За кадром

В этом городе лето держалось цепко. Ночью — душное, с липкими окнами и потрескавшимися трубами. Днём — слепящее, будто даже солнце хотело выжечь всё лишнее. Мисон уже перестала отслеживать дни. Мама готовила то же, что и в детстве, но теперь это не пахло уютом. А брат перестал спорить. Просто входил и выходил, без лишних слов. Как будто и он теперь стёрт — вместе с тем, какой она была до. Сегодня был очередной пустой день. С окна в её комнате открывался вид на старый магазин, где продавали мятые журналы и пирожки с капустой. Она уже час сидела у окна. В телефоне — пусто. Не от того, что никто не пишет. Просто — закрыла. Всё. Соцсети, уведомления, входящие. Как будто если отключить всё — отключится и это чувство. Звонок в дверь был внезапным. Слишком резким. Она не открывала сразу — ноги не слушались. Но когда всё-таки дошла до порога, то первым делом заметила: ботинки — пыльные, и рубашка будто с чужого плеча. — Привет, — сказал Сону, и это «привет» прозвучало так, будто он приехал из прошлого. Из той квартиры, где когда-то сидели вместе. Смеялись. — Ты чего?.. — Мисон не знала, что именно хотела спросить. — Как ты… нашёл? Он пожал плечами. — Это не было сложно. Он не стал заходить. Сел прямо у двери. На бетон. Молчал. Долго. Она присела рядом. И впервые за долгое время — не чувствовала, что обязана говорить. — Он заступился, — вдруг сказал Сону. — После того эфира. Интервью было коротким, но журналист вбросил. Намёками. Ты знаешь, как бывает. И он ответил. Спокойно. «Никто не имеет права делать выводы по одному моменту. Особенно если не знает, через что человек проходит». — И?.. — её голос сорвался. — И? Это вырезали. Оставили нейтральную фразу. Типа: «Пускай каждый сам делает выводы». Стерильно. Безопасно. Он замолчал. Потом достал из кармана флешку. — Это он записал. Для фанатов. Неофициально. После одной из ночных репетиций. Сказал, что отправит, если не выдержит. Но не отправил. Попросил меня стереть. Но я не стал. Она взяла флешку в руку. Пальцы дрожали. — Почему ты даёшь мне это? Сону посмотрел прямо, без защиты: — Потому что ты должна знать, что ты была не ошибка. Ты не была капризом или слабостью. Ты была для него человеком. И остаёшься им. Она опустила взгляд. — Он не пишет. Не звонит. — Он молчит, — сказал Сону. — Но в этом молчании больше чувств, чем в любых комментариях компании. Он встал. — Ты можешь не смотреть. Но если всё-таки решишь — сделай это одна. Не спеши. Когда дверь за ним закрылась, она не пошла в комнату. Просто осталась сидеть в коридоре. Вечер заползал в квартиру, как вода под дверью — медленно, но неостановимо. Флешка лежала в ладони. Маленькая. Смешная. Словно просто деталь. Но она будто горела. Спустя час — когда комната уже тонула в синем свете, а за окном начали включать уличные фонари — она встала. Зашла в старую комнату брата, где стоял ноут. Вставила флешку. Нажала. Видео началось с тишины. Он сидел на полу. В тёмной футболке, с мокрыми волосами. Камера слегка дёргалась. — Я не буду говорить официально. Это не заявление. Это просто… просто человек, который устал. Он смотрел прямо, как тогда, в ту камеру на эфире. Только теперь не было никого. Ни света. Ни ожиданий. — Я не хочу выбирать между правдой и тем, что правильно. Я не хочу жить по сценарию, где всё либо стерильно, либо спрятано. — Я… — он выдохнул. — Я не сделал ничего, потому что боялся, что разрушу всех. Но теперь чувствую, что разрушил себя. Он замолчал. В глазах — ни слёз, ни пафоса. Только усталость. — Я бы хотел быть просто парнем. Который влюбился в девушку. И не боится этого. Но, кажется, это не для нас. Камера дрогнула, и видео оборвалось. Она не заплакала сразу. Но спустя пару минут, прижав колени к груди, в той же самой комнате, где когда-то слушала музыку и строила планы, — она впервые за все недели заплакала не от хейта. Она плакала, потому что он чувствовал то же. И всё равно исчез.