Липкие сердца
27 июня 2025, 10:36***
Николай вздрагивает, резко опуская ладонь на пестреющие буквы, как будто бы пытаясь скрыть запись от нежелательных взглядов (и откуда бы им взяться в этой глуши?). Ивушкин знает, что дальше нет ничего страшного, Клаус, как умный человек и в первую очередь офицер, принявший присягу, — умолчал об этом, ни на одной странице дневника нет прямых слов, только косвенные намеки на чувства, которые еще не каждый поймет. Николай помнит, что произошло впоследствии, что этот переломный вечер в итоге привел к суду, прошедшему в конце февраля, где Клаус был обвинен в мужеложстве (косвенные и слабые доказательства чему он как раз скрывал) и в измене Родине. Все это было сделано с подачи Вальтера Грима, который позже и убил Ягера, поняв, что дело проиграл, оклеветал героя Рейха, офицера СС (на деле человека, умеющего владеть языком и готового защищать себя и Николая до последнего вздоха). Николай просто боится себе признаться, что теперь хочет это вспомнить.
В первое прочтение конечно же ничего не интересовало, не хотелось даже думать о своем казалось бы позорном прошлом. А тут, пробудилось в груди чувство омертвевшее, захотелось вдруг осторожно прикоснуться к этому теплому миражу, на мгновение ощутить, ту мягкую подушку прошлого, которая своей нежностью оберегала от смерти некоторое время, но также твердо и жестко к ней подводила собственной показной жалостью.
○○○
Николай, опустошив новую, заботливо наполненную Ягером с минуту назад, стопку с мыслями: «Ликер...восхитите..ельный, хоть..я и не люб.битель, но превыше этого.. пахнут табаком..его руки.. Взять бы..их и на себя..» — снова опускает лоб на локти, даже не пытаясь отодвинуться на стуле от стола подальше, чтобы полулежать было удобнее. «Дурак, не..рассчитал...набухался вдрызг. А нужно..только было..чтобы не больно..» Силы покидают с каждой секундой все быстрее и сопротивляться этой томной неге не хочется. «А теперь..он меня.. точно поимеет. Как и хотел. А я..расходный материал.. Идиот. Хоть..Аню зови.. Она начальству скажет.. Его расстреляют. Но она..не простит меня.» Клаус поправляет немного съехавшую на бок фуражку с серебрянным, блестящем в свете ламп орлом и, улыбнувшись, слабо краснеет, прикрывая беловато-бурый, ветвеобразный шрам ладонью в перчатке. «Уже думает..как меня снасилует.. И никто не..не узнает. Радуется.. гад.» — молодой человек, тихо икая, злобно зыркает на Ягера, а потом начинает массировать виски пальцами, чтобы перестало изображение раздваиваться в глазах. «Вот...блин..» — мысли в тяжелой голове путаются, в ушах начинает звенеть, на мозг давит образовавшаяся резко тишина, глаза сами собой закрываются. «Я отвлекся, задумался.. Больно не будет..не будет.. Быть может..повезет..забуду.» Клаус, методично, внимательно наблюдая за каждым рваным движением Николая, берет пальцами за стеклянную ножку третью по счету рюмку с ликером, имеющим бледно-оранжевый оттенок, и задумчиво обводит стеклянный ободок пальцем — черная ткань перчаток явно защищает от неприятного взаимодействия бледной, чуть суховатой кожи с разъедающим, наполненным ядовито-горькими парами воздухом.
— Geht es dir gut? Bist du nicht krank? Ich kann dir helfen, später zu gehen, wenn du es brauchst. — Клаус шумно вдыхает, а Ивушкин, наконец, поднимает голову, снова упираясь в ладони подбородком: голос Ягера, хоть и немного сиплый, грубоватый, но столь живой, так интересно обволакивает светлыми тонами уши, тянет, очень тянет, а его парфюм давно облепил тербкими нотками мяты и вишни тело, преимущественно лицо, шею и кисти рук. Николай трет пальцами лоб, совсем переставая контролировать дыхание, в глазах то и дело темнеет, его красивое лицо, напротив, становится все неприступнее: яркими звездочками вспыхивают аккуратные родинки на впалых щеках и на орлином кончике носа, глубокие голубые глаза пронизывают собою насквозь, достают из подсознания самые стыдные тайны, вынуждают говорить, во всем признаваться, светло-малиновые, тонкие губы незаметно быстро двигаются, практически пропевая казалось бы лающие, жесткие немецкие слога. «Но какой же он..все-таки. Я не могу.. Зависимость..ломка.. У меня давно не было.. А Ани..мне не хватило. От секса с девушками..с самого начала.. ничего. Пустота. Я пытался держаться. Не вышло. Сука, тот служака, сделал из меня..ебанную блядь.. Трахнул только..а как будто..кусок вырвал и себе..присвоил.. И теперь мне необходимо.. ложиться под.. В груди острое, как бабочки, поранившие крылья. Болит, ноет.. А нужно горячо, нужно ближе.. Нужно снова..нужно с ним.. О чем я? Что в моей голове? Что? Я теряю контроль? Я теряю контроль. Я думал, что мне все равно..хотя по мне видно, что нет. Педик, ебучий..педик.. Сломали тебя..Коля..совсем. Мозг не соображает.. И перед врагом..выстелишься.. ради пары слов. Как же..ломает..»
— Ох-х, заткнись! От твоего голоса тошнит! От тебя. Из-за тебя! Как я могу..быть в порядке? Распивая тут. С тобой. Пока мое Отечество.. Пока мои.. Пока Нина.. Твои солдаты там.. Насилуют.. Аня.. Хорошая, милая девочка, а я.. Блять. Николай пальцами трет виски изо всех сил, сдирая верхние слои кожи, но позорные мысли никак не хотят уходить. «Если он еще хоть что-то скажет.. Таким голосом.. Хоть слово.. Я на него просто..кинусь.. И он сможет себя оправдать. Сука.. Лучше бы так от..сигарет..зависел.» Уж Коля-то знает, как легко можно спровоцировать одним лишь своим затуманенным видом и беззащитным шатанием. «Не нужно было пить, хотя бы не столько. Знал же, что совсем не пил долгое время, нельзя же сразу много. Засмотрелся..отвлекся..» — Николай с трудом отнимает от стола голову, и, шумно дыша, сжимает пальцами до побеления узловых костяшек столешницу, кусая нижнюю губу с силой, почти слыша в заложенных ушных раковинах треск — так жалобно лопается тонкая кожа, высвобождая из себя капли крови. Чего-то явно не хватает.
— Kolya, warum du hast mich damals nicht umgebracht? — тише обычного спрашивает Клаус, залпом выпив рюмку, которую до этого крутил в руках, и отставляет ее на угол стола. — Bevor ich dich in unsere Krankenstation brachte? Warum bedrohst du mich jetzt nicht? Ich weiß, wovon Sie dort in der Nähe von Moskau gesprochen haben. Ягер отлипает от задней спинки стула, немного опираясь на стол локтем, чтобы чуть ближе наклониться к Николаю. Момент начинает казаться Ивушкину слишком интимным. — Du hast versprochen, mich zu entehren. Du wolltest mir die Augen ausstechen. Kolya, ich bin gerade vor dir. Du kannst tun, was du willst. Ich werde niemanden anrufen. Du kannst mich foltern, wie du willst. Du kannst sogar ficken, nachgeben, obwohl du noch niemanden unterlegen hast. Du kannst töten.. — на мгновение Клаус запинается, слова будто застревают в горле, от того офицер слабо закашливается, пряча слезящиеся от осознания ужасности говоримых им слов глаза за перчаткой. — Tötet, wisst ihr? Das wolltest du wirklich. Hier bin ich, hier bin ich. — Ягер приподнимает в непонимании одну бровь, видя, что Ивушкин уперся взглядом живых зеленых глаз куда-то в его частично запрятанную под воротником темно-серого кителя шею. — Warum schaust du mich so an?
— Tö-te-t sie. — Николай явно смакует на языке слога опасного слова, сдавленно усмехаясь. — Tötet sie. Und fuck... du kannst sogar? Wirf Worte... für nichts, Klaus, oh für nichts. — Ивушкин медленно встает со стула, ослабевшими руками с остаточной силой цепляясь за его спинку: тело не слушается, подвергается крупной дрожи, глаза спешно бегают по достаточно напрягшемуся телу напротив. — Was... ist also wertvoller für Sie? Leben? Oder Unschuld? Verdammte. Faschist. — дерзко выплевывает Николай, подходя еще ближе, разминая пальцы. От алкоголя горят щеки, в стороны ведет голову, кажется, что вот-вот наступит обморок или просто стошнит. Ивушкин медленно, немного пошатываясь, подходит вплотную к Ягеру, который, внимательно за этим следя, снимает с головы фуражку, аккуратно откладывая ее куда-то к рюмке, на угол стола. (будто она станет мешать?) Забитый мозг ничего больше видеть и слышать не желает; набатом в голове по черепным костям ударяет три лишь слова: «Я не хочу.» «Сам виноват, напился, теперь...вероятность выше, что использует меня. Так не позволю ему, не дамся врагу так просто. Хоть и хочется.. Пусть покажет, что готов меня терпеть, я должен убедиться, что он потом не убежит от меня и не отнимет своего благоволения, в какой-то неудобный момент.» — мысленно добавляет Николай. Ивушкин прищуривается, чуть качнувшись вперед и вправо, и бьет кулаком Ягеру в лицо, правда попадает в плечо. — Das ist für Sie.. für Nefyedovo. Für meinen...Stamm. Ich weiß, dass du sie gesehen hast. Er sprach. Psina. Ich fragte sie... was? — Клаус, стойко держа обещание никак Николаю не препятствовать, лишь качает головой в знак отказа, потирая ноющее плечо. Ивушкин довольно хихикает. Кто бы знал, что ему удастся безнаказанно ударить, а то и избить штандартенфюрера СС и он не будет сопротивляться. Счастья-то привалило! — Geduld für jetzt? Sei geduldig. Im Namen von was?
— Nicht alle Deutschen sind Tiere, und das wissen Sie. Und ich werde nicht nachgeben. Ich bin schuldig. Ich muss für Schuld sühnen, wenn auch nur vor Ihnen. — спокойно отвечает Клаус, поднимая на Николая голубые теплые глаза, отчего у Ивушкина сжимается в груди, рука начинает слабо дрожать. Ростки трепетных чувств, пробивающиеся из сердечной мышцы, кончиками разворачиваются, впиваются обратно в нежную кожу, проползают шипованными лианами в горло, вынуждают подавиться воздухом. Ягера становится слишком жаль, а так быть не должно.
— Für meine... getöteten Freunde, Schlampe. — берет себя в руки, целится, ударяет четче, в грудь. Ягер закашливается, чуть сгибаясь на стуле, как будто собирается ключицы защищать головой. — Rufen Sie Ihre eigenen Leute an. Sie werden mich rausholen. Sie werden mich aufhängen. Tun Sie schon etwas, verdammt noch mal. — Николай яростно огрызается, но Клаус только прокашливается, втягивая носом глубоко воздух и молчит. — Nein, nun, es wird nicht so gehen. Es ist zu einfach.. Sie. Ивушкин вплетается пальцами и хватает Ягера за недлинные локоны прямых пепельных волос, пахнущих свежескошенной травой и дождем, после чего чуть тянет его голову вниз, затылком к спинке стула, и накрывает его тонкие губы своими, грубыми, довольно отчетливо ощущая кончиками вкусовых рецепторов языка на обветрившейся нежной коже Клауса слегка солоноватый привкус горьковатого ликера, а затем сильно кусает, до выплеснувшихся вразнобой капелек крови. Ягер резко дергается, отпихивает Николая от себя и расширившимися глазами смотрит на него с искренним непониманием. Сердце колотится в груди, губы горят, щеки, и того хуже, пылают. На глазах выступают редкие слезы. И все-таки тихо спрашивает:
— Geht es dir gut? — потому о себе говорить не позволяет, не может. Да и нечего. Сам обещал терпеть даже изнасилование, а от одного колючего поцелуя как баба всхлипывает. Потому что хотел. Именно от Коли. Но не так. С любовью. Которой никогда не будет.
— Halt die Klappe schon... der verdammte Faschist. — скалится Николай. — Du hast versprochen, mich nicht zu stören... womit... verwirrst du dich? — пальцами Ивушкин совсем зарывается в волосы, как-то слабо, трепетно поглаживая их ближе к корням, будто шерсть котенка, а затем еще дергает чуть вниз, заставляя Клауса посмотреть себе в глаза. — Geduld, verdammt, ich hoffe, du fühlst dich übermäßig unwohl, dass du dich jetzt für das, was passiert, hasst, weil du von deinem Feind geküsst wurdest. — Николай злобно усмехается, облизывая соленоватую верхнюю губу, а затем прищуривается.
— Was willst du? — сдавленно сипит Клаус, через слабую боль опуская слезящиеся глаза на Ивушкина. Тот заходится в заразительном, лисьем, гадком смехе, чуть ослабляя хватку в волосах Ягера.
— Ich möchte, dass du ganz mein wirst, damit du nicht die moralische Kraft hast, den verdammten Befehlen deiner schweineähnlichen Chefs zu folgen. — Ивушкин снова чуть наклоняется и кусает больнее, сжимает зубы, оставляя кровавые следы на нежной коже губ, а затем сползает чуть влево, прикусывая уже кожу аккурат около бледного шрама, но не цепляя его, чтобы не содрать пленку и не обнажить обвитое венами мясо. Жалеет толи Клауса, толи себя.
— Du weißt, dass ich nicht spreche. Als ich mit Wolf in einer Division kämpfte, habe ich niemanden von deiner getötet. Du hast es selbst gesehen. Ich trug die Verwundeten. Von welchen Befehlen sprechen Sie? Was soll ich nicht tun? Lass uns reden? Willst du? Ягер отнимает от деревянной седушки стула руки, показывая, тут же обратившему на неожиданное движение пристальное внимание, Николаю, что они пусты, после чего осторожно кладет ладони на его напряженные плечи, скрытые под коричневым пиджаком. Стеклянные зрачки Ивушкина заторможенно возвращаются толи на губы, толи на нос Клауса. — Du hattest zu viel zu trinken, also bist du krank. Komm schon, werde ich dich zum Camp bringen?
— Wir waren uns einig: Sie sind still geduldig, und ich tue, was ich will. – Николай нервно скалится, закатывая рукава пиджака вместе с рубашкой, словно снова собирается бить, но не ударяет, только выдыхает чуть более спокойно (жар сошел, едва на локтях ощутился холодный свежий воздух, витающий в кабинете штандартенфюрера), стискивает пальцами ладонь Ягера на своем плече, в попытках толи лучше ее ощутить, толи сломать.
— Willst du mich küssen? — Клаус большим пальцем второй не прижатой руки отодвигает воротник незастегнутой на первые две пуговицы белой рубашки, поглаживая мягко выступающие ключицы. — Du weißt, dass du mich nicht wirklich verletzen wirst, Kolya, du hast einfach nicht die Kraft. Wozu dient das alles? Siehst du, ich widerstehe dir nicht, also denkst du, dass du stärker bist. Du bist eine Geisel deiner eigenen Illusion. — Ягер чуть надавливает на хрупкую кость подушечкой пальца, но тут же переходит чуть выше, словно пробуя испещренную тонкими шрамами кожу наощупь. — Ich brauche niemanden anzurufen, du wirst mir nicht weh tun. Was machst du, denke darüber nach. Warum brauchen Sie das? Was willst du? Wenn du tötest, dann auch Seelen, wenn du kannst. Und wenn ich mich küsse, lass mich zu dir kommen. — Николай резко супится, частота дыхания увеличивается сама по себе, глаза суживаются, начинают бегать по серым стенам кабинета: не такого непонятного спокойствия от Ягера он ожидал. Никакой ненависти, злости, попыток себя спасти. Чистейшее равнодушие, непоколебимость, даже насмешка. «И что же такое ему известно, что с такой уверенностью и спокойствием он отсекает меня?»
— Verachten Sie mich? Glaubst du, ich kann das nicht? Du schlagst vielleicht nicht, aber ich werde Spuren an dir hinterlassen, sie markieren, sie mit Scham bedecken. Ich mache mein eigenes Ding. — Ивушкин расплывается в злобной ухмылке, обнажая стертые клыки, хватая Ягера за запястье, но так и не сдергивает его руку с собственной шеи.
— Du liegst falsch, Kolya. — улыбка, которая пересекает щеки Клауса, становится вдруг холодной, расчетливой, на мгновение, Николай мотает головой и вот — наваждение спадает, перед ним снова добрый, милый офицер, треплющий его по щеке, как собаку. — Das ist eindeutig nichts, wofür ich mich schämen werde. Ich habe schon lange verstanden, dass Mädchen nicht meine sind, sondern du... du bist eine interessante Kopie. — монотонно. расплывается в широкой улыбке Ягер, даже не пытаясь скрыть ощущение собственного превосходства. Или Николаю только кажется все это?.
— Ich bin ein Feind.. du, ich werde es vermasseln. — кажется, у Николая начинает предательски дрожать голос.
— Es macht mir nichts aus. Der Staat hat mir schon das Leben genommen, ich habe nichts zu verlieren, warum nicht den Spaß beenden? Одной рукой Клаус обхватывает подбородок молодого человека, спустившись пальцами другой на незатейливый галстук, тянет его немного на себя, будто на колени желает усадить, губами мягко накрывая чрезмерно колкие напротив. В самом деле, Николай не бьет, целует, так почему бы не ответить, если ему хочется? Запрета на это в сочиненных правилах непредусмотрено. — Was willst du, Kolya? Was machst du denn? Wie verstehe ich dich? Verstehst du dich selbst? Verstehst du, was du tust? — засыпает немного ошарашенного столь неожиданной в свою сторону нежностью Ивушкина вопросами Клаус, в это время чуть отводя пальцами его голову в сторону, обнажая для себя смугловатую, непривычно худую, нетронутую шею, на которой подергивается широкая вена. — Du riechst nach Kolyas Angst. Sie haben keine der Drohungen durchgesetzt, die Sie mir vom ersten Treffen auf der Kampflinie an zugeführt haben. Was ist los, du hast mich damals nicht einmal erschossen, beim zweiten Mal hast du eine Runde leer in der Luft verbracht. Und dann hattest du wirklich eine Chance. Niemand würde mir helfen. Du hattest jetzt eine Chance, aber du willst sie nicht nutzen, du hast recht, zu schwach, warum hast du das alles dann angefangen? Ich wollte nur reden, trinken und du? Willst du über etwas hinwegkommen? Warum bist du geblieben? Du kannst mich psychologisch nicht schlagen, und ich habe noch nicht einmal angefangen zu kämpfen. Ich will dich nicht verletzen, ich will reden, ich will dich verstehen. Ich wünschte, du könntest sehen, wie ich gegen diejenigen vorgehen würde, die ich nicht mag. — От раскрывающегося в воздухе совсем рядом с ним аромата свежести вишневой мяты, щеки Ивушкина начинают гореть и появляется навязчивое желание сделать глубокий вдох: навсегда этот запах завпечатлить в памяти; сердце в груди бьется сбивчиво, как будто бы даже своей интенсивностью вызывая боль в реберной области. Клаус лишь тихонько мурчит. — Lehnst du dich näher und willst mich zu deinem eigenen machen? Kolya, verstehe, das einzige, was du tun kannst, ist, meinen Hals und meinen Geruch am ganzen Körper zu fingern. — Ивушкин вдруг, будто что-то поняв, дергается испуганно, отшатывается назад, вырвав из руки Клауса кончик своего галстука. «Парфюм, в самом деле, восхитителен.. хотел бы я им пропахнуть весь, но я не позволю! Как тому.. не позволю. Не могу.. Никогда больше..не буду чьим-то.»
— Als ich anfing, überwand ich es dieses Mal... beende es, aber glaube nicht, dass du es markieren kannst. Wenn ich dich nicht schlage, bin ich bereit, aufzugeben... aber ich werde niemals... du wirst es nicht tun. — Николай шипит глухо, судорожно стягивает с плеч пиджак и бросает его на пол, дрожащими руками расстегивает верхние пуговицы рубашки. — Worauf sitzt du? Steh auf! Schlag mich endlich aus. Ich weiß. Um das zu tun, hast du getrunken. Also... er sah mich an... Verachtet, verachtet. Mit verächtlichen... Ich bin bereit, mir das anzutun... Wie lange ist es her, dass es eine Frau gab? Ich werde es ersetzen. Ich kann es. Sag, was du willst. Traust du dich nicht, niemals... wirf niemals zu sagen, dass ich... zu dir gehöre. Traust du dich nicht.. Überlass deinen Teil auf mich. Nimm mich weg, bedecke mich mit Obszönitäten und hol mich runter. Nur entsorgt. Клаус медленно поднимается со своего стула, подходит к Николаю и мягко обнимает его, вынуждая прекратить рвать свою рубашку и замереть, выдохнуть. «То улыбается, как сумашедший, убеждая меня, что сопротивляться бесполезно, то теперь, когда я уже согласился, не начинает раздевать.» Ивушкин, все еще подергиваясь, коленом шарится внизу, но к собственному удивлению ощущает, что у Ягера не стоит. — Wie willst du mich ficken? Sie haben nichts.. — высоко поднимая брови, спрашивает Николай, пока Клаус целует его чуть спутавшиеся волосы.
— Kolya, ich werde dir nichts falsch machen, bitte vergib mir. Ich kenne dich überhaupt nicht, ich muss den Patienten gedrückt haben. Ich dachte nur, das würde dir gefallen. — Клаус чуть крепче сжимает плечи Ивушкина пальцами, а после обводит ими напряженные лопатки, вслушиваясь в прерывистое, шумное дыхание напротив. — Es tut mir leid. Ich bin nicht wütend, wirklich. Das werde ich nicht noch einmal sagen. Willst du was? Willst du, dass ich hingehe und dich ins Lager bringe?
— Ich will vieles, Herr Standartenführer. — оскаливается Николай, не пытаясь однако вырываться из объятий, хотя ощущается все вокруг ужасно неловко: некуда деть руки, не понятно, как повернуть голову. Никогда не было такой близости и она, своей мягкостью, дозволенностью, спокойствием — чрезмерно пугает. Словно бы Ягер, хуже чем тот служака: тот проник в мозг, захватив разум и опозорив Николая перед самим собой, а Клаус сейчас — ударяет в самую душу, этой противной, непривычной нежностью, пробуждает те самые опасные мысли о настоящем желании, о необходимости высказаться, о вечном страхе, о насилии, о травмах. Ивушкин хочет язвить, хочет сопротивляться, но Ягер не заходит дальше, не пользуется фальшивым согласием Николая, только перебирает пальцами его волосы, а губами жмется к небритым щекам, так смазливо, однако искренне, как будто в самом деле очень хочет помочь, узнать получше. — Ich möchte, dass du mich fickst. Ich habe darauf gewartet. Ich habe mich vorbereitet. — Ягер робко, нерешительно свободной рукой гладит Николая по щеке, как будто оценивает границы дозволенного, потому внимательно смотрит за реакцией Ивушкина, чтобы снова не спугнуть в самом деле, чтобы не сделать больно.
— Kolya, bitte. Ich werde dich nicht mit einem Finger berühren, ehrlich gesagt.
— Suka, dann erkläre, welcher... du warst so verächtlich... immer auf mich zugegriffen? Wenn du dich jetzt nicht fickst? Ich hörte alles. Jeder Ton. Jeder Ton. an der Front. Er sprach nur über sich und die Soldaten. Und ich? Ich bin dein Feind, verdammter Klaus, weißt du? — тело Николая начинает потряхивать, плечи дрожат, ноги подкашиваются. На глазах выступают первые соленые стыдные слезы. — Was zum Teufel, kein schlechtes Wort? Verstehst du, mein Gott, weißt du? Ich hatte Angst vor der Hölle, ich wurde vergewaltigt, ich wusste, dass sie eines Tages davon erfahren würden, eines Tages würden sie alleine spucken. Und hier bist du. Der Feind. Und du bist mit Verachtung bei mir. Ich hatte Angst. Ich dachte - weißt du. Ich dachte, du wolltest mich auch. Es ist nicht schwer für mich, das können wir. Ich habe keine Angst mehr vor irgendetwas. Ich habe Angst vor Gleichgültigkeit, deiner verdammten Gleichgültigkeit. Du bist meine Sucht, ich laufe dir von vorne nach, ich bin so verdammt, wie ich hören will, dass du mich hasst, ich will mich beruhigen, ich will verstehen, dass mein Sexualleben mich nicht auf eine Stufe mit dir bringt. — Николай медленно оседает на пол, на корточки, закрывает руками лицо, прерываясь на шумные всхлипы, вперемешку с грязными слезами, размазывающимися по горячим щекам. — Ich will, dass du fickst, ich bin pleite, süchtig, ich habe so lange niemanden gehabt. Ich will Scham, ich will mich selbst bestrafen, ich will mich selbst schlagen, meine Adern öffnen. Ich möchte, dass ich weiß, was zum Teufel ich bin. Ich möchte, dass du mich in der Öffentlichkeit senkst und meinen Capo in der Gruppe beendest. Beendet es. Schlage meinen Kopf gegen die Wand. Ich hasse mich selbst. Ich hasse ihn, der damit angefangen hat, Vergewaltiger. Ich hasse alle. Er hat mein Leben ruiniert, mich genommen, mich ruiniert, mich beschmutzt. Ich versuchte, mein Gesicht zu waschen, versuchte, es von meiner Haut abzuziehen, aber ich konnte es nicht, und Sex half nicht. Alkohol, Zigaretten, nichts, woran ich mich süchtig machen könnte. Ich möchte, dass es weh tut, dass es rauh wird, dass es zu Blut zerreißt, dass es meinen Magen quält, dass es mir den Mut und die Knochen herauszieht. Ich will nicht mehr so leben. Es ist widerlich von mir selbst. — Николай падает совсем на колени, сжимается весь в колючий клубок, закрывая голову руками, и трясется от беззвучных рыданий. — Und am wichtigsten ist, dass ich dich liebe, einen schmutzigen kleinen Kerl, ich kann jetzt nicht schweigen, weil ich betrunken bin. Also habe ich versucht, dich mit Beleidigungen unter Druck zu setzen, um aufzugeben, zu gehen, zu spucken, aber du bist verdammt geblieben. Ich versuchte, alles zu schließen, versuchte, meinen Mund zu schließen, ich war bereit, dich zu bedecken, was das Licht an war, nur um zu vermeiden, dass dieser beschämende Teil von mir enthüllt wurde. Aber du hast gewartet. Ich wartete lange, monotone, kühlblütige Wartezeiten. Ich habe gewartet, Schlampe. Ich liebe dich, Klaus. Deine Lippen, deine Augen und deine Hände. Ich habe es satt, Liebe zu haben, aber ich liebe sie. Das erste Treffen, das ich an dich gerichtet habe, und jetzt bin ich völlig versunken. — Наконец все, что так долго в больной голове копилось, удалось за один раз высказать. (а в конце еще и приластиться, чуть солгать, немного схитрить, выдать то, от чего Клаус растает, не устоит.) И кому? Врагу. Высказал все немцу. За его доброе слово, в надежде, что он наконец, маску свою от жалости почти сбросив, утолит желание, с ненавистью плюнет и уйдет, но все-таки покажет Николаю, что не с ним, не на одной стороне. Закончит мерзкие телячьи нежности и от отвращения ударит, но ударит, как должно врагу, а не поцелует.
— Kolya, Schatz. Bitte verzeihen Sie mir, es tut mir leid. — шепчет Ягер, нервно облизывая обветрившиеся губы несколько раз, обнажая ровные зубы, с щербинкой (между верхними-передними двумя). Клаус, не жалея нововыглаженных штанов, начищенных сапог, на которых точно появятся заломы, присаживается рядом с Николаем и гладит его ладонью по спине. — Es ist schrecklich, dass das wirklich passiert ist. Aber Sie haben nichts zu verantworten. Das ist eine Verletzung. Du verdienst immer noch eine menschliche Beziehung, Kolya. Sie verdienen es, selbst zu entscheiden, was Sie wollen und wen Sie wollen. Danach habe ich einfach nicht das Recht, dir etwas zu sagen, ich bringe dich zum Camp. Ich möchte nur, dass du weißt, dass es niemals in meinem Kopf war, dich zu trinken und Schaden anzurichten. Ich würde dich niemals wollen oder kontrollieren, versuchen, deine eigene zu erzwingen, zu markieren, etwas zu tun. Und ich wollte dir nie meine Verachtung zeigen. — Ивушкин пытаясь успокоиться, подползает к Ягеру ближе и цепляется руками за его шею, носом утыкаясь в плечо, вдыхая сладкий запах вишни. Клаус все так же крепко обнимает его, перебираясь пальцами в полюбившиеся волосы, в попытках успокоить. — Ich bin kein besonders emotionaler Mensch, es tut mir leid, ich hatte eine wirklich harte Zeit an der Front, ich war wirklich besorgt um meine Soldaten, also habe ich dir wahrscheinlich nichts gesagt. Aber ich wusste es nicht, ich wusste es wirklich nicht. Und ich würde auch nicht auf Wut spucken. Ich bin kein Nazi, Kolya. Ich möchte Menschen nicht nach Aussehen, Nationalität, irgendetwas anderem beurteilen. Du bist eine Person wie ich. Ich habe nichts, wofür ich dich hassen könnte. Wenn du die ganze Wahrheit wissen willst, bist du sehr wenig, weil ich dich kaum kenne, mit mir sympathisch, aber auf keinen Fall werde ich dich zwingen, irgendetwas zu tun. Meine Worte sind nur meine Worte und meine Gefühle. Und du musst mir jetzt nichts antworten, nichts tun. Denken Sie nur an das, was ich Ihnen gesagt habe.
— Ich bin also nicht angewidert von dir. — Николай, ощущая как от приятных слов по венам растекается тепло (наконец, дождался эмоций, не ненависти, но хоть любви, хоть чего-то! Презрение отступило, отпустило изрезанное когтистыми лапами сердце, теперь по-настоящему захотелось этого самого изнасилования по согласию), стирает с век слезы, касается дрожащими пальцами гладко выбритого подбородка Клауса, чуть опускает к себе его голову, и, прикрыв глаза, позволяет себе уже гораздо трепетнее, мягче прильнуть к его губам своими. Но Клаус вдруг отстраняется, сжимая пальцами до слабого треска бледную вискозную ткань на плечах Ивушкина.
— Ich mag dich, Kolya, aber ich bitte dich, das nicht zu tun. Du wirst morgen nüchtern sein, dann reden wir. Lass uns gehen. — Николай, вслед за Ягером, встает с колен, а Клаус внимательным резким взглядом оглядывает его пожелтевшее, помертвевшее лицо. — Siehst du verärgert aus. Fühlst du dich nicht wohl? — распереживавшись, подумав, что недомогание у Ивушкина из-за перепада артериального давления, спрашивает Клаус, затем снимает перчатку и прикладывает руку тыльной стороной кисти Николаю ко лбу. — Ich glaube, du hast Fieber.. — Ивушкину ответить нечего — голос просто слушаться отказывается, как и большая часть тела. Ягер слегка мнется, думая, что быть может его вмешательство сейчас не требуется, однако, видя, что Николаю не становится лучше, офицер мягко его обнимает, неощутимо касаясь губами лба. — Was ist passiert, Kolya? Habe ich dich verletzt? Habe ich etwas falsch gesagt oder habe ich etwas falsch gemacht?
— Du schiebst mich weg, obwohl ich schrecklich kaputt bin. Du sagst, du willst Gutes, aber du hast deinen Bauch getroffen. Du willst doch zu dir selbst, oder? Du willst mich doch doch, oder? — сипит каким-то хриплым, не своим голосом Ивушкин, цепляется пальцами за плечи Ягера, а щекой и носом касается его шеи над плотным воротником, под тонкой кожей которой заметно трепыхается венка. — Küss mich, wenn du mich jetzt nicht ablenkst, werde ich mit meinen Gedanken verrückt. Ich brauche dich, gerade jetzt. — Клаус стаскивает перчатку с руки и запихивает уже их обе в карман брюк, не заботясь об их сохранности, после чего, тяжело вздыхая, осторожно кладет ладони Николаю на щеки и подтягивает молодого человека к себе немного ближе.
— Kolya, es würde mir wirklich nichts ausmachen, aber ich habe nicht das Recht, dich zu berühren, weißt du? Ich will nicht, dass du mich mit allen gleichsetzt. Ich möchte, dass Sie sehen, wie es sein kann, sanft, angenehm, nach Belieben. — Ягер смешно приподнимает брови, не отнимая рук, не переставая ловить голубыми глазами — зеленые Николая. — Ich will dich nicht unter Druck setzen. — Ивушкин подается вперед, не желая дослушать Ягера, мажет губами по его подбородку, а после поднимается чуть выше, льнет к губам, немного сильнее сжимая ткань эссесовского кителя пальцами.
— Bitte. — Клаус чувствует, как от этой казалось бы сухой и простенькой просьбы, сказанной однако столь надрывистым, нуждающимся голосом, сердце подскакивает к глотке, а одна из рук сама собой спускается ниже, цепляясь за плечо и верхнюю часть спины Николая, наверняка с целью прижать его поближе. «Он спас меня от морфиновой зависимости, разве после того, о чем я узнал, после насилия, после ада в лагере, Коля не заслужил какого-то простого поцелуя от меня? Раз он так хочет.. И я.. Я постараюсь спасти. А если не поцелую. Как больно было мне без дозы. И ему, я вижу как ему больно. Разве могу я это допустить? Разве мне жалко?» Какие-то невидимые тормоза в голове срывает, второй рукой Ягер направляет голову Ивушкина под нужным углом, а после раскованно прикусив молодому человеку нижнюю губу и чуть ее оттянув, проталкивается языком в его рот, совсем не встречая сопротивления, даже фальшивого или надуманного. Звучит неуверенный, нетвердый, тихий звук, отдаленно напоминающий стон; тело напротив в горячих руках буквально плавится, поэтому Клаус перестает сжимать пальцами ткань пиджака Николая, старается скорее осторожно его поддержать, после чего заблаговременно отстраняется (не желая сделать лишнего, все-таки Николай еще пьян!), напоследок еще раз мягко чмокая окончательно проявившуюся ссадинку на губе.
— Du manipulierst auch, obwohl du sicher weißt, dass ich nicht vor dir stehen kann. Niederträchtig. — напыщенно дуется Ягер, щелкая пальцем Николаю по носу, таким нестандартным способом выводя его из пьяного транса.
— Ich wollte sichergehen. Nicht nur du.. aber das will ich wirklich. — немного помолчав, выдает Ивушкин, пряча горячие руки в карманы штанов, а после облизывает губы, как будто боится, что фантом прикосновения пропадет. — Und wenn du es wüsstest, könntest du fühlen, wie ich mich jetzt wirklich fühlen möchte. Diese Kontrolle ist für mich eine solche Neugierde. Ich freue mich sehr, selbst zu entscheiden, mich nicht anzupassen, auch wenn es ein wenig beängstigend ist.
— Keine Sorge. Es gibt überhaupt keinen Grund, sich zu beeilen. Schließlich kennen wir uns noch nicht genug. — Клаус поддерживающе подмигивает, не переставая приобнимать Николая за спину. — Und um genau zu sein, du kennst mich nicht genug. Wie auch immer, ich laufe nicht vor dir davon, du musst dir keine Sorgen machen, ich bin nicht die Art von Person, die Hoffnung gibt und sie dann ablehnt. Wenn mich etwas zu befriedigen beginnt, werde ich es euch wissen lassen, gemeinsam werden wir darüber nachdenken, wie wir damit umgehen können. Also habe ich alles für mich entschieden, es liegt an dir, zu entscheiden, und ich werde dich nicht überstürzen. — Клаус немного встряхивает Николая за плечи, видимо, чтобы акцентировать внимание молодого человека на этих важных словах. — Sie, Kolya, sollten sehr sorgfältig denken, denn ich kann und werde nichts anderes verlangen als Loyalität, aber ich weiß nicht, ob ich darüber sprechen sollte, denn ich bin sicher, dass Sie es tun werden, aber Sie werden viele Probleme haben, wenn Sie mit mir in Verbindung stehen, zumindest in Ihrer eigenen Umgebung. Versprich mir, dass du darüber nachdenken wirst, okay? — Ягер, все еще крепко держа Николая за плечи, чтобы не потерять с ним связь, чуть наклоняется, вглядываясь в его глаза, пытаясь найти в них отблески согласия и понимания.
— Ich verspreche es natürlich. Ягер похлопывает Николая по локтю и, отстранившись, снова весело улыбается, как будто пытается своим позитивом разрядить волнительную обстановку.
— Bis morgen, Kolya. «Надеюсь ты все это забудешь, иначе мне будет просто страшно неловко.» — последнюю фразу Клаус стойко замалчивает, напоследок с мгновение блестит своей улыбкой и, дождавшись похожих слов от Николая, уходит в сторону штаба. Ивушкин наконец выдыхает более спокойно, прижимая воротник рубашки к носу. Пахнет. Вишней и мятой пахнет. «Балдеж. Теперь наконец моя ломка вот-вот закончится, я наконец получил того, кто сможет вернуть меня в строй простым сексом. Осталось только уломать его. А уйти? Не уйдет. После такой сцены и деться ему некуда. Не позволит самолюбие. Останется со мной до самого конца. Поможет убежать, поможет выжить.»
○○○
«Наверное я никогда так сильно не хотел...просто снова его поцеловать, но теперь искренне, не из-за физической ломки, не из-за желания спасти свою жизнь. Поцеловать по любви..» Николай закрывает руками лицо, с ресниц капает несколько слезинок, щеки розовеют столь резко, что и не уследить, молодой человек прячет их за локтями, склоняя голову к коленям, зарываясь в сукно шаровар. «Я себе до сих пор не мог признаться в этом, но хотелось всегда. Даже в ту первую встречу. Очнулся от духоты, но сразу подумал, что хочу прикоснуться к его губам, заглянуть в глаза. Хоть и страшно было до жути. Хоть и убеждал себя, что он — враг. Фантомное презрение ранило не хуже ножа. Поэтому о нем все и говорил, пока не забрали меня солдаты пехоты. Как же так было можно..? Прав был Андрей Андреевич, в далеком сорок-четвертом на суде обвинивший меня в измене Родине. Я настоящий предатель, раз выбрал сердцем, а не умом.»
***
«..Николай сказал, что на первый раз после такого долгого перерыва ему хватит четырех стопок, после чего мы обнялись, видно оба перебрали, поэтому произошел всплеск чувств, переизбыток, мы обнялись. Я узнал страшное.. Мне жаль его, очень. Не знаю, как могу теперь помочь ему. Я постараюсь не давать никаких причин, подозревать себя, чтобы Коля не боялся меня. Постараюсь быть рядом, чтобы он в самом деле не наложил на себя руки.***
Николай пока крепко сжимая в руках листочки с обоих сторон, чтобы не выронить тетрадь, переводит взгляд на полюбившуюся кирпичную стену. Мысленный поток прекращаться вовсем не собирается, слишком глубоко потревожены оказались ранимые воспоминания: «В тот день мы говорили о многом, интересно, что данная запись столь лаконична. Видно, Клаус в самом деле не хотел, чтобы кто-либо еще знал о его чувствах. Мы говорили о собственничестве. Я объяснил, почему вчера меня так напугали его слова, но, казалось бы, парфюм его столь мне приглянулся, что я сам не заметил, как стал шутить и улыбаться, говоря о том, что пропахну его запахом весь. На тот момент объяснял я себе это необходимостью, я понимал: Клаус от меня этого ждал. И в самом деле, тогда, видимо, я был равнодушен к нему и мои слова являлись не более чем словами, но где-то в самом нутре аромат засел так, что теперь выходит на свет, дает знать о себе фантомной болью в груди. Однако тогда, этот самый план побега, ради которого тогда я так сильно рисковал и лгал, заставил меня на мгновение вступить на скользкий путь. Клаус был прав: его парфюм, пусть и не въелся в мою кожу, однако создал вокруг меня некий приятный шлейф, который я никак не мог получить в лагере, во время тренировок или от сокамерников. Мои друзья, мой экипаж, начали что-то подозревать.»
***
○○○
Николай кажется немного громковато заваливается в амбар, где спят члены его экипажа, потому что голову необоснованно ведет в разные стороны: аромат явно с ума сводит. Как темные чары. Мозг не соображает совсем, хочется просто утонуть в этих мягких вишнёвых нотках, во время вдохов становится так спокойно, словно горячая рука Клауса снова оказывается где-то на спине, а то и совсем непозволительно близко, на щеке, на шее, на.. Николай трясет головой. Нужно заканчивать. Нужно идти спать. Это все ломка, из-за нее такая возбужденная физиологическая реакция. Хочется секса, поэтому так выворачивает наизнанку от простых духов. Это нормально, скоро это пройдет.
— Камандзір, вы ў парадку? Хістаецеся як п'яны ў вусцілку. — недовольно толи бурчит, толи ворчит Степан Савельич, переворачиваясь на бок, чтобы лучше разглядеть Ивушкина, застывшего где-то в дверном проеме той комнаты, в которой расположился танк.
— Нормально. Приболел малость, видимо. — для создания нужного впечатления Николай даже покашливает. Пьян от алгоколя он был вчера, сегодня он пьян от Ягера.
— А што за прыкры пах вы на сабе прыцягнулі?! Брыдота! — кривит лицом Степан Савельич, приподнимая верхнюю губу в омерзительном оскале, отчего его усы чуть подпрыгивают. — Віскі нябось ў адзін рот усё вылакалі.
— Степан Савельич, не злись. Я сейчас от вас отдельно прилягу, поспим. У меня план есть, как нам отсюда свалить, завтра посвящу вас. — Николай, не желая с ходу нарываться на ненужный конфликт, пока говорит мягко, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. Кто бы мог подумать, как легко можно обвести штандартенфюрера СС вокруг пальца, поплакав, пообнимавшись и поцеловав его, по более от желания половой связи с ним, как с объектом, нежели от необходимости создать крепкую эмоциональную связь с ним, как с личностью.
— Дзесьці я такое ўжо нюхаў. Василенок принюхивается, щурится, даже привстает на локтях со своего одеяла, чуть обнажая верхнюю часть тела, запрятанную в майку и рубашку. Николай заметно дергается, сердце начинает колотиться в груди слишком быстро, слишком высоко. Кажется, сейчас от волнения просто стошнит. «Он не должен подумать не того, я не переживу позора, если узнают, каким образом я зарабатываю на благоволение и на побег..» — Ці не на фрыцы, які тут усё ошивается ў нашага танка? — в голосе мехвода сквозит неприкаянная, неупрятанная злоба.
— Не волнуйся, Степан Савелич. Ароматы в самом деле из его кабинета, немчура пролил на меня по неосторожности виски. Да только ты же не знаешь, как я его обрабатываю. Он даст нам сбежать, вот увидишь. Скоро-скоро окажемся с нашими фронтовыми товарищами, продолжим защищать Социалистическую Родину, перестанем гнить здесь, батрача на фашистов. Ты же не против, если я расскажу завтра вам всем об этом? — по возможности отстраненно, но все-таки спокойно улыбается Николай, надеясь, что более явные, конкретные объяснения подождут до завтрашнего утра.
— Командир, да вы золото! Никто из нас в вас не сомневался. Конечно, завтра все мы будем ждать от вас подробных объяснений. Парфюм, за сим, можно и потерпеть. — скалится частично беззубым ртом Волчок, проснувшийся от возни товарищей. «Если они узнают, что это был не виски? Клаус может проболтаться? Или я? Или увидят? А когда пойдут засосы? Его пальцы? Его вещи? Как бы только не заметили, как бы доверились мне спокойно и ни о чем не спрашивали бы.» Николай в ответ снова стеклянно улыбается, отвечает на отмашь и устраивается на своем одеяле подальше от всех, поближе к Ионову, который до сих пор не проронил ни слова. «Ну ничего, пока никто ни о чем лишнем не знает, а значит можно продолжать разработку плана. У меня должно быть явное алиби перед товарищами. Я не должен даже позволить им усомниться в своей верности Социалистическому Отечеству. Клаус — враг. Враг, и никто иной.» Николай, слабо улыбаясь, довольно быстро успокаивается, засыпая под убаюкивающий щебет птичек за приоткрытым окном.
«Все будет плохо, но не сегодня.»
○○○
***
Ивушкин качает головой, чуть прикусывая вспухшую губу. Трет пальцами теплый лоб. Бросает резкий взгляд в зеркало. «Конечно же, на этом мой внутренний конфликт не закончился. И хоть товарищи и Клаус существовали для меня словно в двух параллельных жизнях, не имея возможности встретиться и друг о друге узнать, совесть начинала медленно поедать меня, обвиняя в выборе неверного пути, пусть и во имя победы.» Николай Алексеевич медленно перелистывает страничку.
***
«20 января 1943 года. Заходил сегодня к Николаю, узнать как продвигается восстановление танка. Немного поговорили о том, о сем. Потом пришли его друзья с завтрака: не пойму, что он в них нашел? Хотя может только со мной они такие злые, что в целом может их оправдать. Ладно, не мое дело. В общем пришли они, мы друг на друга осклабились, после чего я ушел. Демьян их больше всего меня злит. Злость эта нерациональная, я понимаю, но не могу ничего сделать с этими чувствами. Тошно видеть, как он позволяет себе говорить с Николаем. И дело не столько в нарушении должностной иерархии, (этого Ивушкин старается недопускать), а именно в сквозящем сквозь гнусный тон презрении. Как будто Николай не отдельная от него личность и должен поступать так, как повелит толи партия, толи его нынешний, ограниченный экипажем, круг людей, в чьем числе и сам этот Демьян. Как будто он знает лучше, что Ивушкину нужно. В самом деле: не водится с убийцами и подонками — и на том спасибо. Мне кажется, если я еще хоть строчку ему посвящу, у меня просто не хватит цензурных слов на это все. Хотя я понимаю, что это в большей степени моя вина. Как им еще на меня реагировать? Я же не могу заявить о своей позиции относительно нынешнего режима открыто, понятное дело они боятся. Но все-таки, почему бы не довериться своему командиру? Просто сегодня я это все послушал, посмотрел на это и теперь думаю, а не могу ли я ошибаться. А если точнее: совершать чрезмерно эгоистичный поступок? Я вот хочу, чтобы Николай со мной взаимодействовал так сказать, однако я понимаю, что так будет с ним, но при этом не могу себя заставить от него просто отстать, потому что боюсь, что этим ему сделаю больно. Ему ведь этого так хочется.. А с другой стороны, разве не делаю я ему больно тем, что становлюсь причиной разора в их с товарищами отношениях? Я запутался. Совсем. Я всего лишь не хочу Николаю вредить. Лучше мне уйти или остаться? Как же поступить? Наверное поговорю с ним в скором будущем. Мне тоже предстоит важное решение.»***
«Лучше бы ты никогда не уходил, я бы любые косые взгляды выдержал, любые вопросы, отвращение, презрение. Только вместе с тобой. А без тебя как будто бы ничего стало не нужно.» Николай прикрывает тетрадь, затем смахивает с побелевших ресниц выступившие слезы. «Нужно немного передохнуть, я не справляюсь.» Ивушкин откладывает тетрадь в раскрытом виде на койку и тихонько выходит из комнаты по направлению к кухне. Хочется просто верить, что все спят и никто Николаю не помешает выпить его остаточную часть водки. Еще немного. Чтобы мозг снова отпустило от всех этих невзгод. Пока Ивушкин идет к кухне, он позволяет себе на несколько мгновений провалиться в вязкие воспоминания того дня.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!