Глава 3: «Кровавый ораторий»

Новый день расцвёл над городом, принеся с собой привычную суету и спокойствие, которые царили в стенах психиатрической лечебницы. Рацио, уже давно оставив позади ночные бдения и светские условности, погрузился в рабочие будни. Его кабинет, всегда безупречно организованный, с самого утра был завален отчётами и личными делами пациентов. Он двигался с присущей ему эффективностью, отдавая чёткие поручения персоналу. Медсёстрам мужчина напоминал о необходимости строгого соблюдения расписания приёма лекарств, санитарам – о поддержании чистоты и порядка в палатах. Каждый его жест, каждое слово были наполнены уверенностью и знанием. Веритас не просто управлял, он руководил, тонко чувствуя пульс собственного заведения. Затем доктор лично проходил по белоснежным коридорам, осматривая пациентов. Его взгляд, острый и внимательный, отмечал малейшие изменения в чужом самочувствие. Рацио мог провести несколько минут, беседуя с одним из больных, голос был спокоен, но в то же время проницателен. Он умел слушать, умел задавать вопросы, которые, казалось, проникали в самые глубины их сознания, выуживая крупицы информации, что могли быть важны для понимания состояния. Вернувшись в свой кабинет, мужчина снова погружался в работу с отчётами. Цифры, диагнозы, истории болезни – всё это складывалось в единую картину, которую он анализировал с холодной логикой. Веритас находил закономерности, что ускользали от других, видел скрытые связи и потенциальные риски. Его ум, острый и аналитический, был идеальным инструментом для управления этим сложным миром. Иногда, во время работы, взгляд психиатра останавливался на каких-то деталях. Например, на фотографии на столе или на странном артефакте, привезённом из какого-то давнего путешествия. Эти моменты служили короткими, едва заметными напоминаниями о другом его существовании – существовании, полном тёмных секретов, изысканных наслаждений и опасных игр. Но даже в такие моменты профессионализм мужчины оставался непоколебимым. Он был здесь, в лечебнице, и здесь был полностью погружён в свою роль. Кабинет Рацио был продолжением его самого – утончённым, функциональным, и при этом таящим в себе нечто неуловимое, что выдавало истинную природу хозяина. Стены, выкрашенные в глубокий, тёмно-синий цвет, создавали ощущение уединения и покоя, идеально подходящее для сосредоточенной деятельности. Тяжёлые, бархатные шторы отсекали внешний мир, позволяя свету лампы на столе освещать лишь рабочую зону. Но самым поразительным элементом интерьера являлись скульптуры. Они находились повсюду: на массивном дубовом столе, на полках, в нишах стен. Это были не фабричные изделия, а творения рук самого Веритаса. Вырезанные им лично, те излучали странную, завораживающую энергию. Одна из них, например, изображала изогнутую фигуру человека, сжимающего в руках невидимое, но ощутимое бремя. Другая – абстрактная композиция, напоминающая сплетение костей и жил. Все они были выполнены с невероятной точностью и художественным вкусом, но в них всегда присутствовала некая мрачная, интроспективная нота, которую понимал лишь он сам. Среди стопок отчётов и медицинских карточек, которые лежали на столе, время от времени можно было обнаружить нечто иное. Зарисовки. Небрежные, но глубоко осмыслëнные наброски. Некоторые были частью его рабочего процесса – схемы, диаграммы, иллюстрации к каким-то медицинским концепциям. Но иногда, среди них проглядывали и другие рисунки. Абстрактные узоры, напоминающие переплетённые линии, или контуры человеческих фигур, выполненные с такой экспрессией, что казалось, они вот-вот оживут. Другие воспринимали эти зарисовки как просто красивые “почеркушки”, результат художественного порыва. Иногда, когда кто-то из персонала позволял себе неосторожный комментарий о “необычных рисунках”, Рацио лишь слегка приподнимал бровь. Его раздражение было едва заметным, но оно существовало. Он знал, что эти зарисовки – не просто каракули. В них были зашифрованы мысли, идеи, а иногда и предчувствия. Они являлись частью его внутреннего мира, мира, который оставался для большинства загадкой. Но психиатр никогда не объяснял их, предпочитая, чтобы его творчество воспринимали так, как им угодно. Пусть думают, что это просто красивый почерк. Веритас, погружённый в анализ очередной медицинской карты, машинально взял со стола небольшую, мягкую тряпочку. Он бережно протёр свои очки, которые носил не столько из-за слабого зрения, сколько для того, чтобы снизить нагрузку на глаза от многочасовой работы с документами и экраном компьютера. Это было одно из его “усовершенствований”, направленных на поддержание максимальной работоспособности. Время неумолимо текло к обеду. За окном кабинета солнце начало потихоньку клониться к западу, бросая длинные тени. Он уже подумывал о том, чтобы сделать короткий перерыв, когда дверь после короткого, неуверенного стука, отворилась. На пороге стояла одна из его подчинённых, молодая женщина по имени Элеонора. Она выглядела встревоженной, зелёные глаза нервно бегали, а руки испуганно прижимали к груди кипу отчётов о некоторых пациентах. — Господин заведующий, – начала она, её голос дрожал, — Прошу прощения за вторжение… но… к вам пришёл мистер Воскресенье. Элеонора запнулась, словно не зная, как продолжить. — Он… он говорит, что у него назначена встреча с вами. С заведующим. В её глазах читалось недоумение и лёгкий испуг. Визит столь влиятельной личности, да ещё и без предварительного уведомления, явно выбивал ту из колеи. Веритас, выслушав женщину, лишь медленно опустил отчёт, который держал в руках. На его лице не было ни тени удивления, лишь спокойная, но проницательная оценка ситуации. Он знал, что Воскресенье не из тех, кто привык ждать. И, судя по выражению лица медсестры, визит пастора был далеко не праздным. — Благодарю, Элеонора, – произнёс он ровным голосом, — Прошу вас, проводите господина Воскресенье в мой кабинет. У меня как раз закончилась небольшая… инспекция. Он подождёт меня здесь. Пожалуйста, предложите ему что-нибудь выпить. Чай, или, быть может, воды. Психиатр кивнул, наблюдая, как женщина, с облегчением, но всё ещё с некоторой нервозностью, поспешила выполнить его поручение. Как только дверь за ней закрылась, Рацио остался один. Он не стал сразу же спешить к своему гостю. Наоборот, доктор неторопливо принялся приводить свой стол в порядок. Его движения были плавными и методичными. Он аккуратно собрал пачку отчётов, касающихся личных дел пациентов, которые мужчина только что просматривал, и сложил их в отдельную папку, явно пометив её для дальнейшей работы. Затем Веритас принялся разбирать проверенные документы, распределяя их по папкам с чёткими надписями: «Архив», «В обработку», «Требует подписи». Каждое его действие было отточено и осмысленно. Он не суетился, не проявлял спешки. Наоборот, тот как будто наслаждался процессом, превращая, казалось бы, рутинный ритуал в своего рода медитацию. Этот момент уединения, когда психиатр мог контролировать свою среду, был для него важен. Он убирал всё лишнее, всё, что могло бы отвлечь их от предстоящего “разговора”. Каждый предмет на столе занимал своё место, подчиняясь его воле. И пока Воскресенье ждал в приёмной, Рацио тщательно готовил сцену для того, что должно было произойти. Завершив свою неспешную, но тщательную уборку, мужчина откинулся на спинку кресла. Кабинет теперь сиял чистотой и порядком, каждая вещь на своём месте. Он поднялся, поправил пиджак и, подойдя к двери, приоткрыл её. — Воскресенье, – произнёс он, голос был ровным и спокойным, но в нём звучала едва уловимая нотка власти, — Вы можете пройти. Я готов уделить вам время. Психиатр подождал, пока пастор, который, очевидно, ждал совсем рядом, войдёт в кабинет. Как только гость переступил порог, Веритас вновь вернулся к своему креслу, элегантно опускаясь в него. Он указал рукой на стул, стоявший напротив его стола. — Присаживайтесь, пожалуйста, – предложил он, его взгляд был прикован к Воскресенью, — Я рад, что вы нашли время посетить меня. Надеюсь, вам не пришлось долго ждать. Мужчина сидел, слегка наклонившись вперёд, руки лежали на подлокотниках кресла. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось напряжённое ожидание. Он был готов слушать. И, конечно, готов к тому, чтобы начать свою игру.

══════════════════

Рацио, с присущей ему непринуждённой грацией, расположился в уютном кресле Жуань Мэй. Воздух в чужой квартире был наполнен ароматом свежезаваренного чая и тонким, сладким запахом печенья – нового приобретения хозяйки, которым она с нетерпением хотела угостить своего давнего друга. Женщина, опытный психиатр и ценный консультант ФБР, была одной из немногих, кого тот искренне ценил. Их отношения строились на взаимном уважении, понимании тонких материй человеческой психологии и, пожалуй, на некотором уровне опасности. — Превосходно, Жуань Мэй, – произнёс мужчина, пробуя очередной кусочек печенья. Его голос звучал мягко, но в нём была та самая тонкая ирония, которая так раздражала одних и завораживала других, — Это печенье… оно имеет весьма необычную текстуру. Не слишком сладкое, с лёгкой ноткой чего-то… землистого. Вы правы, оно стоило того, чтобы ждать. Психиатр сделал глоток чая, а взгляд скользнул по лицу хозяйки дома, улавливая каждую едва заметную эмоцию. Веритас знал, что она, как и он, умеет читать между строк. — Я тут, знаешь ли, наткнулся на одну любопытную новость в сети, – начал он, играя с чашкой в руках, — Что-то о… неприятном инциденте. Убийство некой Март. Вы, как я понимаю, могли бы быть в курсе таких… деталей. Веритас нарочито сделал паузу, ожидая её реакции. Его интерес к этому делу был довольно искренним, но причина выяснения – весьма абсурдна. Он не нуждался в лишних сантиментах или морализаторстве. Ему нужна была трезвая оценка, полученная из надёжного источника, без прикрас и искажений. — Я слышал, что ваше агентство занимается такими вещами. И, честно говоря, мне стало… любопытно. Как профессионалу, разумеется. Всегда интересно наблюдать за тем, как работают мои, пускай и бывшие, коллеги, даже если их область деятельности куда более... бесцеремонна, чем моя. Рацио улыбнулся, подчёркивая свою кажущуюся невинность. Его цель была проста – выудить из Жуань Мэй хоть какую-то информацию об убийстве, не вызывая при этом подозрений. Он знал, что она умна и не стала бы раскрывать секреты просто так. Женщина, поставив свою чашку на блюдце с лёгким стуком, посмотрела на мужчину. В чужих глазах мелькнул тот же огонёк понимания, который он так ценил. Она осознавала, что за его нарочитой непринуждëнностью и интересом к “землистому” вкусу печенья кроется куда более глубокий мотив, но вот в каком ключе? — Ты всегда умел находить самую интересную информацию, Веритас, – ответила она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь, — И да, я в курсе дела Март. Жуань Мэй сделала небольшую паузу, словно подбирая слова. — ФБР действительно занимается им. И, должна признать, ситуация не из простых. Многое остаётся неясным. Рацио слегка наклонил голову, его интерес, как казалось той, возрос. — Насколько я понимаю, – продолжил давление он, — жертва была найдена… не в самом лучшем состоянии? Что-то про отсутствие органов? Я читал об подобных случаях на интернет-форумах, которые вспыхнули как раз из-за данной новости. Примечательно было, что подобные инциденты уже случались ранее. Не знаю, насколько им можно доверять, конечно. Но иногда там попадаются и любопытные крупицы. Психиатр сделал ещё один глоток чая, позволяя хозяйке дома рассмотреть себя – действительно ли тот просто любопытный обыватель, или же он знает больше, чем говорит. Его взгляд был спокойным, но проницательным, словно прощупывая почву, прежде чем сделать следующий ход. Жуань Мэй, выслушав Веритаса, кивнула. Она оценила чужую тактичность, умение задавать вопросы, не выглядя при этом дотошным или подозрительным. Это была их особенность – они оба были хищниками, но каждый охотился по-своему. — Да, Рацио. Ты прав. Состояние жертвы… оно вызвало множество вопросов. Особенно те, что касались органов. Обнаруженные повреждения были… необычными. Не соответствовали ожидаемым травмам, которые можно получить при насильственной смерти, - она сделала глоток чая, взгляд стал более сосредоточенным, — Это навело нас на мысль, что преступник мог использовать какое-то… специфическое средство, но пока что нет точного ответа от отдела Химеко. Женщина замолчала на мгновение, затем продолжила. — Что касается мотива… Пока у нас есть несколько версий. Одна из них – месть. У Март были… скажем так, не самые лучшие отношения с некоторыми людьми. Кто-то, кто мог испытывать к ней глубокую ненависть. Она посмотрела на Рацио. — Но есть и другая версия. Возможно, это было что-то… более случайное. Или, что ещё хуже, показательное. Что-то, что преступник хотел продемонстрировать. — Показательное? – Веритас слегка приподнял бровь, его глаза заблестели. Женщина явно была близка к разгадке, во всяком случае, мотива, — Это звучит… интригующе. То есть, это не личная вендетта, а скорее… акт искусства, если можно так выразиться? Или послание? Он снова сделал глоток чая, теперь уже с явным оттенком предвкушения. — Мне всегда было интересно, как люди выражают свои самые тёмные желания. И когда это выходит за рамки обыденного… это становится куда более… очаровательным. Жуань Мэй кивнула, понимая, куда клонит Рацио. — Именно. Преступник, похоже, не просто думал избавиться от жертвы. Он хотел, чтобы об этом узнали. Возможно, хотел, чтобы его творение было замечено. Она посмотрела на него и в её глазах читался вопрос, который та не решалась задать прямо. — Ты ведь не слышал ничего подобного, Веритас? В твоих… кругах? О людях, которые экспериментируют с такими вещами? Психиатр медленно поставил чашку. — Мои круги, как ты знаешь, весьма разнообразны, дорогая Жуань Мэй. И да, иногда до меня доходят слухи. Слухи о тех, кто обладает… особыми знаниями. О тех, кто ищет новые способы познания мира. И, конечно, о тех, кто не брезгует… необычными ингредиентами. Мужчина встретился с ней взглядом и в его взоре мелькнула та самая тёмная искра, которую она знала, но никогда не могла до конца расшифровать. — Но чтобы говорить о чём-то конкретном… мне нужны более… весомые детали. Возможно, ты могла бы поделиться некоторыми из тех, что вы нашли? Жуань Мэй, услышав последний вопрос Рацио, почувствовала, как её внутренний компас качнулся. Да, он был ценным консультантом в прошлом, его острый ум и глубокое понимание человеческой психологии неоднократно помогали ФБР в раскрытии сложных дел. Но это было прошлое. А сейчас… Сейчас мужчина был здесь, в её квартире, и пытался выведать информацию, которая пока была строго конфиденциальной. Она улыбнулась, вежливо, но твёрдо. — Рацио, ты же знаешь, что я ценю твою помощь. И ценю нашу дружбу. Но то, что касается текущих расследований… информация крайне чувствительная. Ты понимаешь, я не могу просто так раскрывать детали, даже тебе. Есть протоколы, есть правила. Жуань Мэй сделала паузу, поправляя салфетку на коленях. — Мы работаем над этим делом. ФБР прилагает максимум усилий. Но пока у нас нет полной картины, делиться ею было бы… непрофессионально. И, я думаю, ты как человек, который ценит точность и достоверность, поймёшь это. Женщина взглянула на него, в её глазах читалось сожаление, но не колебание. — Я обещаю, как только появятся новые, существенные детали, и я буду иметь право ими делиться, ты узнаешь одним из первых. Но сейчас… пока я могу лишь сказать, что мы движемся в верном направлении. И надеемся найти ответы. Рацио, услышав отказ, не выказал никакого разочарования. Его лицо осталось невозмутимым, лишь в глубине глаз промелькнула тень лёгкого, едва заметного раздражения, которое мужчина тут же погасил. Он понимал. Он всегда понимал, когда ему говорили «нет». И также знал, как обойти эти «нет», когда это было действительно необходимо. — Конечно, Жуань Мэй, – произнёс психиатр, его голос был спокоен, как всегда, — Я понимаю. Протоколы, правила… это всё очень важно. Я ценю твою честность. И твою приверженность делу. Доктор сделал ещё один глоток чая, а взгляд скользнул по окну, по вечернему городу, который медленно погружался в сумерки. — Просто… любопытство. Не более. Мне всегда было интересно наблюдать за такими… сложными явлениями. Но если сейчас не время, то значит, не время. В этот момент тишину нарушил резкий, пронзительный звонок. Телефон на столе Жуань Мэй завибрировал, прерывая любезную беседу. Веритас, слегка приподняв бровь, протянул руку к аппарату. В голове промелькнула мысль – вот оно. Случайность, которая всегда работает в его пользу. — Добрый вечер? – сказал Рацио, его голос стал чуть более резким, стандартным для каждого, кто звонил с незнакомого номера, — Вы звоните по рабочему вопросу? Пожалуйста, для связи с заведующим, вам необходимо заранее записаться через регистратуру. Это номер моей личной приёмной, и я не всегда могу ответить на звонки, не входящие в список контактов. Он слушал ответ, лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень… да, это было удивление. Удивление, которое психиатр хотел продемонстрировать. Ему было приятно, что его творение было найдено так быстро. И тот факт, что Воскресенье, этот самодовольный глупец, стал одной из жертв, лишь добавлял удовлетворения. Но сейчас, перед Жуань Мэй, мужчина должен был сыграть роль. — Леди Яшма? – переспросил Веритас, его тон теперь приобрёл нотку деловой сосредоточенности, как будто он уже переключился на решение рабочей проблемы, — Это вы? Что-то случилось? На фоне, из трубки, доносился приглушённый шум. Раздался тихий, но отчётливый всхлип, а затем два знакомых голоса – один взволнованный, другой пытающийся успокоить – старались заглушить женский плач. — В вашем кабинете был обнаружен труп, – произнесла Яшма, её голос звучал напряжённо, но твёрдо, — Тело, которое, вроде бы, должно было принадлежать… пастору Воскресенью. Рацио замер. Он изобразил шок, широко распахнув глаза и откинувшись на спинку кресла. Рука, державшая телефон, слегка дрогнула. Мужчина сделал вид, будто его поразила эта новость, хотя в глубине души тот чувствовал лишь холодное удовлетворение. План психиатра сработал. Он присутствовал здесь, с Жуань Мэй, имея безупречное алиби, в то время как гадкий замысел был успешно реализован. — Воскресенье? – повторил он, его голос дрогнул от нарочитого потрясения, — Но… как? Мы только пару часов назад говорили с ним о внедрение его веры, как одного из способов лечения. Он должен был давно быть у себя дома. Веритас сделал паузу, театрально прикрыв рот рукой. — Боже мой… Что же там произошло? В его глазах, которые он направил на Жуань Мэй, читались неподдельное, как ей казалось, смятение и ужас. Психиатр играл свою роль безупречно, убедительно. А в голове уже роились новые мысли – о том, как использовать эту ситуацию в своих целях, и о том, как избавиться от всех следов.

══════════════════

В кабинете Рацио, который всего несколько часов назад источал ауру спокойствия и профессионализма, теперь царила атмосфера абсолютного ужаса. Нечто, что когда-то было Воскресеньем, сидело на коленях, неестественно изогнувшись, словно древний, искажённый ритуальный объект. Его руки были стянуты сзади, сковывая любые попытки к движению. Но самое ужасное было не в позе, а в том, что осталось от тела. Кожи практически не было. Она была сдëрта, аккуратно, методично, словно с дорогой ткани, и использована для создания чего-то чудовищного. Некогда гладкая поверхность кожи превратилась в материал для пошива огромных, жутких крыльев, которые торчали из спины, словно уродливые, обезображенные придатки. Их форма была неправильной, а из-под грубых швов сочилась засохшая, бурая жидкость, добавляя отвратительный блеск. Труп находился в молитвенной позе, склонившись перед одной из статуй Веритаса – той самой, которую он высек давным-давно, изображавшей искажённое, страдающее человеческое тело. Кто-то, явно с извращённым чувством эстетики, переместил эту скульптуру в самый центр комнаты. Теперь она возвышалась над остатками Воскресенья, словно немой свидетель и вершитель этого кошмара. Картина была видна со всех ракурсов, невозможно было отвести взгляд от этого зрелища. Стены кабинета, некогда синие и успокаивающие, теперь казались очевидцами чего-то невообразимого. На полу, у ног статуи, растеклась тёмная лужа, смешивающая в себе кровь и другие, неизвестные субстанции. От трупа исходил тошнотворный, сладковатый запах разложения, смешанный с металлическим привкусом запекшейся крови и чем-то ещё… чем-то, напоминающим разлагающуюся плоть, но с оттенком химической стерильности. На некогда аккуратно разложенных отчётах и папках появились тёмные пятна. Одно из “крыльев” трупа, косое и неестественно вывернутое, почти касалось края рабочего стола, оставляя на нём влажный, тёмный след. Глазницы покойника были пусты, но казалось, что даже в этом небытие сохранился отголосок ужаса, который он испытал перед смертью. А где-то там, между грубыми стежками кожи, проглядывали обнажённые, искорëженные кости, местами покрытые запекшейся кровью. Это было не просто убийство. Это было извращённое, жестокое искусство, выполненное с пугающей точностью. Открытая челюсть трупа застыла в беззвучном крике, обнажая почерневшие от крови зубы. На некогда аккуратной одежде пастора, где она ещё сохранилась, виднелись следы борьбы, разорванные лоскуты ткани, пропитавшиеся гнилостным ароматом. Кожа, оставшаяся на предплечьях и кистях, обвисла, словно старые перчатки, открывая взгляду сухожилия и пульсирующие вены. Одно из крыльев, состоящее из стянутых лоскутов, испачканных чем-то, напоминающим человеческую кровь, но с чужеродным, зеленоватым оттенком, слегка шевелилось под напором проникающего из окна слабого воздуха. Этот блеклый ветерок, казалось, лишь усиливал ощущение потусторонности происходящего, придавая мёртвым останкам призрачную подвижность. Вокруг трупа, на полу, были разбросаны мелкие, острые осколки. Не то от разбитого стекла, не то от какого-то другого, неизвестного предмета. Они блестели в тусклом свете, добавляя к общей картине хаос и насилие. На одной из стен, прямо напротив статуи, виднелся след, словно от удара, как будто кто-то пытался оттолкнуться от неё в последний момент, перед тем как быть поверженным. Само рабочее помещение, некогда символ порядка и контроля, теперь было изуродовано. Скомканные бумаги, разбросанные по полу, были пропитаны теми же ужасными запахами, что и всё остальное. Аромат смерти, смешанный с чем-то едким, как от химических реагентов, и сладковатой гнилью, создавал невыносимую атмосферу. Даже статуя, которую кто-то переместил в центр, казалась теперь не просто произведением искусства, а молчаливым, жутковатым участником этой кровавой сцены. Её каменное лицо, всегда выражавшее страдание, сейчас представлялось насмешливым, наблюдающим за финалом ужасной драмы. В кабинете Рацио, теперь уже без его присутствия, царила напряжённая, мрачная атмосфера. Место преступления было оцеплено жёлтой лентой ФБР, яркой полосой, отделявшей реальность от кошмара. Всех ночных сотрудников, не задействованных в расследовании, уже отправили по домам, оставив лишь нескольких охранников, чья задача сводилась к наблюдению за особо буйными пациентами, истерика которых могла бы помешать работе следователей. Яшма, с сосредоточенным выражением лица, аккуратно обходила труп. Её движения были точны и расчётливы. Она внимательно осматривала каждую деталь, каждый след, который мог бы оказаться подсказкой. Словно следуя какому-то внутреннему коду, женщина ставила маленькие таблички с цифрами рядом с обнаруженными деталями – пятном на полу, подозрительным швом на крыле, странным изгибом кости. Даже в хаосе крови и грязи, та видела в этих цифрах некую упорядоченность, ключ к разгадке. Ахерон, выйдя из зоны, где она утешала рыдающую Зарянку – единственного, кто, казалось, искренне переживал потерю брата, – начала методично делать снимки. Её движения были быстрыми и точными, как у опытного фотографа. Она снимала всё: общие планы, крупные планы, детали. Затем, с характерной для неё невозмутимостью, начала осматривать получившиеся снимки на предмет любых, даже самых незначительных, подсказок. Истерика коллеги, хоть и была неприятной, имела свою пользу – теперь не нужно было тратить драгоценное время на опознание трупа. Герта, немного приведя Зарянку в порядок, мягко предложила ей отсидеться где-нибудь в укромном месте, подальше от всего этого ужаса. Оставив напарницу под присмотром одного из охранников, женщина, с не меньшей сосредоточенностью, принялась за работу. Помимо судмедэкспертизы, она занималась сбором улик, делая первые тесты. Используя специальные инструменты, та методично собирала отпечатки пальцев, образцы ДНК, любые микроскопические следы, которые могли принадлежать кому-то, кроме жертвы. Её внимание было сконцентрировано на местах, отмеченных цифрами Яшмы, но взгляд также блуждал, улавливая те детали, которые могли ускользнуть от других. Каждый из них, в своей манере, погрузился в работу. В кабинете, пропитанном запахом смерти и отчаяния, царила атмосфера напряжённой тишины, нарушаемой лишь щелчками камеры Ахерон, шелестом бумаги и тихими командами Герты. Расследование началось. И, несмотря на весь кошмар, присутствовал некий профессиональный холод, который позволял им действовать, несмотря на увиденное. Веритас, вопреки своей нарочитой потрясенности в телефонном разговоре, вошёл в кабинет совершенно другим человеком. Улица, недавняя встреча с Жуань Мэй, её вежливый отказ – всё это осталось за порогом. Сейчас мужчина был не просто коллегой или знакомым; он был доктором Рацио, вернувшимся на место преступления, которое, по иронии судьбы, оказалось его собственным рабочим пространством. Он шёл за Жуань Мэй, которая первой прошла под оцепляющей лентой. Тот же, не спеша, пересёк черту, словно переступал порог оперного театра перед началом третьего акта. Его взгляд не метался. Он был сфокусирован, словно линза, нацеленная на центральную композицию. Психиатр не издал ни звука, не выказал ни малейшего признака отвращения. Вместо этого, его лицо приобрело то самое выражение, которое ФБР знало по старым отчётам, когда тои консультировал их по делам, связанным с изощрёнными убийцами – выражение глубочайшего, интеллектуального интереса. Доктор остановился в паре шагов от центрального экспоната. Губы слегка изогнулись в улыбке, которая была больше похожа на одобряющий кивок знатока. — Ah, magnifique, – прошептал он, скорее для себя, но достаточно громко, чтобы Жуань Мэй его услышала. Голос был низким, мелодичным, лишённым всякого осуждения, — Какой… экспрессивный выбор композиции. Мужчина медленно обошёл статую, окидывая взглядом изуродованное тело Воскресенья. Он не смотрел на кровь, Веритас созерцал форму. — Снятие кожи, – продолжал Рацио, с лёгким придыханием, словно наслаждаясь дегустацией редкого вина, — Использование её для создания этих… артистических крыльев. Это требует не только жестокости, но и глубокого понимания анатомии и текстуры. Воскресенье, должно быть, был… весьма упрям. Чтобы добиться такой чёткости в работе со спиной, требуется исключительная обездвиженность. Он кивнул в сторону своего стола, где лежали уже не его отчёты, а инструменты следователей. — Обратите внимание, Жуань Мэй, на эти швы. Они выполнены с поразительной аккуратностью. Это не работа животного, это работа хирурга с извращённым, но, несомненно, талантливым видением. Он не просто хотел убить его; он хотел преобразить. Веритас обернулся к Яшме, которая расставляла таблички. Психиатр посмотрел на неё, будто видел впервые, и его взгляд стал чуть более пронзительным, хотя он сохранял любезный тон. — Яшма, дорогая. Вы обнаружили что-нибудь, что указывает на материал, использованный для фиксации этих… декораций? Я бы посоветовал уделить внимание месту крепления крыльев к позвоночнику. Там, вероятно, остались следы необычного клеящего вещества или тонкой проволоки. И, конечно, эти молящиеся руки… кто-то хотел, чтобы это выглядело как акт высшего покаяния, не так ли? Какая ирония. Он перевёл взгляд на Герту, занятую сбором улик. — Герта, не забудьте про слизистые. Человек, который совершает подобное, часто вводит жертве что-то, чтобы усилить ощущения или обеспечить тотальное подчинение. Ищите следы анестезии или… более изощрённых стимуляторов. Веритас не просто осматривал место преступления – он анализировал, как шедевр, который был выставлен на его личное обозрение. Для него это было подтверждение того, что в мире есть ещё люди, способные к истинному, чистому творчеству, даже если это созидание пропитано насилием. Яшма, услышав слова мужчины, подняла на него взгляд, в котором смешались профессиональное любопытство и тень подозрения. Она знала его репутацию, знала о чужих нестандартных методах и тёмных увлечениях. — Доктор Рацио, – начала она, голос был спокоен, но в нём звучала сталь, — Экспертиза приблизительно датирует время смерти от трёх до пяти часов назад. У вас была возможность… ознакомиться с содержимым вашего кабинета в этот промежуток времени. Её слова повисли в воздухе. Взгляд Яшмы был прямым, вопрошающим. Она не обвиняла, но задавала вопрос, который витал между ними, вопрос, который мог бы разрушить хрупкое доверие. Психиатр, услышав это, лишь слегка склонил голову, словно принимая вызов. Он уже открывал рот, чтобы парировать, чтобы, как всегда, с изящной иронией вывести себя из-под удара, когда… — Он был со мной! – внезапно, почти криком, вырвалось из Жуань Мэй. Она стояла в стороне, пытаясь сохранять спокойствие, но напряжение момента, увиденное ею, и подозрение, направленное на Веритаса, не дали той больше сдерживаться, — После обеда! Он приехал ко мне! Мы пили чай! Яшма, услышав слова коллеги, обернулась к ней. Её взгляд стал более пристальным, оценивающим. Теперь она имела дело не только с местом преступления, но и с алиби, которое нужно было проверить. Жуань Мэй, сама того не осознавая, внесла новую, весьма пикантную ноту в эту уже и так мрачную симфонию. Рацио, осознав, что женщина вмешалась в его игру, слегка опешил. Он был готов к чему угодно, но не к такому прямолинейному заявлению. Психиатр слегка приподнял брови, изображая лёгкое недоумение. — Дорогая Жуань Мэй, – произнёс он, обращаясь к ней с подчёркнутой учтивостью, — Я, конечно, рад, что наше времяпровождение было настолько запоминающимся, что вы решили предоставить мне столь надёжное алиби. Но, думаю, не стоит так спешить с выводами. Как говорится, le diable se cache dans les détails. Доктор повернулся к Яшме, его тон снова стал деловым, как будто произошедшее было лишь незначительной деталью, не заслуживающей особого внимания. — Я действительно был с госпожой Жуань Мэй после обеда, – подтвердил он, делая небольшую паузу, чтобы подчеркнуть свою правдивость, — Мы обсуждали печенье, как вы слышали. И пили чай. Но, думаю, было бы правильно, если бы вы связались с моей секретаршей, чтобы уточнить детали. Ведь никто не может отрицать, что время от времени я оставлял свои обязанности. Даже когда меня никто не ждал. Он слегка склонил голову, словно намекая на то, что у него, как у любого человека, могли быть свои дела, не связанные с преступлением. Веритас вновь посмотрел на труп, его взор скользнул по крыльям, по тщательно вырезанным швам. — В любом случае, господа, – продолжил Рацио, его тон стал снова оценивающим, как будто он вернулся к роли стороннего наблюдателя, — Пока вы будете изучать алиби и другие мелкие детали, я бы хотел вернуться к оценке… произведения. Было бы интересно узнать, какие инструменты использовались для этого, и кто обладает подобными навыками. Он шагнул вперёд, игнорируя протесты Герты, которая пыталась остановить мужчину. Взгляд снова сфокусировался на трупе, его руки, казалось, тянулись к нему, словно к полотну гениального художника. — Обратите внимание на детали, коллеги, – заключил психиатр, — Всегда именно они скрывают истину. Его поведение, его слова, его презрительное отношение к подозрению, и, в то же время, его неподдельный интерес к происходящему, создавали напряжённую атмосферу. Он прекрасно понимал, что недоверие никуда не денется. Яшма уже отдала распоряжение одному из агентов проверить камеры наблюдения у клиники, а также записи с пропускной системы. Но пока доктор был в этой комнате, он собирался получить максимум удовольствия от увиденного. И, возможно, раскрыть ещё несколько секретов.