Кровь на пороге

Дождь хлестал по разбитым окнам, стекая грязными ручьями по стенам полуразрушенных высоток. Воздух был густым от сырости и запаха разложения. Илья шагал, спотыкаясь, цепляясь за стены, чтобы не упасть. Каждый вдох обжигал рёбра — пуля лишь чиркнула, но кровь текла слишком сильно. Он не знал, сколько шёл. Время в аду теряло смысл. Где-то позади слышался хриплый вой мертвецов, но он уже не оборачивался. Его преследовали не они. Люди. Те, что стреляли первыми, спрашивали потом. Он едва оторвался. Ноги подкашивались, но он упрямо двигался вперёд, к высоткам на окраине. Говорили, там есть выжившие. Говорили, там есть порядок. Последние метры он полз. Колени скользили по мокрому асфальту, пальцы впивались в щебень. Дверь. Тяжёлая, обитая железом. Он поднял кулак. Ударил раз. Тишина. Ещё удар. — Откройте… — голос сорвался в хрип. Ничего. Он собрал последние силы и ударил снова, уже всей ладонью. — Пожалуйста… Шаги за дверью. — Кто там? — мужской голос, низкий, напряжённый. Илья прижался лбом к холодному металлу. — Ранен… Людьми… Задвижка щёлкнула. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул ствол. — Блин, да он весь в крови! — резко сказал кто-то внутри. — Не подходи, Рома, это может быть ловушка. — Он один. — А вдруг за углом ещё? Илья попытался вдохнуть, но резкая боль в боку заставила его согнуться. — Не… не могу… — прошептал он, и ноги подкосились. Дверь распахнулась шире, и чьи-то руки схватили его за плечи, не давая рухнуть. — Тащи его внутрь, быстро! Его втянули в тёмный коридор. Пол уходил из-под ног, и он осел на колени, хватая ртом воздух. — Кто ты? — тот же низкий голос. Илья поднял голову. Перед ним стоял лысый мужчина с пистолетом, за ним — парень с чёрными волосами, сжимающий нож. — Илья… — прошептал он. — Откуда ты пришёл? — Бежал… от людей… они… Голос прервался. В глазах поплыли чёрные пятна. — Он теряет сознание. — Проверь, нет ли укусов. Чьи-то руки грубо рвали его куртку, откидывали ткань. — Ранен, но не укушен. — Тогда тащи его в комнату. Его подхватили под мышки и потащили по коридору. Голова бессильно болталась, но перед тем, как сознание окончательно уплыло, он услышал ещё один голос. — Что это? Тихий. Резкий. Знакомый. Илья заставил себя поднять веки. В дверном проёме стоял он. Рыжие волосы. Карие глаза. Женя. — Шварц… — выдохнул Илья. Тот замер. Лицо оставалось каменным, но в глазах промелькнуло что-то неуловимое. — Ты… Боль накрыла с новой силой, и Илья рухнул вперёд. Очнулся он от жгучей боли. — Держи его! Что-то острое впилось в плоть, и он застонал, пытаясь вырваться. — Не двигайся! Кто-то прижал его плечи к полу, другой зафиксировал ноги. — Женя… — хрипло позвал он. Тот стоял в стороне, скрестив руки. Взгляд холодный, но пальцы сжаты так, что побелели костяшки. — Зашивай, Юра, — бросил он. Лысый мужчина — Юра — кряхтел, протягивая нитку сквозь кожу. — Кто он тебе? — спросил черноволосый, Рома, не сводя с Ильи подозрительного взгляда. Женя молчал. — Женя? — Зашивай рану, — резко оборвал он. Илья сжал зубы. Глаза застилали слёзы от боли, но он не издал ни звука. — Ты знаешь его? — не унимался Рома. — Хватит. Тишина. Юра закончил, завязал узел. — Готово. Но если порвёт швы — истечёт. Илья слабо кивнул. — Спасибо… Юра хмыкнул. — Не благодари. Если Шварц скажет — выкинем тебя обратно. Рома встал, всё ещё сжимая нож. — Женя. Поговорим? Шварц кивнул и вышел за ним. Дверь закрылась. Илья остался один с Юрой. — Ты долго не протянешь, если будешь врать, — внезапно сказал тот. — Я… не вру… — Шварц тебя знает. — Да. — И кто ты ему? Илья закрыл глаза. — Никто. Юра усмехнулся. — Ну ладно. Притворяйся. Он встал и вышел, оставив Илью одного. Боль пульсировала в такт сердцу. Но он был жив. И это пока что было главное.

***

Тишина после ухода Ромы и Юры была оглушающей. Давящей. Лишь шум дождя за забитыми окнами и собственное прерывистое, хриплое дыхание Ильи нарушали ее. Сначала боль была тупой, давящей волной, накрывающей после адской процедуры зашивания. Он лежал на жестком матрасе, брошенном прямо на холодный бетонный пол бывшей гостиной, и пытался просто дышать. Вдох. Выдох. Каждый вдох отдавался острым ножом в прошитом боку. Но это было только начало. Постепенно, словно подлый зверь, подкрадывалось нечто новое. Тупая, ноющая боль в левой руке, которую он в суматохе едва заметил, теперь заявляла о себе все громче. Сначала – просто дискомфорт, как после неудачного падения. Потом – навязчивое, глубинное нытье в плече и предплечье, будто кости начинали медленно трещать изнутри. Илья попытался пошевелить пальцами. Пронзительная молния ударила от локтя до кончиков, заставив его резко втянуть воздух и зажмуриться. «Не сейчас…» – промелькнула отчаянная мысль. «Не здесь…» Но тело не слушалось. Боль нарастала, пожирая остатки сил и самообладания. Она уже не просто ныла – она горела. Жгучие волны раскаленного свинца начинали растекаться по руке, поднимаясь к плечу, сползая к кисти. Казалось, мышцы сами по себе сжимаются в тугой, невыносимо болезненный комок. Он попытался прижать руку к груди, защитить ее, но легчайшее движение вызвало новый виток агонии. Стон, низкий и бессильный, вырвался из его пересохшего горла. Он лежал на спине, уставившись в потолок, покрытый трещинами и пятнами плесени. Пот струйками стекал по вискам, смешиваясь с грязью и запекшейся кровью на лице. Слезы подступали к глазам непрошено, предательски, от бессилия и этой нечеловеческой пытки. Он стиснул зубы до хруста, пытаясь подавить их, подавить стоны. Не здесь. Не перед ним. Дверь скрипнула. Илья не повернул голову, но по шагам – тяжелым, размеренным – узнал Женю. Тот остановился в дверном проеме, молча наблюдая. Илья чувствовал его взгляд, словно физическое прикосновение – тяжелое, оценивающее. – Держишься? – Голос Шварца был ровным, без тени сочувствия, скорее констатация факта. Илья не ответил сразу. Он собрал все силы в кулак одной здоровой руки, впившись пальцами в край матраса, пытаясь хоть как-то отвлечься от огня, пожиравшего его изнутри. Но волна боли накатила с новой силой, выгибая его спину дугой. Глухой, сдавленный стон, похожий на рычание раненого зверя, сорвался с губ. Слезы, наконец, переступили преграду век и покатились по вискам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. – П-плохо… – прохрипел он наконец, голос срываясь на шепот от напряжения. – Рука… Горит… Шварц не подошел ближе. Он оставался на расстоянии, как часовой у поста. – Какая рука? – Л-левая… – Илья с трудом повернул голову, его взгляд, мутный от боли и слез, нашел Женю. – Не укус… Кажется… вывих… или хуже… Когда падал… отстреливаясь… Женя молчал, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но Илья, сквозь пелену собственных страданий, уловил едва заметное движение бровей – напряжение, мысль, пробежавшую за карими глазами. Он знал этот взгляд. Знакомый до боли. – Нужно… – Илья попытался сглотнуть ком в горле, но не смог. – Нужно вправить… или зафиксировать… – Каждое слово давалось мучительно, отнимая последние крохи сил. – Иначе… не заживет… – И что ты предлагаешь? – Голос Жени был ледяным. – Чтоб я тебе сейчас кость на место вставил? Ты и так еле дышишь от раны в боку. Порвешь швы – истечешь кровью здесь же. Как свинья. Жестокость слов была как удар. Но Илья не нашел сил возмутиться. Он лишь зажмурился, когда новая волна огня прокатилась по руке, заставив его содрогнуться всем телом. Стон стал громче, отчаяннее. Он больше не мог его сдерживать. – Ж-жень… – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, не имя, а мольба, детский лепет отчаяния. – Б-больно… Очень больно… Этот сломанный шепот, это его имя, произнесенное так, словно это последнее прибежище – казалось, дрогнуло что-то в каменной броне Шварца. Он резко отвернулся, шагнул к окну, заваленному мешками с песком, сделал вид, что смотрит наружу. Спина его была напряжена, как тетива лука. – Заткнись, – бросил он через плечо, но уже без прежней злобы. Голос звучал… сдавленно. – Рыдать тут будешь – привлечешь всю нечисть с района. Или Рому. Он только и ждет повода тебя прикончить. – Не могу… – Илья всхлипнул, ненавидя себя за эту слабость, за эти предательские слезы. Но боль была сильнее гордости. Она пожирала его изнутри, оставляя только первобытный страх и потребность в том, чтобы это прекратилось. ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. – П-помоги… Хоть чем-то… Пожалуйста… Молчание длилось вечность. Лишь прерывистое дыхание Ильи и стук дождя по металлическим откосам заполняли комнату. Потом Шварц резко развернулся. Его лицо все еще было суровым, но в глазах, поймавших свет от коптилки, горело что-то иное. Нежность? Нет. Скорее яростное, неистовое неприятие этой слабости, этой боли, этого самого факта, что Илья здесь, сейчас, в таком состоянии. Он шагнул к матрасу, но не наклонился. Стоял над Ильей, как скала, как судья. – Ты помнишь, – начал он тихо, голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости, – как в том баре? За стойкой? Ты был самоуверенным щенком. Глаза горят, улыбка до ушей. Подкатил ко мне так, будто весь мир у твоих ног. И… – Женя сделал паузу, его взгляд скользнул по искаженному болью лицу Ильи, по слезам, по дрожащим губам. – И ты действительно его тогда завоевал. На одну ночь. Илья смотрел на него снизу вверх, сквозь пелену слез. Каждое слово Жени било по нему, как молот, но странным образом отвлекало от физической боли, заменяя ее острой душевной мукой. Воспоминания о той ночи – жаркой, бесшабашной, полной обещаний чего-то большего – вспыхнули ярким, болезненным контрастом с его нынешним состоянием. – А теперь? – Женя наклонился чуть ближе, его рыжие пряди упали на лоб. В его глазах горел холодный, беспощадный огонь. – Теперь ты лежишь здесь. Весь в грязи и крови. Рыдаешь как ребенок. Не можешь пошевелить рукой. Что с тобой стало, Илья? Где тот самоуверенный парень, который думал, что ему все по плечу? Его сожрал этот проклятый мир за пару месяцев? Илья попытался что-то сказать. Оправдаться? Обвинить? Но из груди вырвался лишь новый, прерывистый стон, когда судорога свела мышцы руки. Он закусил губу до крови, пытаясь заглушить крик. Слезы текли ручьем, смешиваясь с потом на подушке. – Я… старался… выжить… – прохрипел он, задыхаясь. – Как… и ты… – Я выжил, не превратившись в тряпку! – Женя выпрямился, его голос сорвался. Он сжал кулаки. – Я не ползаю и не скулю! Я держусь! А ты… Ты приполз на порог. Весь разбитый. И теперь я должен… – Он резко оборвал себя, отвернулся, провел рукой по лицу. Когда он снова посмотрел на Илью, в его взгляде было что-то близкое к отчаянию. – Черт возьми. Черт возьми тебя, Илья. Он повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Илья остался один. Слезы лились без остановки, тихие, бесконтрольные. Боль в руке достигла апогея, превратившись в пульсирующий, невыносимый, гневный огонь, от которого темнело в глазах. Он плакал. От боли. От унижения. От ярости на себя и на этот проклятый мир. От бессилия. И от страшного, пронзительного осознания: Женя его ненавидел. Ненавидел за эту слабость. За то, что он разрушил его воспоминания. За то, что он здесь. Время потеряло смысл. Он лежал, погруженный в ад собственного тела, лишь изредка издавая сдавленные, животные звуки, когда боль становилась совсем нестерпимой. Мысли путались, сознание мутнело. Он почти не заметил, как дверь снова открылась. Шварц вернулся. В руках у него была жестяная кружка с паром и тряпка. Он подошел к матрасу, опустился на колени рядом. Его лицо все еще было замкнутым, но движения… движения были осторожными. Практичными. – Держись, – коротко бросил он, не глядя Илье в глаза. – Это ненадолго. Он смочил тряпку в горячей воде (откуда он ее взял? Чудо в этом аду…), отжал. Потом, без лишних слов, начал осторожно, но твердо протирать Илье лицо, смывая грязь, кровь и следы слез. Прикосновение горячей влажной ткани было неожиданным облегчением, отвлекающим маневром от главного очага боли. Илья замер, лишь прерывисто дыша, следя за движениями Жени. Тот действовал сосредоточенно, молча, избегая его взгляда. Вытер лицо, шею, дошел до ключиц. Потом остановился. – Руку, – сказал он тихо. – Покажи. Илья с трудом, преодолевая новый шквал боли, пошевелил левой рукой, позволив Жене осторожно приподнять ее. Шварц ощупал плечо, предплечье, кисть. Его пальцы были удивительно точными, знающими. Илья вскрикнул, когда те надавили на особенно болезненное место чуть ниже плечевого сустава. – Вывих, – констатировал Женя, отводя руку. – И сильный ушиб. Возможно, трещина. Вправить сейчас нельзя – порвешь швы на боку. Надо фиксировать. Он снял с себя свой шарф – грубый, серый, но чистый. Свернул его несколько раз, создав импровизированную подушечку. Потом осторожно, но уверенно приподнял Илье левую руку, согнув ее в локте под прямым углом, и прижал к груди. Илья застонал, но это было ничто по сравнению с предыдущей агонией. Женя уложил свернутую ткань между рукой и грудной клеткой, поддерживая поврежденную конечность в этом положении. Потом начал фиксировать ее шарфом, обматывая вокруг тела и руки, создавая плотную, но не давящую повязку. – Так… не шевелись, – бормотал он, завязывая узел на спине. Его пальцы иногда касались кожи Ильи, и эти прикосновения, несмотря на боль и всю ситуацию, были… знакомыми. Тревожно знакомыми. – Держи руку прижатой. Не двигай ею. Совсем. Он закончил, откинулся назад, оглядывая свою работу. Илья лежал, прижав зафиксированную руку к груди. Боль не ушла, но она изменилась. Из дикого, неконтролируемого пожара она превратилась в тяжелый, тупой, но терпимый гул. Давящий, но не рвущий на части. Слезы постепенно перестали течь. Он мог дышать глубже, не боясь, что каждое расширение грудной клетки вызовет новый ад. – С-спасибо… – прошептал он, голос все еще хриплый, но уже более внятный. Женя не ответил. Он поднялся, взял кружку. В ней еще оставалась теплая вода. – Пей. Маленькими глотками, – он поднес кружку к губам Ильи, поддерживая его голову свободной рукой. Движение было резким, почти грубым, но сама поддержка… она была неожиданной. Илья послушно сделал несколько мелких глотков. Теплая жидкость обожгла пересохшее горло, но это было блаженство. Женя убрал кружку, опустил его голову обратно на импровизированную подушку из свернутой куртки. Он смотрел на Илью. На его бледное, исхудавшее лицо, на следы слез, на повязку на боку и зафиксированную руку. В его глазах больше не было открытой ненависти. Была усталость. Глубокое, бездонное утомление. И что-то еще… Что-то невысказанное. Тяжелое. – Спи, – сказал он наконец, голос низкий, без прежней злобы, но и без тепла. Просто констатация. – Если боль снова станет невыносимой… – Он запнулся, словно не решаясь договорить. – … кричи. Но не сильно. Не привлекай внимания Ромы. Он встал, потушил коптилку, оставив комнату в полумраке, пронизанном лишь тусклым серым светом из окна. Подошел к своему матрасу в углу, лег на спину, закинув руки за голову. Смотрел в потолок. Илья лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Боль была теперь терпимым фоном, тяжелым, но не убийственным. Физическая агония отступила, уступив место опустошению и странной, хрупкой надежде. Он был жив. Он был в относительной безопасности. Его рука была зафиксирована. Рядом… рядом был Женя. Тот самый Женя, который только что обрушил на него всю свою ярость и разочарование, но который все же вернулся. Который принес воду, помог, зафиксировал руку. Тишина сгущалась, нарушаемая только ровным (или это ему только казалось?) дыханием Жени в углу. Илья закрыл глаза. Сознание начинало плыть, уносимое волной истощения. Перед самым провалом в забытье ему почудилось – или нет? – что из темноты донесся тихий, едва слышный вздох. Или это был шепот? «Идиот…» Но звук был таким тихим, что Илья не смог понять, прозвучало ли это наяву или было лишь эхом его измученного сознания, уходящего в темные, неспокойные воды сна.

УТРО

Сон был черной, бездонной ямой, куда Илья провалился, едва закрыв глаза. Без сновидений, без осознания времени. Просто отсутствие. Отсутствие боли, отсутствие страха, отсутствие всего. Пробуждение было не резким, а медленным, мучительным всплытием. Сначала вернулось сознание собственного тела. Тупой, ноющий гул в зафиксированной шарфом руке, словно внутри нее бился огромный, тяжелый колокол. Острая, режущая напоминание о швах на боку при первой же попытке вдохнуть глубже. Сухость во рту, настолько сильная, что язык казался куском наждачной бумаги. И холод. Холод, проникающий сквозь тонкое одеяло, впитывающийся в кости от бетонного пола. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к своему телу, боясь пошевелиться и разбудить спящих демонов боли. Серый свет раннего утра пробивался сквозь щели в мешках, загораживающих окно. В комнате было пусто. Странное чувство – быть здесь, рядом, после всего. После ярости, после унижения, после… помощи. Но тишина длилась недолго. Сначала до него донесся приглушенный гул голосов из соседней комнаты или коридора. Потом громче. Резче. Он узнал низкий, напряженный голос Ромы. Рома: "– …должен! Как и все! Лежит тут принцем, а мы на разведку без одного идем? Ты видел его? Он еле дышит!" Юра (более спокойно, но с ноткой усталости): "– Швы может порвать. Рука… Шварц говорил, вывих сильный, может, трещина. Он никуда не пойдет сегодня." Рома (громче, с презрением): "– Вывих? Ой, бедняжка! У меня в прошлом месяце ребро треснуло, так я на крышу лазил провода тянуть! И ничего! А этот… этот сопляк приполз вчера еле живой, а теперь валяется? За чей счет банкет, Шварц? Он что, твоя личная игрушка теперь?" Илья замер. Каждое слово било по нему, как плеть. "Сопляк". "Игрушка". Он сжал здоровую руку в кулак, ногти впились в ладонь. Гнев смешивался со стыдом. Рома был прав в одном – он был обузой. Слабым звеном. Он попытался приподняться на локте, чтобы… что? Заявить о себе? Показать, что он не трус? Но резкая боль в боку заставила его сдавленно ахнуть и рухнуть обратно. Слезы предательски подступили к глазам. От боли. От бессилия. От этой ядовитой правды. За дверью спор разгорался. Рома: "– Мы голосуем! Все за то, чтобы этот балласт сегодня отрабатывал кров и еду – поднимаем руку! Юра?" Юра (неуверенно): "– Ром, ну он реально еле ходит…" Рома: "– Ну и что?! Пусть сидит на крыше, сигналит, если что! Или у двери! Минимум! А не сопли здесь размазывает! Шварц? Ты что, молчишь? Твои же правила установил – каждый работает! Или для твоих фаворитов исключения?" Тишина за дверью стала густой, напряженной. Илья затаил дыхание, предчувствуя взрыв. Он знал этот тон Ромы – вызов. Прямой вызов авторитету Шварца. И взрыв грянул. Но не крик. Не истерика. Голос Жени прозвучал тише, чем голос Ромы, но с такой ледяной, неоспоримой силой, что даже сквозь дверь Илью пробрал озноб. Женя (тихо, но сокрушительно): "– Закрой. Рот." Наступила мертвая тишина. Даже Рома, казалось, на мгновение онемел. Женя (таким же стальным тоном): "– Ты забыл, кто здесь принимает решения, Роман? Ты забыл, чей план сработал на складе? Чьи руки вытащили тебя из той западни с вонючками у моста? Чья подпись стоит на этом?" Раздался звук – резкий, как выстрел. Звук удара чем-то твердым по столу или стене. Илья вздрогнул. Женя: "– Вот он. Акт. Решения. Подписанный всеми, включая тебя, в тот день, когда мы выбрали выживать вместе. Там черным по белому: "В экстренных ситуациях, угрожающих жизни группы или отдельного члена, окончательное решение принимает руководитель группы (Е. Шварц) на основании оценки состояния и угрозы." Ты хочешь оспорить Акт, Роман? Сейчас? Здесь?" Молчание стало абсолютным. Даже дыхания не было слышно. Илья представил себе картину: Женя, бледный от гнева, но абсолютно контролирующий себя, держащий в руке какой-то лист бумаги – символ его власти, его ответственности. И Рома, сжавший кулаки, но не смеющий перечить. Юра, растерянный. Женя (голос чуть громче, обращаясь ко всем): "– Состояние Ильи – экстренное. Швы на боку. Травма руки. Истощение. Оценка угрозы: выход на задание в таком состоянии гарантированно приведет к его гибели или срыву операции, подвергая опасности всю группу. Решение: Илья остается на базе на сегодняшний день. Полный покой. Наблюдение. Это не обсуждается." Рома (сквозь зубы, сдавленно): "– А наблюдение кто? Мы все уходим!" Женя (холодно): "– Наблюдение – мое. Я остаюсь." Рома (взрыв): "– Ты что?! На разведку в новую зону без тебя?! Ты с ума сошел! Это самоубийство!" Женя (непреклонно): "– План разведки утвержден. Маршрут известен. Задачи ясны. Юра возглавляет. Рома – ты на прикрытии. Собирайтесь и выдвигайтесь через десять минут. Рация на канале "Тишина". Отчет каждые полчаса. Любое отклонение – немедленный отход. Понятно?" Юра (быстро): "– Понятно, Женя." Рома (после паузы, с ядовитой покорностью): "– Как скажешь, руководитель." Послышались тяжелые, недовольные шаги, звук собираемого снаряжения. Голоса стихли, сменившись деловым, но напряженным бормотанием. Илья лежал, не смея пошевелиться, его сердце бешено колотилось. Шварц… оставался. Из-за него. Рискуя сорвать важную операцию, подставляя под удар группу? Или… контролируя ситуацию? Он не знал. Он чувствовал только огромную тяжесть этого решения, давящую на него. Он был причиной раздора, слабым звеном, из-за которого лидер остался в тылу. Шаги приблизились к двери. Илья быстро закрыл глаза, притворяясь спящим. Дверь скрипнула. Он почувствовал тяжелый взгляд на себе. Шварц стоял на пороге несколько секунд, молча. Потом шагнул внутрь, тихо прикрыв дверь за собой. Илья не открывал глаз, но чувствовал каждое движение. Шварц подошел к своему матрасу, что-то негромко шурша – возможно, проверял оружие или амуницию. Потом шаги направились к нему. Илья напрягся, ожидая… чего? Укора? Гнева? Приказа встать, несмотря ни на что? Но ничего этого не было. Женя просто опустился на корточки рядом с его матрасом. Илья слышал его ровное, чуть напряженное дыхание. Чувствовал тепло, исходящее от его тела. Минуту, другую, длилось это молчаливое наблюдение. Илья изо всех сил старался дышать ровно, изображая сон, но знал – Шварц видит сквозь этот обман. Он всегда видел. Наконец, раздался тихий, хрипловатый голос, лишенный вчерашней ярости, но полный усталой твердости: – Знаю, что не спишь. Илья медленно открыл глаза. Зеленые встретились с карими. Женя смотрел на него без укора, но и без тепла. Смотрел оценивающе, как командир на раненого бойца. На его лице была печать бессонной ночи и только что отгремевшего конфликта. – Болит? – спросил Женя коротко, кивнув на зафиксированную руку и бок. Илья попытался сглотнуть ком в горле. Голос не слушался. – Терпимо, – выдавил он наконец шепотом. – Спасибо… что…– Он не смог договорить. За то, что остался. За то, что заступился. За то, что не дал им меня добить. Женя махнул рукой, резко отрезая благодарности. – Не за тебя. За группу. Ты сейчас – ходячая мина. Отправить тебя с ними – значит подставить их под пули или зубы. Оставить одного – значит рисковать, что сорвешься, начнешь метаться, привлечешь стаю к базе. Или просто помрешь тут, и они вернутся в морг. Его слова были жестоки, но в них была жестокая правда. Логика выживания. —Я остаюсь, потому что это единственный разумный вариант. Чтобы контролировать угрозу. И следить, чтобы ты не наделал глупостей. Он встал, подошел к столу, где стояла канистра с водой. Налил в жестяную кружку. Вернулся, снова опустился на корточки. – Садись, пей. Маленькими глотками. Он помог Илье осторожно приподняться, поддерживая за спину, стараясь не задеть бок. Каждое движение отзывалось болью, но Илья стиснул зубы. Женя поднес кружку к его губам. Вода была прохладной, чистой, невероятно вкусной. Илья пил жадно, пока Женя не отодвинул кружку. – Помедленнее. Не захлебнись. Потом он молча осмотрел повязку на боку, осторожно ощупал пальцами край пластыря. Проверил, не соскользнул ли шарф, фиксирующий руку. Его прикосновения были профессиональными, без лишней нежности, но и без грубости. Деловыми. – Швы в порядке. Рука… опухоль немного спала. Но не шевелись лишний раз. Совсем. Он посмотрел Илье прямо в глаза. Твое задание на сегодня – лежать. Спать. Пить воду, которую я принесу. И молчать. Если услышишь что-то снаружи – не кричи, не шуми. Спрячься в дальний угол за мешками и жди. Понял? Илья кивнул. В горле опять стоял ком. Этот приказ, эта холодная забота, эта невероятная ответственность, которую Шварц взвалил на себя из-за него… – Женя… – начал он снова, но Шварц резко встал. – Я сказал: молчать. И спать. У тебя одна задача сегодня – выжить и не мешать. Выполнишь ее – будет хорошо. Не выполнишь…— Он не договорил, но жесткий взгляд закончил мысль. Будет плохо. Для всех. Он подошел к окну, отодвинул угол мешка, выглянул в щель. Серый свет упал на его профиль – резкий, усталый, непоколебимый. Илья видел напряжение в его челюсти, тень под глазами. Шварц взвалил на себя двойную ношу: заботу о беспомощном раненом и тревогу за ушедшую в неизвестность группу. И он не позволил себе ни секунды слабости. – Они ушли? – не удержался Илья шепотом. Женя кивнул, не отрываясь от щели. – Ушли. Теперь тишина. Он отпустил мешок, повернулся. —Спи, Илья. Пока можешь. Он прошел к своему матрасу, сел на него, прислонившись спиной к стене. Достал пистолет, проверил обойму, взвел затвор с тихим, металлическим щелчком, который прозвучал в тишине громче любого слова. Положил оружие рядом на пол, в пределах мгновенной досягаемости. Скрестил руки на груди. Его карие глаза, усталые, но невероятно бдительные, уставились в закрытую дверь. Он превратился в стражу. В молчаливого, неподвижного часового. Илья медленно опустил голову на подушку, стараясь найти положение, где боль была бы минимальной. Он закрыл глаза, но сон не шел. В ушах все еще стояли голоса спора, грохот "Акта Решения" о стол, стальной голос Жени: "Закрой рот." И этот последний взгляд – полный усталой ответственности и немого приказа: Живи. Ради всего этого. Он лежал, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь редким шорохом одежды Жени, когда тот чуть менял позу, и к собственному неровному дыханию. Боль в руке и боку была постоянным, терпеливым напоминанием. Но теперь это была боль под защитой. Ценой, которую он еще не мог до конца осознать, но которую кто-то другой уже заплатил. Он сжал здоровую руку в кулак, глотая комок в горле, и повернулся на бок, лицом к стене, стараясь выполнить единственный приказ, который у него был. Спать.

***

Терпимо. Это слово было ложью. Вежливой, хрупкой ширмой, за которой бушевал ад. Сначала гул в руке действительно был терпимым фоном. Но с наступлением глубокой ночи, когда серый свет из щелей окончательно угас, оставив комнату во власти сгущающейся тьмы и давящей тишины, боль вернулась. Не тупым гулом, а острыми, рвущими когтями. Она началась в глубине плеча – тупым, навязчивым сверлением. Потом перекинулась на локоть, превратив сустав в раскаленный шар. Каждое неудачное движение во сне, каждый вдох чуть глубже – и по руке пробегала волна жгучих игл, сходящихся в кисти, сжимая пальцы в болезненный спазм. Илья стискивал зубы, впиваясь здоровой рукой в край матраса, пытаясь подавить стон. Он помнил приказ. Помнил холодные, разумные слова Шварца: «Не кричи. Не шуми». Он был обузой, миной. Он не мог привлечь к ним смерть. Но тело не слушалось разума. Боль была сильнее страха, сильнее стыда. Следующий спазм выгнул его дугой, вырвав из полудремы. Сдавленный, хриплый стон, похожий на предсмертный хрип, сорвался с губ прежде, чем он успел его сдержать. Слезы брызнули из глаз, горячие и бессильные. Он прикусил губу до крови, пытаясь заглушить следующий, но он вырвался – громче, отчаяннее, полный животной муки. В углу комнаты что-то шевельнулось. Резкая тень отделилась от стены. Шварц. Он не спал. Илья почувствовал его взгляд в темноте, тяжелый, как свинец. Стыд накрыл его с новой силой, смешавшись с болью. Он отвернулся к стене, подавив новый стон в подушку, но его плечи предательски вздрагивали от рыданий и судорог боли. Шаги. Тяжелые, но быстрые. Женя не просто подошел, он оказался рядом, опустившись на колени у матраса. Илья ждал грубости. Очередной порции ледяного прагматизма. «Заткнись, привлечешь мертвяков». «Терпи, слабак». Но голос, который прозвучал в темноте, был другим. Низким. Срывающимся. Нежным. – Илья… – Одно слово. Смягченное, почти ласковое. Рука – та самая, сильная, знающая рука, что вчера так грубо фиксировала шарф – легла ему на лоб. Прикосновение было осторожным, почти робким. – Солнышко… что такое? Илья замер. Словно током ударило. Не от боли. От этого слова. От этого тона. Такого… знакомого. Такого невозможного здесь и сейчас. Он не ответил. Не мог. Его тело снова свела судорога, выгнув спину, вырвав новый, сдавленный вой из пересохшего горла. Слезы хлынули ручьем. – Т-т-так… больно… – выдавил он сквозь рыдания, теряя последние остатки контроля. – Жж-жжет… Всю… всю руку… Не могу… – Шшшш… – Шварц зашипел, но это был не приказ, а успокаивающий звук. Его пальцы осторожно отодвинули мокрые от слез и пота рыжие кудри со лба Ильи. – Знаю. Знаю, солнышко. Держись. Сейчас… Его рука скользнула вниз, к зафиксированной шарфом руке. Прикосновения были невесомыми, исследующими. – Опухло… – прошептал Женя, и в его голосе прозвучала тревога, настоящая, не притворная. – Должно быть, нерв защемило… Или воспаление пошло… Черт. Он встал. Илья услышал, как он быстро, почти бесшумно, передвигается по комнате, шуршит в их скудных запасах. Вернулся с той же жестяной кружкой и тряпкой. Но теперь он не просто сел рядом. Он пристроился на краю матраса, осторожно приподнял Илью, поддерживая его спину и не задевая больной бок. Илья инстинктивно прижался к нему здоровым плечом, ища опоры, тепла. Женя не отстранился. – Пей. Маленькими глотками. – Он поднес кружку к губам Ильи. Вода была прохладной. – Это не поможет боли, но облегчит. Илья послушно сделал несколько глотков, его тело все еще вздрагивало от остаточных судорог и рыданий. Когда кружку убрали, он невольно прижался лбом к плечу Жени. Тот замер на секунду, потом его свободная рука – та, что не держала кружку – осторожно, почти нерешительно, легла Илье на затылок, пальцы впутались в спутанные, мокрые кудри. – Глупый… – прошептал Женя, и голос его дрогнул. Голос, который всегда был сталью и приказом. Теперь в нем была трещина. – Глупый, упрямый мальчишка… Зачем ты полез? Зачем рисковал? – Х-хотел… дойти… – Илья всхлипнул, его слова были едва различимы. – До… людей… Не знал… что ты… здесь… Женя вздохнул. Глубокий, тяжелый вздох. Его пальцы на затылке Ильи начали медленно, почти гипнотически массировать кожу у основания черепа. Тонкими, круговыми движениями, какими он это делал… тогда. В отеле. После. Когда они лежали, сплетенные, и мир за окном еще не рухнул. – Люди… – Женя произнес это слово с горькой усмешкой. – Люди сейчас хуже вонючек. Хуже любой заразы. Ты… – Его рука на затылке остановилась, сжалась в кулак на мгновение, потом снова расслабилась, продолжая нежный массаж. – Ты всегда был слишком… ярким. Слишком живым. Как тогда… в баре. Помнишь? Илья кивнул, уткнувшись лицом в его плечо. Как он мог забыть? Рыжий вихрь, дерзкая улыбка, бокал дешевого виски, поставленный перед Женей. «Скучно одному, красавчик?». А потом… потом жар, спутанность дыхания, его руки, срывающие с Жени рубашку в лифте отеля… – Ты горел… – голос Шварца стал тише, глубже, каким он звучал в полумраке той самой комнаты. – Как факел. Ослеплял. И я… я позволил себя ослепить. На одну ночь. Думал… – Он замолчал. Пальцы снова замерли. – Думал, утром очухаюсь. Вернусь в свою скорлупу. А ты… ты исчез. Мир исчез. Новая волна боли схватила Илью за руку, вынудив его сжаться и глухо застонать. Женя немедленно среагировал. Он осторожно уложил его обратно на матрас, но не отошел. Опустился рядом на пол, спиной к стене, так, чтобы Илья мог видеть его силуэт в темноте. Взял его здоровую руку в свои. Крепко. Уверенно. Его пальцы переплелись с пальцами Ильи. – Слушай мой голос, – приказал он, но приказ звучал как просьба. Как мольба. – Сосредоточься на моих пальцах. Дыши. Со мной. Вдох… – Он сделал глубокий, шумный вдох. – Выдох… – Длинный, медленный выдох. Илья, сквозь слезы и боль, попытался подражать. Вдох. Острая боль в боку. Выдох. Жгучие иглы в руке. Но пальцы Жени сжимались вокруг его руки, якорь в море агонии. – Молодец, – прошептал Женя. Его большой палец начал медленно водить по тыльной стороне ладони Ильи. Круги. Бесконечные, успокаивающие круг