Тревога

На вокзале царила тишина, нарушаемая лишь редкими голосами вдалеке и шорохом проходящих людей. Время шло своим чередом, и вечерний свет медленно тускнел, окрашивая всё вокруг в мягкие серо-голубые оттенки. Пест сидел на скамье, постукивая по автомату с газировкой и пытаясь сосредоточиться на своих мыслях. Его взгляд был прикован в одну точку — к горизонту, к людям, мелькающим мимо, старательно пытаясь навязаться. Его невообразимо сильно раздражали эти игроки. Эту стопку листов, которая отдала Мач совсем недавно, сейчас лежали у него на коленях, будто тяжелое бремя. Листы были заполнены рукописным текстом, и слова на них будто бы шептали ему прямо в ухо, вызывая тревожное ощущение внутри. Каждая строчка отзывалась в душе, заставляя чувствовать тревогу, будто он стоял на грани чего-то важного, чего он не хотел понять. Внутри всё было переполнено противоречиями — тоской, гневом, страхом и нежеланием продолжать. Он всё никак не мог понять – почему он? Почему именно ему достался тяжелый "ребёнок". Время тянулось медленно, и каждое мгновение превращалось в вечность. В голове вдруг всплыли те самые слова — те строки, что он недавно прочитал, которые являлись чем-то большим, чем простое признание, и они не давали ему покоя. В их содержании было что-то непреодолимое, что-то, что заставляло его чувствовать тошноту и внутренний холод. Эти слова словно проникали сквозь кожу, пронзая сердце, и не отпускали его ни на минуту. Вдруг телефон зазвенел. Он взглянул на экран и увидел сообщение. И тут же почувствовал — внутри всё изменилось. В сообщении было нечто, что он боялся увидеть, — нечто, что раскрыло чувства, скрытые за множеством слоёв, — чувства, которые он не хотел признавать. Он прочитал их медленно, словно боясь, что каждое слово может убить его изнутри. Внутри всё закипело, и ощущение, будто что-то внутри разрывается. В голове раздался гул. Он не мог понять, что именно вызвало такую бурю, но внутри всё стало особенно остро. В ответ он начал писать что-то, что казалось ему правильным — не задумываясь, не выбирая слов. Просто выплескивая всё, что было на душе. В ответе звучала смесь гнева и непонимания, ярости и боли. Он писал много, не обращая внимания на смысл, просто чтобы избавиться от этого навязчивого чувства. — Жалкое дитё.. あなたが嫌いです。 Внутри всё перемешалось: ярость, обида, разочарование, — и всё это превращалось в нечто большее. Его руки тряслись. Не от страха, не от тревоги, а от чистого гнева, который невозможно было сдерживать. Он никогда не любил Пуба. Нет, он не только не любил, он просто видеть его не мог. Все ситуации, когда беловолосому приходилось манипулировать и доминировать над вечериночным – лишь игра, забава, простая шутка, доставляющая столько радости. Но сейчас этот момент казался, наверное, самым ужасным в его жизни. В какой-то момент, словно под воздействием этого гнева, он встал и, не глядя назад, направился к лифту. Игроки, вышедшие совсем недавно, забежали обратно, доставляя множество неудобств, но Пест будто играл в молчаку – ни единого слова. Так он и стоял, пока дверь не закрылась с тихим скрипом. Внутри было темно, и воздух казался тяжелым, насыщенным неприятными ощущениями. Он просто ждал, когда лифт тронется с места. Ему не хотелось оставаться здесь. Именно здесь – место, где их взгляды в любом случае встретятся. Лифт начал движение, и он почувствовал, как всё внутри начинает утихать, как будто он уезжает от боли, от слов, от всего, что его окружало. Он закрыл глаза, ощущая, как внутри всё еще бушует, но одновременно понимая — это его единственный шанс избавиться от этого кошмара, хоть и временно. Внутри было тихо, хоть и была толкучка, и он остался один со своими мыслями. Внутри всё еще было неспокойно. красноглазый чувствовал, что должен пережить этот ужас, что теперь он должен вычеркнуть это нелепое создание из своей жизни. Что бы ни случилось, он должен найти в себе силы продолжать. Он сел, облокотился на стенку лифта и долго сидел так, не двигаясь, слушая только собственное дыхание и то, как игроки лишь тихо перешёптываются, как идёт тихий гул лифта, как играет спокойная музыка. Его телефон больше не вибрировал, давая спокойствие и желание побыть одному.

***

Пуб сидел, слегка ссутулившись, и смотрел на край стола так долго, что линии белого, покрытого белой краской дерева начали терять чёткость, расплываясь в однообразное пятно, в котором не было ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Это странным образом точно отражало его внутреннее состояние, потому что мысли тоже перестали быть оформленными и связными, превращаясь в тяжёлую, вязкую массу. Он знал, что телефон лежит в ящике, знал это слишком хорошо, словно само знание имело физический вес и тянуло его внимание вниз, к этой точке, где сосредоточилось всё напряжение, но при этом внутри него возникало почти физическое отторжение от одной только мысли о том, чтобы протянуть руку, открыть ящик и хотя бы на секунду коснуться холодной поверхностм устройства, потому что это действие казалось не просто шагом, а переходом в состояние, из которого уже нельзя будет вернуться к этой хрупкой, натянутой тишине. —"Не трогай", – тихо сказал он сам себе, почти беззвучно, едва двигая губами, как будто боялся, что даже это слово может нарушить тот хрупкий баланс, который он с трудом удерживал. Внутри него постепенно оформлялось странное противоречие, в котором одновременно существовало сильное желание узнать, что именно там написано, чем всё это продолжилось, и почти панический отказ приближаться к этому знанию, потому что он слишком ясно представлял себе, каким может быть результат, и это представление было достаточно болезненным, чтобы оттолкнуть его от любого действия, связанного с телефоном, делая бездействие не просто выбором, а единственной возможной формой самосохранения на данный момент. Кудрявый медленно провёл ладонями по лицу, задержавшись на глазах, как будто пытался на мгновение отключить восприятие, но даже в этой темноте за закрытыми веками продолжали возникать те самые обрывки фраз, которые он уже видел, и к ним автоматически достраивались новые, ещё более жёсткие, ещё более окончательные, словно его собственное воображение решило не ждать реального ответа, а заранее проиграть худший сценарий до конца. Пуб снова перевёл взгляд на ящик, но на этот раз почти сразу отвёл его, как будто столкнулся с чем-то, на что нельзя смотреть слишком долго, и в этом движении было больше, чем просто избегание, это было почти инстинктивное действие, направленное на то, чтобы сохранить хотя бы остатки внутреннего равновесия, потому что даже визуальный контакт с местом, где лежал телефон, усиливал напряжение, делал его более конкретным, более осязаемым. Младший поймал себя на том, что он начинает сжимать пальцы, и медленно разжал их, стараясь вернуть контроль хотя бы над этим простым действием, потому что всё остальное казалось слишком сложным, слишком запутанным, чтобы можно было с этим справиться напрямую, и тогда он сосредоточился на дыхании, не как на технике, а как на единственном процессе, который происходил сам по себе, без необходимости принимать решения. Даже у самых радостных есть паническая атака. —"Проста не сейчас..", — снова тихо сказал он, и в этих словах уже не было категоричности, только усталость и попытка отложить неизбежное на неопределённое потом.. Он медленно наклонлся вперёд, опираясь локтями о стол, и на секунду закрыл глаза, позволяя этой мысли закрепиться, потому что в ней было что-то важное, что-то, что объясняло его собственное поведение лучше, чем любые рациональные оправдания, и, возможно, именно это понимание делало ситуацию ещё более тяжёлой, потому что он видел не только последствия, но и причины, не только реакцию, но и её внутреннюю структуру. И всё же где-то глубоко внутри оставалось ощущение предела, той самой точки, о которой он старался не думать слишком прямо, но которая всё равно присутствовала как фоновое знание, как неоформленная, но устойчивая мысль о том, что если напряжение станет слишком сильным, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля, ему придётся искать другой способ справиться с этим состоянием, не разрушая себя, но и не оставаясь в этом бесконечном круге ожидания и внутреннего давления. Он не давал этой мысли чёткой формы, не позволял ей превращаться в конкретный план или последовательность действий, потому что понимал, насколько опасно закреплять такие вещи, но сам факт её существования уже влиял на его восприятие, создавая странное ощущение двойственности, в котором одновременно присутствовали и желание продолжать, и готовность к тому, что может не получиться. Комната оставалась тихой, почти неподвижной, и в этой тишине Пуб сидел, не приближаясь к ящику, не позволяя себе даже случайного движения в его сторону, потому что сейчас это было единственным способом сохранить ту хрупкую границу, которая отделяла его от чего-то гораздо более тяжёлого, чем просто чужие слова на экране. Он вспомнил, как Сплит стояла в дверях, как долго не уходила, и это воспоминание оказалось неожиданно тёплым на фоне всего остального, потому что в нём не было ни давления, ни обвинений, только тихое присутствие и попытка удержать его от ещё большего погружения в себя, даже если он сам этого не хотел и отталкивал её, настаивая на своём праве остаться одному. Пуб понимал, что её решение уйти было не согласием с ним, а скорее уважением к его границам, и от этого становилось немного тяжелее, потому что теперь ответственность за своё состояние полностью ложилась на него самого, без возможности спрятаться за чьё-то вмешательство или переложить часть напряжения на другого человека. Именно после окончания жжужания телефона, вечериночный решил приступить к последнему плану. Плану "Б", где останутся лишь верёвка, да мыло, на случай, если всё обернётся не так, как хотелось бы. Утешение было постоянным во время подготовки, ему хотелось оставаьься в своём привычном всем образе, не меняя расклад, но это был его последний выбор. Быть с расколотым сердцем или с расколотой костью – идеальный выбор.