Двойной стандарт

Тишина после ухода Ромы и Юры была гулкой, как пустота после взрыва. Шварц оставался неподвижным у окна, его профиль вырисовывался на фоне серого света, просачивающегося сквозь мешки с песком. Пистолет лежал на полу рядом, чёрный и зловещий. Он был статуей бдительности, высеченной из льда и стали. Илья лежал, стараясь дышать как можно тише, как можно ровнее. Боль в руке и боку превратилась в постоянный, ноющий гул – терпимый фон, если не двигаться. Но страх был острее. Страх быть обузой. Страх того молчаливого осуждения, которое он чувствовал со стороны Ромы и даже сдержанного Юры. И главное – страх разрушить этот хрупкий, непонятный мост, который вдруг протянулся между ним и Женей в кромешной темноте прошлой ночи. Мост из шепота, прикосновений и слова "солнышко", прозвучавшего как запретное заклинание. Сейчас Женя был другим. Той самой скалой, лидером, который только что бросил "Акт Решения" как гранату и заставил замолчать недовольных. Его спина, обращенная к Илье, излучала непроницаемость. Время тянулось мучительно медленно. Илья дремал урывками, просыпаясь от каждого шороха за окном или от нового спазма в руке. Он старался подавить стоны, впиваясь зубами в губу. Приказ был ясен: не шуметь. Не привлекать внимания. Шаги в коридоре. Тяжелые, раздраженные. Рома. Илья замер. Дверь распахнулась. – Шварц! Рация Юры молчит! – Рома ворвался в комнату, его лицо было искажено злобой и тревогой. – Прошло уже сорок минут! Ни отчета, ни сигнала! Я говорил, что без тебя там бардак! Надо выдвигаться! Сейчас же! Женя повернулся медленно, как танковая башня. Его лицо было бесстрастным, но глаза – две узкие щели холодного карего льда – впились в Рому. – Выйди. – Голос был тихим, но таким острым, что Рома невольно отступил на шаг. – И закрой дверь. Ты нарушаешь тишину базы. – Ты что, оглох?! – Рома не сдавался, хотя голос его сбавил громкость, перейдя на шипящий шепот. – Юра там один с новичком! Если на них наткнулась стая или те бандиты… – Выйди. – Повторение прозвучало как удар хлыста. Шварц сделал шаг вперед, его тень накрыла Рому. – И жди у двери. Если через десять минут не будет сигнала – обсудим. А сейчас твой крик – лучший маяк для любой нечисти в радиусе километра. Последнее предупреждение, Роман. Выйди. Молчи. Жди. Рома замер, сжав кулаки. Его взгляд скользнул на Илью, лежащего на матрасе, и в нём вспыхнула такая яростная ненависть, что Илье стало физически плохо. Вот он, балласт. Из-за него Шварц здесь, а не с группой. Из-за него Юра может умирать там, один. Рома плюнул на пол, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стены. Шварц не двинулся с места. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, его челюсть была сжата так, что выступили бугры на скулах. Напряжение в комнате висело осязаемым, колючим облаком. Илья не дышал, ожидая взрыва. Взрыва, который должен был обрушиться на него. За то, что он здесь. За то, что он причина. Женя медленно повернулся. Его взгляд упал на Илью. Илья ждал ледяной ярости, прагматичного "вот видишь, к чему твоё присутствие приводит". Он приготовился к тому, что статуя обернется монстром. Но Шварц просто… вздохнул. Глубоко, устало. Он подошел к столу, налил воды в кружку. Подошел к матрасу. И когда он опустился на корточки рядом, в его глазах не было ни ярости, ни льда. Была усталость. И что-то ещё… беспокойство? За Юру? За группу? Илья не осмеливался предположить. – Сиди, – сказал Женя, его голос был низким, но не резким. Обычным. Он помог Илье приподняться, поддерживая спину, избегая больного бока. Движения были точными, профессиональными. – Пей. Тихо. Он поднес кружку к губам Илье. Тот пил маленькими глотками, не сводя с Жени испуганных глаз. Шварц не смотрел на него. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, на невидимую карту, где, возможно, двигались его люди и угрозы. – Рома… – начал было Илья шепотом, но Женя резко перебил: – Не о нём. – Он убрал кружку, проверил лоб Ильи тыльной стороной ладони – быстрый, деловой жест. – Жар спал, как рука? – Ноет, – прошептал Илья. – Но… терпимо. Спасибо… за воду. Женя кивнул, отставил кружку. Его пальцы легли на повязку из шарфа, фиксирующую руку, осторожно ощупали место под повязкой, чуть выше локтя. – Опухоль меньше. Но не шевели ею. – Он поправил шарф, его прикосновения были твердыми, но не грубыми. – Лежи. И… – Он запнулся, его взгляд наконец встретился с Ильиным. – …не выноси мозг. Просто лежи и молчи. В этих словах не было тепла прошлой ночи. Но не было и привычной грубости. Была… инструкция. Четкая, без лишних эмоций, но и без злобы. Его инструкция для него. Вдруг из коридора донесся резкий, трескучий звук – помехи на рации, а потом голос Юры, напряженный, но живой: – «Тишина», я – «Гроза». Приём. Пересекли зону. Без контакта. Идём к точке «Чайка». Приём. Напряжение в плечах Шварца спало почти физически. Он резко выдохнул, закрыв глаза на долю секунды. Потом схватил свою рацию с пояса: – «Гроза», «Тишина». Принято. Осторожно. Отчёт через двадцать. Конец связи. Он встал, подошел к двери, приоткрыл её: – Услышал? Сиди и жди следующего отчета. Без истерик. – Голос, обращенный к Роме, был снова стальным, не терпящим возражений. Он закрыл дверь и вернулся к своему месту у окна. Пистолет снова оказался в его руке, как естественное продолжение. Но выражение лица стало чуть менее каменным. Прошло еще несколько часов. Шварц перемещался по комнате как тень – проверить окно, послушать рацию (Юра докладывался регулярно, все было спокойно), принести Илье еще воды, сухого пайка (просто сухарь), снова занять пост. Каждое взаимодействие с Ильёй было минимальным, деловым, но без грубости. Короткие фразы: "Пей". "Ешь". "Не двигайся". Никаких "сопляк", "балласт" или "прикончу". Просто факты. Инструкции. Рома заглядывал еще раз, доложить об очередном радиоконтакте. Его отчет был сухим, формальным. Шварц выслушал, кивнул, бросил короткое: "Жди". Никаких лишних слов. Никаких упреков. Но и никакого внимания, кроме необходимого минимума. Когда Рома уходил, его спина излучала немую ярость. Он видел разницу. Видел, как Шварц поворачивается к Илье, как меняется микротональность его голоса, даже в этих лаконичных командах. Как отсутствует та ядовитая презрительность, с которой Женя мог обрубить любого другого. Контраст был оглушительным. Под вечер, когда серый свет за окном начал густеть в сумерки, Илья неловко попытался почесать шею здоровой рукой. Шарф, фиксирующий руку, съехал, причиняя дискомфорт. Он поморщился, тихо ахнув. Шварц, сидевший на своем матрасе и чистивший нож, мгновенно поднял голову. – Что? – Шарф… – прошептал Илья, смущенно. – Съехал… Давит… Шварц отложил нож, встал. Подошёл. Не сказав ни слова, он опустился на колени, его пальцы ловко распутали узел, поправили ткань, восстановив надежную, но не давящую фиксацию. Его движения были быстрыми, уверенными. Когда он поднял глаза, его взгляд скользнул по лицу Ильи, по его запавшим щекам, по спутанным, грязным рыжим кудрям, слипшимся на лбу от пота. Без единого слова Шварц встал, подошел к их запасам, налил теплой воды в небольшую миску, смочил чистый (относительно) обрывок ткани. Вернулся. Сел на край матраса Ильи. – Двигайся, – сказал он не резко, а скорее устало. Он помог Илье осторожно приподнять голову и плечи. Потом начал протирать ему лицо, шею, осторожно обходя уши. Теплая влага была благословением. Ткань снимала слой грязи, пота и соли от слез. Илья закрыл глаза, непроизвольно расслабляясь под этими методичными, неожиданно заботливыми прикосновениями. Женя добрался до волос, осторожно промокнул мокрые пряди на лбу, протер виски. Он делал это молча, сосредоточенно. Его лицо было серьезным, лишенным улыбки, но и лишенным привычной суровости. Это была просто… задача. Которую он выполнял. Для Ильи. Дверь приоткрылась. Рома стоял на пороге. Он замер, увидев картину: его непоколебимый, жестокий лидер, склонившийся над этим рыжим выродком, вытирающий ему лицо и волосы с сосредоточенностью хирурга. На лице Ромы смешались неверие, ярость и… глубокая, жгучая обида. Шварц даже не обернулся. Он почувствовал присутствие, но не прервал своего занятия. Только бросил через плечо, не меняя тона: – Что, Роман? Голос был ровным. Деловым. Как будто он не вытирал кому-то лицо, а изучал карту. Рома не ответил сразу. Он смотрел, как пальцы Шварца осторожно отводят рыжую прядь со лба Ильи. Как тот непроизвольно прижимается щекой к его руке в поисках прохлады. – Юра… на связи, – наконец выдавил Рома, голос хриплый от сдерживаемых эмоций. – Дошли. Без приключений. Остаются на ночь в точке «Чайка». Наблюдение. – Принято, – кивнул Шварц, все еще не оборачиваясь. Он закончил протирать Илье виски, отжал тряпку. – Закрой дверь. И иди спать. Твое дежурство через четыре часа. Не проспи. Рома стоял еще секунду. Его взгляд, полный немого вопроса и обвинения, впился в спину Шварца, потом перешел на Илью, который робко открыл глаза. Взгляды встретились. В глазах Ильи – смущение, стыд, но и… невольное облегчение от заботы. В глазах Ромы – чистая, неразбавленная ненависть. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в забитом окне. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была иной. Напряженной по-новому. Шварц отставил миску, помог Илье опуститься на подушку. Он смотрел на дверь, куда ушел Рома, и в его карих глазах мелькнуло что-то сложное. Усталое понимание? Предвидение будущих проблем? Он перевел взгляд на Илью. Тот смотрел на него широко раскрытыми зелеными глазами, полными немого вопроса и вины. – Он… он ненавидит меня, – прошептал Илья. Шварц вздохнул. Коротко, резко. Он встал, отряхнул руки. Его лицо снова стало непроницаемым, маской лидера. – Он ненавидит слабость, – поправил он грубо, но беззлобно. Его взгляд упал на зафиксированную руку Ильи, на бледное лицо. – А ты сейчас – ходячее воплощение слабости. Раздражитель. – Он сделал паузу, его глаза снова встретились с Ильиными. В них не было осуждения. Была констатация факта. Жестокая, но честная. – Не оправдывай его ожиданий. Выживи. Стань сильнее. Тогда и ненависть его станет… менее актуальной. Он потушил коптилку, погрузив комнату в полумрак предночной синевы. Подошел к своему матрасу, снял куртку, лег. Повернулся на бок, спиной к комнате, лицом к стене. Но прежде чем окончательно замкнуться в своем пространстве, он бросил в темноту, не оборачиваясь, слова, от которых у Ильи защемило сердце: – А пока… он может ненавидеть сколько угодно. Ты здесь. Ты под моей защитой. Потому что я так решил. Спи. Илья остался один с гулом в ушах от этих слов. "Ты под моей защитой". Не "ты нужен группе". Не "ты мой долг". "Я так решил". Личная воля. Личная власть. Личная… ответственность. Строгий, грубый, беспощадный ко всем Шварц. Ко всем, кроме него. Илья закрыл глаза, прижимая здоровую руку к груди, туда, где под повязкой и шарфом билось сердце, сбитое с толку этой немыслимой, опасной, двойной реальностью. Он был слабостью. Раздражителем. Но он был и его слабостью. Его раздражителем. Его солнышком в кромешной тьме. И пока Женя Шварц держал в руках "Акт Решений" и пистолет, эта двойственность была законом. Законом, написанным кровью, сталью и одним-единственным, сокрушительно нежным словом, прозвучавшим в кромешной тьме. НОЧЬ Сумерки сгустились в непроглядную, леденящую темень. Холод, всегда подстерегающий в разбитых бетонных коробках, с наступлением ночи превратился в живого, цепкого врага. Он пробирался сквозь щели в баррикадах, стелился по полу, впитывался в кости. Илья лежал на своем тонком матрасе, кутаясь во всё, что было под рукой – дырявую куртку, тряпку, – но дрожь пробивала его насквозь. Каждый спазм отзывался острым ножом в прошитом боку и жгучим эхом в зафиксированной руке. Он стискивал зубы, пытаясь заглушить стук зубов, превращаясь в комок боли и холода. Женя сидел на своем матрасе в углу, прислонившись спиной к стене. Пистолет лежал на коленях. Он был тенью, недвижимым стражем в темноте. Но Илья чувствовал его взгляд. Чувствовал, как тот следит за каждой его судорожной попыткой согреться. Прошло еще полчаса. Дрожь Ильи стала неконтролируемой, переходя в мелкую тряску. Он свернулся калачиком, стараясь сохранить хоть каплю тепла, но холодный пол высасывал последнее. Из груди вырвался тихий, жалобный стон, больше похожий на всхлип замерзающего щенка. В темноте раздался резкий, раздражённый вздох. Шварц встал. Его силуэт был резким, угловатым против чуть более светлого квадрата окна. Он не сказал ни слова. Просто подошел. Илья замер, ожидая очередной порции ледяного прагматизма. "Терпи". "Не мешай". Может, бросит ему свою куртку сверху и на этом закончит. Но Женя не бросил куртку. Он опустился на одно колено рядом с матрасом. Его руки – сильные, уверенные – скользнули под Илью. Одна – осторожно под спину, избегая раненого бока, вторая – под согнутые колени, фиксируя забинтованную руку так, чтобы не причинить лишней боли. Движение было удивительно плавным, точным, как у хирурга, поднимающего драгоценный инструмент. – Т-ты… – начал было Илья, ошеломлённый. – Молчи, – отрезал Женя, но голос его был лишен привычной резкости. Это был низкий, сдавленный шепот. Приказ, но без злобы. – И не дёргайся. Он поднял Илью на руки. Легко, как пёрышко, несмотря на его худобу и собственную усталость. Илья инстинктивно прижался здоровым плечом к его груди, ища спасения от холода. Через тонкую ткань футболки Шварца он почувствовал жар живого тела, услышал ровный, сильный стук сердца. Этот жар был как костёр в арктической ночи. Шварц пронёс его через темную комнату к своему матрасу в углу. Тот был толще, мягче, и, главное, стоял не на голом бетоне, а на снятой с кровати решётке, приподнятый над ледяным полом. Женя опустил его с невероятной осторожностью, как будто боялся разбить хрустальную вазу. Потом выпрямился и исчез в темноте. Илья лежал, прислушиваясь к шорохам, к тихим шагам Шварца, роющегося где-то в закромах их убежища. Дрожь понемногу отступала, сменяясь оцепенением и всепоглощающим изумлением. Он поднял меня на руки. Отнёс сюда. Вернулся Шварц. В руках у него было что-то объёмное, темное. Одеяло. Настоящее, пусть потёртое, пусть пахнущее пылью и временем, но одеяло. Роскошь, которую Илья не видел с самого начала конца. Женя расстелил его поверх Ильи, тщательно заправляя края, укрывая его с ног до головы. Тяжёлая, грубая ткань мгновенно начала накапливать драгоценное тепло. Потом Шварц замер. Илья видел его силуэт, стоящий рядом. Слышал его ровное дыхание. Ожидал, что тот вернётся к стене, к своему посту, оставив его греться одного на этом островке относительного комфорта. Но Женя не ушёл. Он опустился на край матраса. Потом… лёг. Не просто лёг рядом, а развернулся так, чтобы Илья мог прижаться к нему. К его боку, к его теплу, к его защищённой спиной стене позиции. Илья замер. Его сердце бешено колотилось, смешивая боль, холод, изумление и вдруг нахлынувшую, щемящую надежду. Он не смел пошевелиться. – Прижмись, – прошептал Женя в темноту. Голос был глухим, как будто слова давались ему с трудом. – Иначе тепло уйдёт в пустоту. Тратить его нельзя. Это была логика. Логика выживания. Но действие… Действие было чем-то несравненно большим. Илья осторожно, боясь причинить боль себе или ему, придвинулся. Прижался лбом к его плечу, здоровой рукой легонько коснулся его груди. Женя не отстранился. Наоборот, его рука – та самая, что держала пистолет, что наносила удары, что грубо фиксировала повязки – поднялась. Не для приказа. Не для фиксации. Она легла Илье на голову. Тяжёлая, тёплая ладонь. И начала гладить. Медленно. Методично. От макушки вниз, к затылку, запуская пальцы в спутанные, грязные, но всё ещё мягкие рыжие кудри. Движения были неуклюжими поначалу, будто он делал это впервые. Потом они обрели ритм. Тот самый ритм, что успокаивал Илью в кошмаре прошлой ночи. Круги большого пальца на виске. Нежное расчёсывание узлов в волосах кончиками пальцев. Илья замер. Боль в руке и боку отступила на второй план, затопленная волной тепла, безопасности и этой невероятной, невозможной нежности. Он закрыл глаза. Дышал запахом Жени – порохом, пылью, потом и чем-то неуловимо его, знакомым с той далёкой ночи. Его тело, напряжённое от холода и страха, начало медленно расслабляться, отдаваясь этим успокаивающим прикосновениям. – Т-ты… – Илья попытался прошептать благодарность, осознание, что-то. – Спи, – прервал его Женя. Его рука не остановилась, продолжая свой неспешный, гипнотический путь по голове. Голос был глубже, тише, чем обычно. В нём не было приказа. Было… разрешение? Пожелание? – Просто спи, солнышко. Я здесь. Эти слова, этот тон, эти пальцы в его волосах… Они были сильнее любого снотворного. Илья почувствовал, как тяжесть наваливается на веки, как дыхание выравнивается, как холод окончательно отступает перед жаром живого тела рядом и теплом одеяла. Он вжался в Женю чуть сильнее, доверчиво, как ребёнок. Последнее, что он осознал перед тем, как провалиться в глубокий, целительный сон – это стук сердца под его ухом. Ровный. Сильный. Незыблемый. И тяжёлая, охраняющая рука на его голове, не прекращавшая своих успокаивающих движений даже тогда, когда его собственное дыхание стало глубоким и ровным. Шварц не спал. Он лежал на спине, одной рукой всё так же гладя спящего Илью по голове, другой – сжимая рукоять пистолета, лежащего у него на груди. Его карие глаза были широко открыты, глядя в потолок, которого не было видно в кромешной тьме. Лицо его в темноте было непроницаемым. Ни тени улыбки. Ни признака той нежности, что излучали его пальцы, запутанные в рыжих прядях. Он слушал. Слушал ровное дыхание Ильи. Слушал тишину за дверью. Слушал далёкий, скрежещущий вой ветра в разбитых окнах соседних зданий. Слушал возможные шаги в пустоте мёртвого города. Он был крепостью. Неприступной, холодной снаружи. Но внутри этих стен, в самом защищённом их сердце, горел крошечный, хрупкий огонёк. Огонёк, названный "солнышко". Огонёк, который он прятал ото всех, даже от самого себя. Огонёк, который он сейчас согревал своим телом и охранял ценой собственного сна, готовый в любую секунду превратиться обратно в ледяную глыбу смерти для любого, кто посмеет это тепло потревожить. Пальцы его продолжали медленно водить по мягким волосам спящего. Ритмично. Успокаивающе. Как будто заклинание против тьмы, холода и всего безумия этого мира. Единственный признак его собственных чувств – чуть более глубокий вдох, когда спящий Илья невольно прижался к нему ещё сильнее, ища защиты даже во сне. Флэшбек Бар «Белая лошадь» гудел, как раненый зверь. Грохот бильярдных шаров, хриплый рок из колонок, сливающийся с гулом десятков голосов, запах дешевого пива, пота и чего-то сладковато-приторного от ароматических палочек, пытающихся это все перебить. Воздух был густой, липкий, заряженный дешевым адреналином пятничного вечера. За стойкой, в относительной тишине островка с выпивкой, стоял Женя Шварц.Высокий, стройный, в черной рубашке с расстегнутым воротом, обнажавшим ключицы. Его рыжие волосы, чуть вьющиеся, казались почти медными под мигающими неоновыми лампами. Он держал стакан с виски, лениво вращая его, карие глаза скользили по толпе без интереса. Отстраненный. Островок спокойствия в центре хаоса. Он пришел сюда с коллегами, но те уже растворились в танцующей массе или за бильярдом. Он остался один. Наблюдал. Как всегда. И тогда он его увидел. Илья. Вихрь рыжих кудрявых волос, взъерошенных, будто он только что выскочил из-под ветра. Ярко-голубые глаза, горящие азартом и весельем, как два изумруда, брошенных в темноту. Он пробивался сквозь толпу к стойке, смеясь, что-то крича своему приятелю, потерянному где-то сзади. На нем была нелепо яркая футболка с каким-то мультяшным монстром и джинсы, потертые на коленях. Он излучал энергию, которая била ключом, неконтролируемую, как электрический разряд. Илья протиснулся к стойке рядом с Женей, буквально втиснувшись в узкое пространство между его локтем и девушкой в блестках. Его плечо на долю секунды коснулось Жениного. Илья обернулся, извиняюще улыбнулся. – Простите, места мало, как селедкам в бочке! – Его голос был звонким, чуть хрипловатым от крика в музыке. Зеленые глаза встретились с карими. Илья не отвел взгляда. Напротив, его улыбка стала шире, озорной, оценивающей. – Эй, красавчик, а ты тут один такой серьезный стоишь? Скучно? Женя поднял бровь. Крайне редко к нему подходили так… напрямую. И уж тем редко кто осмеливался назвать «красавчиком» с такой дерзкой ухмылкой. Он сделал глоток виски, не спеша. – Наблюдаю, – ответил он нейтрально, голос низкий, чуть глуховатый от шума. – Наблюдаешь? – Илья фыркнул, повернулся к бармену, заказал два пива, заплатил. Потом снова облокотился на стойку, повернувшись к Жене почти вплотную. Его голубые глаза изучали Женино лицо, его стрижку, линию скул. – Ну и что ты там наблюдаешь? Толпу пьяных обезьян? Или… – Он наклонился чуть ближе, игриво понизив голос. – Ищешь кого-то интересного? Женя почувствовал легкое раздражение, смешанное с неожиданным любопытством. Этот парень был как щенок – назойливый, бесцеремонный, но… яркий. Слишком яркий для этого мрачного места. – Наблюдаю, как люди теряют остатки разума под влиянием этанола и громкого шума, – отчеканил он, делая еще глоток. Его взгляд скользнул по Ильиной футболке. – Твой монстр тоже, видимо, наблюдает. Илья расхохотался, запрокинув голову. Звук был громким, искренним, заливистым. – О, этот парень? Он не наблюдает, он разрушает! – Он ткнул пальцем в изображение на своей груди. – Как и я, между прочим. Разрушаю скуку. – Его взгляд снова устремился на Женю, стал серьезнее, но с той же хитринкой в глубине. – Тебе явно нужен разрушитель скуки, красавчик. Ты весь вечер стоишь тут, как памятник самому себе. Красивый, но холодный. Женя почувствовал, как уголок его губ сам собой дрогнул. Почти улыбка. Этот наглец был… забавен. – Памятники обычно не пьют виски, – парировал он, постукивая ногтем по стеклу. – Пьют? – Илья схватил одну из бутылок пива, которую подал бармен, и звонко стукнул горлышком по Жениному стакану. – Значит, ты живой! Отлично. Меня зовут Илья. Разрушитель скуки и любитель ярких картинок на футболках. А тебя? – Евгений, – ответил Шварц, чуть кивнув. Его глаза все еще изучали Илью, но уже без прежней отстраненности. Был в нем какой-то магнит. – Евгений, – протянул Илья, как будто пробуя имя на вкус. Он сделал большой глоток пива, поставил бутылку. – Женя. Красиво. Сурово. Подходит. – Он вдруг шагнул еще ближе, сократив дистанцию до минимума. Его голубые глаза заглядывали прямо в карие, настойчиво, без тени смущения. – Женя, скажи честно. Тебе со мной скучно? Или… – он намеренно замедлил речь, – …ты уже представляешь, как эта скука может быть разрушена? Допустим… где-нибудь в тишине? Где не воет эта дурацкая музыка? Женя замер. Предложение висело в воздухе, дерзкое, прямое, пахнущее пивом и опасностью. Этот рыжий вихрь не просто флиртовал – он брал штурмом. И, черт побери, это работало. Жар, знакомый, но давно забытый, начал разливаться по Жениному телу от точки, где плечо Ильи все еще слегка касалось его руки. – Ты очень самоуверен, – произнес Женя, его голос звучал чуть глубже, чем обычно. Он не отстранился. – Это не самоуверенность, – Илья улыбнулся во весь рот, обнажив белые зубы. – Это знание. Я вижу, куда ты смотришь. И это не на моего монстра. – Он наклонился так близко, что его губы почти касались Жениного уха. Его шепот был горячим, как обжигающий пар: – Я вижу, что ты хочешь тишины. И я знаю, где ее найти. Прямо сейчас. Пойдем? Женя посмотрел на него. На этот взъерошенный вихрь рыжих кудрей, на дерзкие голубые глаза, на вызывающую улыбку. Он видел риск. Видел безумие. Видел… неотразимый вызов. Он допил виски залпом. Поставил стакан на стойку со звонким стуком. – Ты опасен, Илья, – сказал он, и в его глазах наконец вспыхнул настоящий, жаркий огонь, который он так тщательно прятал. Огонь азарта. Желания. Принятия вызова. – О, еще бы! – Илья засмеялся, его глаза сверкнули триумфом. Он схватил свою бутылку пива и Женину руку. Его пальцы были горячими, цепкими. – Но это лучшая часть! Пойдем, пока опасность не прошла мимо? Женя позволил ему потянуть за собой. Он не сопротивлялся. Вихрь подхватил его и понес сквозь толпу, к выходу, в теплую летнюю ночь, пахнущую асфальтом и свободой. Они не смотрели назад. Они не видели, как мигает неон вывески «Белая лошадь». Они не слышали, как музыка сменялась тревожными новостями по старому телевизору за стойкой – первыми сообщениями о чем-то странном, о беспорядках на окраинах... Дверь номера захлопнулась, отрезав последние отголоски шумного коридора. Тишина, которую Илья обещал, обрушилась на них, густая, звенящая, внезапно оглушающая. Воздух пахло дезинфекцией и пылью, но под этим был другой запах – электрический, животный, запах напряжения, витавшего между ними с момента «Пойдем?» в баре. Илья все еще прижимал Женю к двери, его ладони уперлись в холодную поверхность по бокам от Жениной головы. Но дерзкая ухмылка с его лица исчезла. Голубые глаза, такие яркие и озорные при неоновом свете, теперь были темными, почти черными от расширенных зрачков, полными жгучей, незнакомой серьезности. Его дыхание сбилось, горячее, прерывистое, касалось Жениных губ. – Тишина, – повторил Илья шепотом, и это было уже не обещание, а констатация факта. Звук его голоса, лишенный привычной звонкости, был низким, хрипловатым, как шелест наждачной бумаги по коже. Женя не отталкивал его. Его карие глаза, обычно такие аналитичные, острые, были затянуты дымкой. Он видел не просто красивого наглеца. Он видел трепет. Тонкую дрожь в руках Ильи, упертых в дверь. Легкое подрагивание нижней губы. Этот самоуверенный разрушитель скуки был напуган. Напряжен до предела. И в этом страхе, в этой уязвимости, внезапно обнажившейся, была невероятная, опасная притягательность. Женя не сказал ни слова. Он просто двинулся. Не отстраняясь, а наоборот – сократив последний сантиметр между ними. Его рука поднялась, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы коснуться. Большой палец медленно, с почти невыносимой нежностью, провел по Ильиной нижней губе, чувствуя ее влажность, ее дрожь. Прикосновение было как удар тока. Илья ахнул, его веки дрогнули, глаза на миг закрылись. – Ты дрожишь, – прошептал Женя. Его голос звучал чужим – низким, густым, как патока. Не холодным наблюдением, а... открытием. Илья открыл глаза. В них было что-то дикое, испуганное и одновременно молящее. – А ты – нет, – выдавил он. – Почему ты не дрожишь? Женя не ответил. Он просто наклонил голову и прикоснулся. Не поцеловал сразу. Сначала просто губами к уголку его рта. Легкое, исследующее касание. Потом к чувствительному участку под скулой. К пульсирующей точке на шее, где бился бешеный пульс. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Каждое – заставляло Илью вздрагивать и глухо стонать, его пальцы впились в дверь позади Жени. Потом Женя нашел его губы. Нежно. Нетерпеливо. Глубоко. Поцелуй был не взрывом, а медленным, всепоглощающим погружением. Как падение в темную, теплую воду. Илья ответил немедленно, с жадной неопытностью, его язык смело вторгся в Женино пространство, его руки сорвались с двери и вцепились в Женины плечи, пальцы впились в ткань рубашки, как когти. Он был огнем – неконтролируемым, жгучим, готовым испепелить себя и все вокруг. Женя отвечал ему медленным, сокрушительным контролем. Его руки скользнули под Ильину нелепую футболку с монстром, ладони нашли горячую, гладкую кожу спины, прощупали хребет, ребра, заставив Илью выгнуться навстречу с тихим стоном. Его пальцы были уверенными, знающими, они не просто касались – они «картографировали». Каждый изгиб мышцы, каждую родинку, каждый след от старого шрама. Илья метался под его прикосновениями, как пойманная птица, его дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. – Жень… – его имя сорвалось с Ильиных губ, как молитва, как проклятие. – Т-так нельзя… Я… – Можно, – отрезал Женя, его губы скользнули по Ильиному уху, зубы легонько зажали мочку. – Все, что ты хочешь. Прямо сейчас. Он почувствовал, как все тело Ильи напряглось, а потом обмякло в его руках, отдаваясь. Это была капитуляция. Дерзкий разрушитель сдался. Женя подхватил его под колени, легко оторвав от двери. Несколько шагов – и Илья оказался на краю кровати, его рыжие кудри раскинулись на дешевом полиэстере покрывала. Его глаза, огромные, смотрели на Женю снизу вверх – с доверием, страхом и абсолютной, оголтелой жаждой. Женя стоял над ним, сбрасывая свою рубашку одним резким движением. В свете тусклой лампы его тело было длинным, подтянутым, с четкими линиями мышц, покрытых легкой рыжей порослью. Шрам над ребром, старый, белый. Илья потянулся к нему рукой, пальцы дрожали. – Можно? – прошептал он, и в его голосе была детская неуверенность. Женя кивнул, опускаясь на колени перед кроватью. Илья прикоснулся к шраму кончиками пальцев – осторожно, благоговейно. Потом его пальцы поползли выше, по груди, к шее, к щеке. Его прикосновения были неумелыми, робкими, но бесконечно искренними. Как будто он слепой и читает новую для себя Вселенную. Женя накрыл его своей тенью. Его губы снова нашли Ильины, но теперь поцелуй был другим – властным, требовательным. Его руки освобождали Илью от остатков одежды, движения были быстрыми, но не грубыми. Каждое новое прикосновение к обнаженной коже вызывало у Ильи новый вздох, новый стон, новую волну дрожи. Он был как оголенный нерв – гиперчувствительный, отзывчивый на малейшее движение Жениных пальцев, губ, языка. Когда не осталось преград, Женя остановился, окидывая Илью взглядом. Взглядом художника, оценивающего холст. Взглядом завоевателя. Взглядом человека, который вдруг увидел что-то невероятно ценное и хрупкое. Илья лежал, покрасневший, дышащий ртом, его зеленые глаза сияли влажным блеском, полные страха и полного доверия. Его тело, стройное, гибкое, с бледной кожей, покрытой веснушками на плечах, было открытой книгой желания. – Ты прекрасен, – прошептал Женя, и это была не лесть, а осознание. Голый факт. Илья зажмурился, как будто слова обожгли его. Потом открыл глаза. – А ты… ты страшный, – прошептал он в ответ, и в его голосе не было страха. Было восхищение. – Такой сильный… Контроль… Я… я не знаю, что делать… Женя наклонился, его губы коснулись Ильиной груди, чуть ниже ключицы. – Ничего не делай, – его голос был гулом, исходящим из самой груди. – Просто чувствуй. Доверься. Я покажу. И он показал. Языком, скользящим по чувствительной коже живота. Зубами, осторожно зажимавшими сосок, вызывая резкий вскрик и выгибание дугой. Руками, сковывающими Ильины запястья над головой одним движением, демонстрируя силу, от которой у Ильи перехватило дыхание. Пальцами, исследующими, готовящими, вызывающими сдавленные рыдания и мольбы, смешанные с его именем: «Жень… пожалуйста… Жень…» Когда Женя вошел в него, медленно, неумолимо, давая время адаптироваться к боли и невероятной полноте, Илья закричал. Не от боли – от переполнения. От чувства вторжения, захвата, принадлежности. Его тело сопротивлялось на секунду, потом открылось, обняло, приняло. Женя замер, чувствуя каждую дрожь, каждое сокращение внутри, его лоб прижался к Ильиному, дыхание смешалось. – Больно? – прошептал он, и в его голосе была неожиданная трещина заботы. – Нет… – Илья выдохнул, его глаза были закрыты, слезы выступили на ресницах. – Не бросай… Не останавливайся… И Женя не остановился. Он начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя каждый толчок, каждый отход. Потом быстрее, подчиняясь нарастающему ритму, который диктовали их слившиеся тела. Илья отозвался немедленно, его бедра поднимались навстречу, его стоны превратились в непрерывный, низкий вой, заглушаемый только Жениными губами. Он был как инструмент в руках мастера – отзывчивый, звучный, вибрирующий на пределе возможного. Женя потерял контроль. Тот самый контроль, что был его броней. Его движения стали резче, глубже, животными. Его руки держали Илью так крепко, что должны были оставить синяки. Его губы приникали к шее, к плечу, кусая, оставляя метки. Он шептал что-то – обрывочные, нечленораздельные слова, проклятия, его имя: «Илья… Солнышко… Держись… Так хорошо…» Каждое слово было искрой, падавшей на порох Ильиного тела. Илья взорвался первым. Беззвучно, с выгнутой дугой спиной, его тело сжалось в экстазе, пальцы впились в Женины плечи. Волна его наслаждения, жаркая, влажная, прокатилась между ними, подтолкнув Женю к краю. Он издал низкий, рычащий стон, вонзившись в Илью в последнем, сокрушительном толчке, растворяясь в пульсирующей волне своего собственного освобождения. Тишина снова накрыла их. Густая, липкая, наполненная только громким стуком двух сердец и прерывистым дыханием. Женя рухнул на Илью, не в силах удержать свой вес, его лицо уткнулось в подушку рядом с Ильиной головой. Они лежали сплетенные, липкие от пота, дрожащие от остаточных спазмов. Илья первым нарушил тишину. Слабый, срывающийся смешок. – Ох… – он выдохнул. – Этот монстр на футболке… Он явно не ожидал такого разрушения… Женя зарычал что-то неразборчивое в подушку, но его тело содрогнулось от беззвучного смеха. Он приподнялся на локтях, глядя вниз. Илья лежал под ним, улыбаясь той самой дерзкой, озорной улыбкой, но теперь она была мягче, беззащитнее. Его глаза сияли. Лицо было покрасневшим, волосы прилипли ко лбу. Он выглядел разбитым, опустошенным и невероятно живым. Женя не смог удержаться. Он наклонился и поцеловал его. Не страстно. Нежно. Долго. Поцелуй был как точка в конце предложения. Как обещание чего-то, что еще не имело названия. – Заткнись, разрушитель, – прошептал он, отрываясь, и в его карих глазах светилось что-то теплое, глубокое, совершенно незнакомое. – Просто… заткнись. Илья послушно замолчал, только его улыбка стала еще шире. Он потянулся и запустил пальцы в Женины рыжие волосы у виска, где они слегка вились. Его взгляд стал серьезным. – А что дальше? – спросил он тихо. Женя не ответил. Он просто опустился рядом, притянул Илью к себе, чувствуя, как то тонкое, разгоряченное тело прижимается к его боку, ища тепла и защиты. Его рука легла на Ильину грудь, чувствуя бешеный стук сердца под ладонью. Он смотрел в потолок, слушая это биение, слушая ровное дыхание, которое скоро перешло в сонное. "Что дальше?" – эхом отозвалось в его голове. Ответа не было. Был только вес Ильиной головы на его плече, запах их смешанного пота и секса, и странное, незнакомое чувство покоя посреди этой дешевой гостиничной комнаты. Покоя, который через несколько часов развеет вой сирен и первые крики ужаса с улиц, но который навсегда останется в его памяти как последний островок «человечности» перед падением в ад. Как доказательство, что тепло и связь возможны даже в самом конце. Настоящее. Высотка. Утро после холодной ночи. Сознание возвращалось медленно, как всплытие со дна темного, спокойного озера. Сначала Илья ощутил тепло. Не просто отсутствие холода, а глубокое, всепоглощающее тепло, пропитывающее его до костей. Оно исходило снизу – от толстого матраса, откуда-то сверху – от тяжелого одеяла, и главное – сбоку. От мощного источника живого жара, к которому он был прижат всем телом. Он лежал на боку, здоровой рукой подложенной под щеку. Его забинтованная рука была аккуратно зафиксирована между его телом и телом Жени. Его лоб упирался в твердое плечо Шварца, а нос – в мягкую ткань его футболки на груди. Он дышал его запахом – пылью, потом, порохом, железом и чем-то неуловимо «его», знакомым до боли с той ночи. Запахом безопасности. Илья не открывал глаз. Он просто чувствовал. Чувствовал тяжелую, теплую руку Жени, лежащую у него на талии поверх одеяла. Не сковывающую, а просто... лежащую. Как якорь. Чувствовал медленный, глубокий подъем и опускание Жениной груди под его щекой. Ровное дыхание спящего. Или почти спящего. Потом он ощутил движение. Тяжелая рука на его талии медленно скользнула вверх, к его спине. Большая, шершавая ладонь легла между лопаток. И начали гладить. Медленно. Плавно. Снизу вверх и обратно. Широкими, успокаивающими движениями. Не как вчера ночью по голове, а как будто проверяя целостность, согревая, успокаивая что-то глубоко внутри. Прикосновение было настолько неожиданным, настолько нежным в своей простоте, что у Ильи перехватило дыхание. Слезы предательски подступили к глазам. От контраста с ледяной жестокостью мира за стенами. От невозможности этого тепла. От благодарности. Он невольно прижался чуть сильнее, глубже уткнувшись носом в Женину грудь. Глухой, довольный звук, похожий на ворчание проснувшегося медведя, прокатился у него над головой. Рука на спине не остановилась. Продолжала свое размеренное, согревающее движение. – Проснулся? – Голос Жени был низким, хриплым от сна, но лишенным привычной резкости. В нем не было вопроса, скорее констатация. Он знал. Илья не смог ответить сразу. Он лишь кивнул, потираясь щекой о его футболку. – Как ты? – следующий вопрос, короткий, деловой, но в нем угадывалась настороженность. Илья прислушался к своему телу. Рука... ныла тупым, терпимым гулом. Бок... колол при глубоком вдохе, но не так остро, как вчера. Главное – холод отступил. Его не трясло. – Терпимо, – прошептал он наконец, голос сиплый. – Тепло... Спасибо. Женя не ответил на благодарность. Его рука на спине Ильи на секунду остановилась, потом снова начала свое плавное движение. Большой палец нарисовал медленный круг между лопатками. – Холод вернется с ночью, – произнес он тихо, почти беззвучно. Говорил скорее сам с собой. – Надо искать печку. Или керосин. Или... – Он замолчал. Или сжигать мебель. Рискованно. Дым. Он снова замолчал, и в тишине комнаты было слышно только их дыхание и размерленный скользжащий звук его ладони по одеялу на спине Ильи. Это был невероятный момент хрупкого покоя. Илья боялся пошевелиться, боялся спугнуть его. Он чувствовал вес Жениного взгляда на макушке своей головы, но не поднимал глаз. Просто существовал в этом коконе тепла и нежной, немой заботы. Покой длился недолго. Где-то за дверью, в коридоре или соседней комнате, раздался громкий, недовольный голос Ромы. Что-то упало с грохотом – может, банка, может, кусок арматуры. Проклятие, резкое и злое, прорезало утреннюю тишину. Рука Жени на спине Ильи мгновенно замерла. Превратилась из успокаивающей ладони в тяжелую, неподвижную плиту. Его дыхание изменилось – стало тише, ровнее, опаснее. Илья почувствовал, как напряглись мышцы под его щекой. Как Женя превращается из источника тепла обратно в боевую единицу. Шаги приблизились к двери. Не просто шаги – тяжелый, раздраженный топот. Дверь дернулась, но не открылась – Женя вчера закрыл ее на задвижку изнутри. – Шварц! – Рома не стучал. Он орал. Голос был звенящим от ярости. – Открывай! Юра на связи! Говорит, нашли следы! Большие! Возле точки «Чайка»! Это может быть бандиты или стая! Надо обсудить план! Сейчас же! Илья замер. Страх, знакомый и холодный, сжал ему горло. Не только за Юру и новичка там, в поле. За то, что здесь. За этот хрупкий мир, который вот-вот рухнет. Он почувствовал, как Женя под ним делает глубокий, медленный вдох. Как его рука наконец убирается со спины Ильи. Ладонь скользнула по его боку, плечу, на миг коснулась щеки – быстрый, почти неощутимый жест, который мог быть и случайностью. Потом Женя осторожно, но решительно приподнялся, высвобождая пространство между ними. Холод моментально устремился в образовавшуюся щель. Илья невольно поежился. Женя сел на краю матраса, спиной к Илье. Его плечи были напряжены, спина прямая, как стальной прут. Он не сразу встал и не сразу ответил Роме. Он сидел так несколько секунд, его голова была слегка опущена, как будто он собирал волю, переключал передачи в своей голове от "нежность" к "командир". Когда он поднял голову и обернулся, бросив взгляд на Илью, в его карих глазах не осталось и следа той мягкости, что была минуту назад. Была только ледяная концентрация. И усталость. Глубокая, бездонная усталость. – Лежи, – бросил он Илье коротко. Голос был низким, но уже привычно командным. Никакого "солнышко". Только приказ. – Не вставай. Не шуми. Потом он встал. Каждое движение было точным, экономным. Он поправил пистолет за поясом, подошел к двери. Его походка была тихой, но в ней чувствовалась невероятная сила, готовая вырваться наружу. Он отодвинул задвижку. Дверь распахнулась, и в проеме возник Рома. Его лицо было искажено злобой и паникой. Взгляд сразу же метнулся за спину Жени, к Илье, лежащему на *его* матрасе, укрытому *одеялом*. Ненависть в его глазах вспыхнула с новой силой. – Наконец-то! – зашипел он, но Шварц перебил его, как ножом: – Тише. – Одно слово. Произнесенное негромко, но с такой неоспоримой силой, что Рома невольно сглотнул. Шварц шагнул вперед, вытесняя Рому из дверного проема в коридор, и прикрыл дверь за собой, оставив Илью одного в комнате. Но не полностью. Щель осталась. Доносились голоса, приглушенные, но ясные. – Говори, – приказал Женя. Голос – сталь, закаленная в тысяче конфликтов. – Юра! Нашел следы! Копыта, блядь! Огромные! И клочья шерсти! На опушке, в двухстах метрах от «Чайки»! – Рома выпалил, его голос дрожал от адреналина. – Это же Кони! Те самые, что разнесли отряд у моста! Они тут! Они рядом! Надо их выкуривать или уходить! Сейчас же! Но без тебя... мы не решим! Он ждет указаний! Тишина в коридоре повисла густая, как смоль. Илья затаил дыхание, прислушиваясь. "Кони". Он слышал страшные истории. Не зомби. Хуже. Мутировавшие лошади, размером с грузовик, с клыками и нечеловеческой яростью. Стая. – Рация, – раздался голос Жени. Холодный. Четкий. – Дай. Послышалось шуршание, щелчок. – «Гроза», «Тишина». Доклад. Детали. Прием. Илья слышал, как Юра на другом конце, голос напряженный, но контролируемый, докладывает о следах, их свежести, направлении. Женя задавал короткие, точные вопросы. Ни тени паники. Только расчет. – Понял, – наконец сказал Шварц. – Ваша задача – не вступать в контакт. Ни с кем. Ни с Конями, ни с кем другим. Затаиться в «Чайке». Полная тишина. Ждать темноты. Ночью, по старому канализационному ходу, к точке «Откат». Координаты знаешь. Повтори. Юра повторил координаты. – Ждите моих указаний к движению. Работайте только на прием. Конец связи. – Чего?! – взорвался Рома. – Затаиться? Они же могут найти их! Надо... –Заткнись, Роман.– Голос Жени перекрыл его, как бетонная плита. – Твое мнение я не спрашивал. Твоя задача – обеспечить бесперебойную связь. И ждать. Как и я. – Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе был лед, способный обжечь. – А теперь иди. На пост. И если ты еще раз нарушишь тишину на базе своим криком, я лично вышвырну тебя на улицу проветриться. К Коням. Понятно? Тишина. Густая, злая. Потом тяжелые, отступающие шаги Ромы. Илья представил его лицо – багровое от бессильной ярости. Дверь приоткрылась. Женя вошел, закрыл ее за собой. Он стоял спиной к Илье несколько секунд, его плечи поднимались и опускались в глубоком, медленном вдохе. Он снимал с себя маску командира. С большим трудом. Потом он повернулся. Его лицо было бледным, глаза – запавшими, но в них не было паники. Была усталость. И решимость. Он посмотрел на Илья, все еще лежащего на его матрасе под одеялом. – Слышал? – спросил он просто. Илья кивнул. Страх сдавил ему горло. "Кони". Они были везде. И здесь, в этой хрупкой крепости, тоже. – Что... что будем делать? – прошептал он. Женя подошел к столу, налил воды в кружку. Поднес Илье. – Пить. Есть. – Он кивнул на сухарь, оставленный с вечера. – Набираться сил. – Он сел на край матраса, не глядя на Илью, его взгляд был устремлен в стену, но видел что-то далекое. Стратегию. Карту. Врага. – Мы ждем ночи. А пока... – Он перевел взгляд на Илью. В его карих глазах, помимо усталости и расчета, мелькнуло что-то еще. Тень той нежности, что была час назад. Осколок. – ...пока мы просто выживаем. Минута за минутой. Ты – здесь. Я – здесь. Это пока главное. Он не стал гладить его по спине снова. Не назвал "солнышком". Но эти слова, "Ты – здесь. Я – здесь", прозвучали в холодном утре после кошмарной ночи и страшных новостей как самое прочное обещание. Как клятва, высеченная не на бумаге "Акта Решений", а на чем-то гораздо более древнем и нерушимом. Илья взял кружку дрожащей рукой. Боль в боку кольнула, но он проигнорировал ее. Он пил, глядя на Женю, на его профиль, снова заострившийся в напряжении, но уже не отстраненный. Они были вместе. В крепости, окруженной врагами, видимыми и невидимыми. И пока Женя Шварц держал пистолет и волю в своих руках, эта крепость, пусть хрупкая, пусть пронизанная трещинами, стояла. И в ее самом защищенном сердце, под грубым одеялом, все еще тлел крошечный огонек тепла, зажженный ночью. Огонек, за который Илья теперь готов был бороться не меньше, чем сам Шварц.

Высотка. Глухая ночь.

Сон был черной, тяжелой тканью, натянутой над пропастью. Илья утонул в ней после долгого дня боли, страха и немыслимого тепла Жениного тела. Он спал, прижавшись к нему здоровым боком, забинтованная рука – щит между ними, дыхание Шварца – ровный гул под ухом. Их разбудил грохот. Не один. Серия. Глухие, мощные удары где-то внизу, в подвале или на первом этаже. Как будто тараном били в ворота ада. Одновременно снаружи, сквозь щели в баррикадах, донесся знакомый, леденящий душу хор – протяжный, голодный вой. Близко. Очень близко. Женя вздрогнул и сел на кровати одним движением, как пружина. Его рука, лежавшая на Илье, мгновенно превратилась в железный обруч, прижимающий его к матрасу. – Тихо,– его шепот был острее ножа, впился в тишину комнаты. Илья замер, сердце колотилось где-то в горле. Он услышал, как где-то в квартире вскочил Рома, его сдавленное ругательство. Шаги – быстрые, тяжелые – замерли у двери их комнаты. – Шварц! – шипение Ромы было полным паники. – Снизу! Ломают! И снаружи... слышишь? Стая! Большая! Дверь распахнулась, ворвался Юра. Он был бледен, в поту, но глаза горели не страхом, а адреналиновой решимостью. – Машина! – выдохнул он. – Нашли бронированный внедорожник в соседнем гараже! Бака хватает! Завелась! Саша ее прогревает прямо сейчас во дворе за блоком! Но нам надо бежать! Сейчас! Через черный ход на парковку! Они уже ломятся в главный вход! Шварц был уже на ногах. Он действовал с пугающей скоростью и точностью автомата. Схватил свой рюкзак, пистолет, швырнул Илье его потрепанную куртку. – Вставать! – приказ прозвучал как удар хлыста. – Быстро! Рука? Можешь бежать? Илья, превозмогая боль в боку и дикий страх, скатившись с матраса, кивнул. Адреналин заливал жидким огнем вены, притупляя боль. Он натянул куртку на здоровую руку, Женя помог ему просудить забинтованную, неловко засунув ее внутрь, под куртку, прижимая к телу. Повязка на боку горела огнем. – Юра, ты первый! – Шварц толкнул Юру к двери. – Разведка, прикрытие! Рома – за ним, фонарь влево! Я с Ильей! Пошли! Они вырвались в коридор. Воздух вибрировал от ударов снизу и воя снаружи. Пыль сыпалась с потолка. Рома включил мощный фонарь, луч выхватывал из темноты обшарпанные стены, груды хлама. Юра бежал впереди, автомат наготове, его фигура подпрыгивала в луче света. Рома скалился, держа фонарь и пистолет. Шварц почти нес Илью, одной рукой подхватив его под здоровый бок, другой сжимая пистолет. Каждый шаг отдавался ножом в прошитых ребрах Ильи, но он стискивал зубы, стараясь не отставать, не быть мертвым грузом. Черный ход – узкая, вонючая лестница в подвал. Юра уже открывал решетчатую дверь в дальнем углу подземки. Свежий, холодный ночной воздух ударил в лицо. И за ним – оглушительный вой. Он был здесь. На парковке. – Бегом! К серому блоку! Там Саша! – закричал Юра, выскакивая наружу и давая очередь в темноту. Вспышки выстрелов осветили мельтешащие тени, рвущиеся к ним. Рома выскочил следом, ослепляя фонарем, стреляя навскидку. Шварц буквально вытолкнул Илью вперед, прикрывая собой спиной. – Не оглядывайся! Беги к свету фар! – его голос ревел над уханьем выстрелов и воем мертвецов. Илья бежал. Спотыкаясь, хватая ртом ледяной воздух, чувствуя, как рана на боку рвется, а рука в повязке бешено пульсирует. Впереди, за полуразрушенным корпусом гаража, ревел мотор, били в ночь яркие фары. У машины, у водительской двери, стоял Саша, коренастый парень с короткой стрижкой, и поливал свинцом набегающих тварей из карабина. Его лицо было искажено яростью. – Саша! Открывай задние! – орал Юра, отстреливаясь на ходу. Илья, спотыкаясь, достиг машины. Дверь распахнулась. Он ввалился внутрь, падая на кожаную заднюю панель. Вслед за ним, спиной вперед, отстреливаясь, втиснулся Шварц. Его плечо толкнуло Илью вглубь салона. – Рома, Юра! Вперед! – рявкнул Шварц, захлопывая дверь. Стекло тут же покрылось паутиной трещин от удара гнилой руки. Завывания наполнили салон. Юра вскочил на переднее пассажирское сиденье, Рома, плюясь проклятиями, втиснулся на задний диван рядом со Шварцем. Двери захлопнулись. Двигатель взревел, внедорожник рванул с места, сбивая пару фигур, мелькнувших в свете фар. Тела ударились о капот, стекло лобовое забрызгалось черной жижей. Машина вылетела с парковки на разбитую улицу, уворачиваясь от теней, выскакивавших из подворотен. – Куда?! – орал Саша за рулем, лихо вписываясь в развалины. – На восток! – крикнул Юра, перезаряжая автомат, его руки дрожали. – Пока просто на восток! По старой трассе! Быстрее! Машину бросало на ухабах. В салоне пахло порохом, потом, страхом и бензином. Илья лежал, свернувшись калачиком на сиденье, прижимая больной бок. Каждый толчок отзывался невыносимой болью. Он стонал сквозь стиснутые зубы. Внезапно сильная рука схватила его за плечо здоровой руки. Шварц. Он не смотрел на Илью. Его карие глаза сканировали мелькающие за окном руины, пистолет все еще в другой руке наготове. Но его движение было твердым и не допускающим возражений. Он потянул Илью вверх, к себе. – Ложись, – коротко бросил он, не глядя. – На колени, поспи. Илья, ошеломленный, повиновался. Он с трудом приподнялся, позволил Шварцу уложить его голову и плечи себе на колени, развернув так, чтобы не давить на больной бок. Забинтованная рука осталась прижатой к его груди. Женя сдернул с задней полки какое-то старое, пропыленное, но плотное одеяло и накрыл Илью с головой, заправив края, создав маленький кокон поверх своих коленей. Его рука легла поверх одеяла, на Ильино здоровое плечо – тяжелая, твердая, якорь в этом безумном мире тряски, воя за стеклами и выстрелов (Юра и Рома высунулись в окна, отстреливаясь от особенно настырных бегунов). Тепло. И снова – тепло. И запах Жени – порох, сталь, напряжение. Но и безопасность. Невероятная, невозможная безопасность посреди ада. Илья зажмурился, уткнувшись лицом в Женины колени. Боль была все еще острой, страх – оглушительным, но под этой тяжелой рукой, в этом коконе из одеяла, он чувствовал, как дрожь постепенно отпускает его тело. Он мог дышать. Глубоко. Преодолевая боль. – Что за место, Юра? – голос Шварца резал темноту салона, ровный, командный. – Говорил, есть вариант. Юра, высунувшись обратно в салон, весь в пороховой копоти, кивнул, переводя дыхание. – Да... Дом моего отца. Ученый он был, параноик. Построил бункер под двухэтажным домом лет десять назад. В глуши, километров сто отсюда, в лесу за рекой. Припасы, генератор, фильтры... Все должно быть. Он умер три года назад, я... я не был там с тех пор. Не проверял. Риск... Но другого выхода нет! Там можно отсидеться, перевести дух! – Координаты? – спросил Шварц, доставая рацию. Юра продиктовал цифры. Шварц передал их Саше за руль. – Вези. Объездами. Без риска. – Он перевел взгляд на Илью, лежащего у него на коленях, потом на Рому, который мрачно смотрел на них, перезаряжая обойму. – Доедем – решим. Машина неслась по разбитой трассе, петляя между заторами и провалами. Илья дремал урывками, просыпаясь от резких торможений или выстрелов. Но каждый раз, открывая глаза, он чувствовал тяжелую руку Шварца на плече, слышал его ровное дыхание где-то над собой. Это было единственной реальностью. Внезапно машина резко затормозила, уходя от огромной пробоины в асфальте. Илью качнуло вперед. И в этот момент рука Ромы , якобы искавшая опору на спинке переднего сиденья,толкнула Илью прямо по забинтованной руке, прижатой к груди. Боль. Белая, ослепляющая, разрывающая. Илья вскрикнул, дернулся, как от удара током. Слезы брызнули из глаз. Он скрючился, зажимая руку здоровой ладонью, пытаясь подавить рыдание. – Ой, прости, братан! – голос Ромы прозвучал слишком громко, слишком слащаво. – Нечайно! Тряхануло! Тишина в салоне стала ледяной. Даже Саша на секунду сбавил газ, оглянувшись. Юра замер, глядя назад. Илья, сжавшись от боли, сквозь слезы увидел, как Шварц медленно повернул голову. Не к нему. К Роме. Взгляд.Это было не ярость. Не крик. Это было нечто гораздо хуже. Абсолютный, бездонный холод. Карие глаза Шварца, всегда такие острые, стали похожи на два куска полированного черного льда. В них не было ни эмоций, ни угрозы. Было лишь измерение. Измерение расстояния до горла Ромы. Измерение усилия, необходимого, чтобы сломать кость. Измерение цены этого поступка. И полное, безоговорочное понимание, что эта цена будет выплачена. Не сейчас. Не здесь. Но будет. Обязательно. Взгляд длился, может быть, две секунды. Но для Ромы он длился вечность. Вся кровь отхлынула от его лица. Злобная бравада испарилась, оставив только животный страх. Он съежился, отодвинувшись к дверке, как будто пытаясь раствориться в обивке. – П-прости, Илья, – выдавил он, голос сорвался на визгливую ноту. Он смотрел не на Илью, а на Шварца. – Правда, нечаянно! Тряхануло! Шварц не проронил ни слова. Он просто продолжал смотреть. Пока Рома не отвел глаз, уткнувшись взглядом в свои колени, дрожащие руки сжимая на стволе пистолета. Только тогда Шварц перевел взгляд на Илью. Холод в его глазах не растаял, но сместился фокус. Он положил свою большую, шершавую ладонь поверх Ильиной здоровой руки, все еще прижимавшей больную. – Глубоко вдохни, – сказал он тихо, но так, что было слышно сквозь рев мотора. – Медленно. Выдохни. Боль пройдет. Его пальцы слегка сжали Ильину руку – не больно, а скорее, подтверждая присутствие. Защиту. Приказ: Терпи. Я здесь. Илья, глотая слезы, кивнул. Он вдохнул, как сказал Женя. Боль была адской, но под этим взглядом, под этой тяжелой рукой, она казалась... управляемой. Он прижался лбом к Жениному колену, чувствуя жесткую ткань его брюк, запах пыли и железа. Шварц не убрал руку. Он оставил ее поверх Ильиной, тяжелым, успокаивающим грузом. Его взгляд снова устремился в темноту за окном, сканируя угрозы. Но напряжение в его челюсти, в его прямой спине, говорило о другом. О том, что счет открыт. И Рома это понял. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только ревом двигателя, скрежетом покрышек о разбитый асфальт и прерывистым дыханием Ильи, затихающим под защитой руки, готовой превратиться в карающий меч. Дорога вела во тьму, к дому с бункером и непроверенным спасением. Но пока они мчались сквозь ночь, в салоне бронированного внедорожника, под грубым одеялом и тяжелой ладонью командира, теплился крошечный островок хрупкой безопасности. Островок, охраняемый не столько сталью, сколько ледяной решимостью одного человека. Человека, который провел черту. Илья был по *эту* сторону черты. Рома – по ту. И это было страшнее любой стаи "Коней".