракона или драконью тень, смотря как читать и переводить. Гейл протирает лицо ладонями, не зная что делать дальше с этой информацией. Он находит своего нового знакомого, мейстра Томаша, и спрашивает его какие он может знать обряды крови связанные с обретением силы дракона.       Мейстер смеется, говоря что каждый второй обряд подходит под такое описание. Тогда Гейл упоминает циклоидные стихи и множественные жертвоприношения. Мейстер Томаш сжимает ключ на своём бедре и отводит их в отдаленную часть библиотеки, приказывая Гейлу подождать. Когда он возвращается, толстенный том опускается на стол и мейстер оглядывается, чтобы не привлечь внимание к ним. Книга старая и пыльная. Они находят нужный обряд. Описание вызывает почти тошноту у Гейла. Даже не из-за жестокости, а потому что он точно знает через что Казадор провёл его ради своей безумной амбиции, и о чем Астарион никогда бы не посмел сам признаться.       В книге ничего не сказано о том, как спасти излечить подготовленных жертвоприношения валирийских «принцев крови». Только метод и предполагаемый результат.       Гейл жмет руку мейстру Томашу. Тот спрашивает, может ли Гейл выполнить для него просьбу. И это меньшее, что он может сделать для него. Он просит передать его изгнанному из Цитадели знакомому мейстру золотые монеты, которые дал ему Гейл. Мейстер Томаш так же говорит, что у того в доме темно, и лучше взять собой фонарь. Так будут виднее шрамы.       Гейл пожимает ему руку и обещает помнить его до конца дней. Они обмениваются адресами для переписки, если в будущем им понадобится отправить воронов.

***

      Когда Гейл выходит из Цитадели, уже глубокая ночь. Воздух прохладный, пропитанный солью отдалённого моря. У выхода его ждёт Астарион, прислонившись к ограде. Как всегда, расслабленный, но с той хищной настороженностью, которая никогда не уходит из его движений. Лунный свет скользит по его скулам, делает улыбку едва заметной — тонкой, как клинок.       — Я уже думал, они решили сделать чучело из заезжего лисенийца, — говорит он, как будто ничего страшного в этом нет.       — Я многое выяснил, — отвечает Гейл, и голос у него звучит по-другому. Спокойнее. Тяжелее.       — Способ избавиться от твоего проклятия? — Астарион спрашивает с надеждой.       — Это не проклятие, — он улыбается. — Это благословение.       Улыбка невыносимо усталая, но в ней искра — почти безумная. Астарион хмурится. Он внимательно смотрит на Гейла, будто проверяя, цел ли ещё разум после всех этих древних свитков и страшных знаний. Но по дороге домой Гейл рассказывает — всё. Подробно. И тогда у Астариона в глазах вспыхивает что-то новое. Не просто интерес, не просто азарт. Это восторг. Огненный, юный, древний. Его дыхание учащается.       — Мы послужим этому Богу так, как не служили ему во времена рассвета Валирии, — говорит он, вздергивая подбородок. — Десять раз в постели со мной? Мы справимся до утра, если не будем отвлекаться. И я не хочу слышать ни одного возражения.       Гейл кладёт ладонь ему на грудь, останавливая.       — Я не смог найти ответов для тебя.       Он берёт Гейла за руку, пальцы сцепляются, как ключ и замок.       — Я прожил с ним больше сотни лет, я продержусь ещё столько же, — Астарион проводит ладонью по его щеке ласково и надёжно. — Но если ты говоришь, что я могу спасти тебя тем единственным, чему меня научила жизнь… — его голос становится тише. — Тогда… Тогда я верю в судьбу. И я верю в то, что эта ночь предназначена нам. Ночь, когда луна и боги смилостивились надо мной и исполнили мои молитвы.

***

      И так они и поступают. Настоящая магия — не в заклинаниях. Она — в том, как Гейл шепчет Астариону на ухо, как тот дрожит от прикосновений, как их губы ищут друг друга вновь и вновь, будто в каждом поцелуе можно спастись. Пот стекает вдоль лопаток, пальцы оставляют царапины на бёдрах, рты срывают стоны, губы горят, словно в них зажгли огонь. Их голод — не утолить. Они смеются сквозь поцелуи, рычат сквозь ласки, сбиваются с дыхания, с отчётливым знанием: что тени прошлого теряют силу с каждым рассветом встреченным в этих простынях.       Они отдают древнему богу самое древнее из человеческих служений — саму сокровенную суть. Настоящую магию, что продлевает людской род и плетет ткань человеческой истории — страсть двух человеческих душ, неискоренимая тяга к близости. Горячие дыхания, ручейки пота, стоны, поцелуи, вздохи — всё сливается в неистовости и голоде, который больше не прячется за напускным. Любовь расправляет крылья и пышет пламенем, не обжигая, но одаривая.       Гейл просыпается посреди тех сладких дней в постели, выцеловывая свои признания у его щек, висков и подбородка. Закапываясь в тепло у шеи и чувствуя, как под кожей разливается невыносимая щемящая нежность. Астарион приоткрывает глаза, они встречаются с Гейлом взглядом. И в ярком солнечном свету ему удается рассмотреть под коричневыми волокнами радужки нежно-лиловый оттенок, спрятанный, но не утерянный.       Только спустя ещё пару часов, когда солнце уже льётся сквозь ставни, они замечают: шрама больше нет. Ни тени, ни следа, ни зуда в груди. Кожа — гладкая, чистая. Гейл касается её пальцами — как будто не верит. Астарион смотрит на него, и вдруг хватает за плечи, толкает обратно в подушки и покрывает поцелуями каждую пядь кожи — плечи, живот, шею, грудь. Он смеётся, прижимаясь к нему, словно сам не знает, смеётся ли от радости или от облегчения.

***

      Ещё через пару дней, когда жар полудня уже не кажется нестерпимым, а ночь снова дышит прохладой, они отправляются по заданию мейстера Томаша. Улицы за Староместом тянутся серыми змеями. Кирпичи облуплены, фонари тусклы, дома здесь стоят слишком близко друг к другу, будто прячутся от чего-то. С каждым поворотом становится тише, темнее. Воздух — спертый, пахнет влажной гнилью и старой бумагой.       Дом — полузабытый, как шрам в старом теле города. Подвал с железной дверью. Она скрипит, когда Астарион стучит. Изнутри — долгий, тянущийся момент молчания. Потом шаги. И голос, как будто протёртый песком:       — Заходите.       Мейстер-изгнанник — седой, худой до прозрачности. Его глаза мутные, как вода в стоячем пруду, но взгляд цепкий, оценивающий. Он смотрит сначала на Гейла, потом на Астариона — с усталостью человека, которого уже ничем не удивить.Гейл без слов протягивает мешочек с золотом. Монеты осыпаются в тонкую, сухую ладонь. Мейстер не благодарит. Только хмыкает — звук, похожий на кашель.       — С чем вы пришли? — спрашивает он.       Астарион молча стягивает рубашку. Его тело — карта боли: тонкие, затянувшиеся полосы, старые зарубки, следы цепей, ожоги, которые не гаснут даже под солнечным светом. Мейстер подходит ближе, склонившись, как врач над книгой, которую надо расшифровать. — Это не лечится, — говорит он наконец. — Шрамы не лгут. Кожа не забывает.       Гейл делает шаг вперёд.       — Дело не в шрамах. А в магии, что содержится в них.       Старик снова смотрит на Астариона, долго, с присущей старикам медлительной методичностью. Он проводит пальцем в воздухе, будто ищет искру. Наклоняет голову. Подходит ближе, почти касается рукой, но в последний момент отдёргивает. Щурится.       — Ничего.       — Ты уверен? — спрашивает Астарион.       — Я не чувствую следов магии. Ни связывающих печатей. Ни проклятий. Ни уз. — Старик медленно качает головой. Его пальцы дрожат, но не от страха — от старости. Или от чего-то иного. — Если он был связан… контракт разорван. Полностью.       На мгновение в подвале становится слишком тихо. Даже пламя фонаря словно гаснет, прислушиваясь. Гейл чувствует, как у него внутри холодеет.       — Но… как?       Старик смотрит на него, и впервые в голосе появляется не усталость, а нечто большее. Как будто древняя истина медленно всплывает на поверхность.       — Только магия лечит магию. Только кровь лечит кровь.       Они выходят из подвала, шаг за шагом, будто сквозь завесу. Улица встречает их прохладой. Тишина Староместа странно чиста. Ни пьяных голосов, ни лая. Только слабый шелест ветра по черепице. Они идут молча, и только шаги раздаются по мостовой — ровные, синхронные. Дверь за ними закрывается. Щелчок. Тишина.       Внутри — пусто. Старик всё ещё стоит, как будто прислушивается к тому, что ушло вместе с ними. Его грудь вздымается, потом резко опадает. Он слабеет на глазах, как если бы из него вытянули нити. Пальцы отпускают фонарь. Свет гаснет. Он падает на колени. Потом — на бок.       Секунда.       И вдруг — из его открытого рта, из глаз, из ноздрей — выпархивает дым. Не обычный, не пепельный. Тёмный, с прожилками багрового, будто в нём течёт что-то живое. Он кружится в воздухе, как мотылёк над огнём, а затем устремляется вверх — сквозь трещины потолка, щели, дырявый камень. И исчезает.