Глава 4: «Цена правды»

Авантюрин, нервный, как заведëнная пружина, восседал на стуле в своём кабинете, что вот-вот должен был взорваться от сдерживаемого им напряжения. Пальцы, импульсивно выстукивающие дробь карандашом по краю стола, создавали настойчивый, раздражающий ритм, нарушающий тишину, которой, казалось, боялся сам воздух. Поверхность рабочего места была покрыта хаотичным нагромождением листов, исписанных его характерным, стремительным почерком, – свидетельство нескончаемого потока деятельности, где цифры, графики и проекты сплетались в некую сложную, но, безусловно, ему подвластную паутину. Рядом с этими бумажными городками, на полированной поверхности стола, стоял включённый ноутбук. Яркий свет экрана освещал лицо, выхватывая из полумрака нервные тени. На мониторе красовался сайт журналиста под интригующим псевдонимом “Эхо”, а в фокусе внимания парня находилась недавняя, недельная новость. Новость, которая, казалось, была выдернута из его самого тревожного кошмара. Речь шла о новом убийстве, совершённом в кабинете известного мозгоправа и владельца одной из самых знаменитых, именуемых “лучшей”, психиатрических лечебниц – Веритаса Рацио. Авантюрин вновь и вновь перечитывал эту статью, словно пытаясь найти в ней скрытый смысл, подтверждение своим самым тёмным подозрениям. Жёлтая пресса, с её откровенно сенсационным заголовком и смакующими подробностями, казалась ему одновременно отвратительной и до ужаса правдоподобной. Каждое слово, каждая строчка проникали в его сознание, будто яд, медленно отравляя чуждое спокойствие. Внезапно, карандаш, будто вырвавшись из-под контроля, с глухим стуком упал на стол. Этот звук, столь незначительный, словно стал последней каплей. Авантюрин, в приступе сдерживаемой ярости, вжался ногтями в гладкую, лакированную поверхность стола, оставляя на ней едва заметные вмятины. Его взгляд, до этого прикованный к зловещим строкам статьи, теперь медленно опустился вниз. Прямо перед ним, на столе, лежал телефон. Экран был включён, высвечивая переписку с Топаз. Каждое сообщение, каждое слово, которое он с ней разделял, казалось теперь насмешкой над его текущим состоянием. Парень ждал. Ждал ответа от неё, словно от той зависела вся дальнейшая судьба топ-менеджера, словно только девушка могла развеять тот туман сомнений и страха, который сгущался вокруг него. Ему нужно было объяснение...

══════════════════

Авантюрин:

Ну что, родная, ты составила список желаний для Санты? Или уже перешла на режим “хочу только денег и поменьше совещаний”?

[11:45 AM] (11:45 утра)

Капитан Позитив: Ха! Про совещания – это в точку! Я бы продала душу за тихий Рождественский ужин без звонков от начальства. Слушай, а ты не планируешь брать отпуск на летние каникулы? Мы с тобой давно не отдыхали вместе! Как насчёт… Л.А.? Представь, Голливуд, тёплый океан, а не этот наш вечный офисный смог. [11:48 AM] (11:48 утра)

Авантюрин:

Л.А. – это звучит как терапия, в которой я отчаянно нуждаюсь! Я уже готов паковать чемоданы, лишь бы сбежать от этих квартальных отчётов. Если увижу ещё один график, я, кажется, сам превращусь в него.

[11:50 AM] (11:50 утра)

Капитан Позитив: Вот именно! Надо планировать побег. Но, Аван… подожди. Прежде чем мы начнём мечтать о пляжах… мне нужно тебе кое-что сказать. Мне необходимо, чтобы ты меня выслушал. И, надеюсь, не осудил. [11:52 AM] (11:52 утра)

Авантюрин:

Топазик? Ты меня пугаешь. Что случилось? Это что-то серьёзное? Говори.

[11:54 AM] (11:54 утра)

Капитан Позитив: Да. Это очень важно. Я должна была сказать тебе это раньше… [11:55 AM] (11:55 утра) Парень почувствовал, как лёгкий холодок вновь пробежал по спине. Серьёзность её слов, столь неожиданная для их обычной, лёгкой беседы, заставила его мгновенно отбросить мысли об отдыхе.

Авантюрин:

Топаз, что происходит? О чëм идёт речь?

[11:56 AM] (11:56 утра)

Он смотрел на экран, на заветное “печатает…” которое появилось на секунду, а затем исчезло. И вместо ожидаемого сообщения, вместо раскрытия этого секрета, на экране появилась надпись: «Капитан Позитив вышел(а) из сети».

══════════════════

Авантюрин уставился на эти сообщения, словно они были каким-то нелепым розыгрышем. Его сердце забилось сильнее, но не от предвкушения, а от растущей тревоги. Она хотела поведать ему тайну. Она надеялась на понимание. И затем – молчание. Оставила того мучаться в догадках, в пугающей неизвестности. Что могло быть настолько важным, что девушка побоялась сказать это прямо? И что именно он должен был понять? Мысли топ-менеджера завертелись в бешеном калейдоскопе, каждая из которых была хуже предыдущей. Раздался резкий стук в дверь кабинета, нарушивший его мучительные размышления. Парень, мгновенно придя в себя, словно вынырнув из глубины ледяного водоёма, резко захлопнул крышку ноутбука. Экран, ещё секунду назад освещавший напряжённое лицо, погас, унося с собой тревожные строки статьи. Топ-менеджер быстро, почти машинально, поправил стопку бумаг, создавая иллюзию сосредоточенности на работе, и выключил телефон, тем самым стирая всякое свидетельство его прежней сосредоточенности. Теперь он снова был Авантюрином – трудолюбивым, усердным сотрудником, погружённым в дела. В кабинет вошла секретарь, с деловой улыбкой на лице. — Господин Авантюрин, – начала она, её голос звучал ровно и профессионально, — Босс желает видеть вас на срочной конференции. Она начнётся через десять минут. Девушка сделала небольшую паузу, словно давая ему время осознать важность ситуации. — Это касается бизнеса, – продолжила та, – в частности, нового направления, связанного с инвестициями в энергетический сектор. Вам предстоит обсудить потенциальные контракты с крупной международной корпорацией, которая заинтересована в разработке возобновляемых источников энергии и нуждается в финансировании доли будущей разработки. Босс считает, что вы – лучший сотрудник для этой задачи. Слова, произнесённые секретарём, были всего лишь верхушкой айсберга. Неудивительно, что именно Авантюрину доверили столь важную миссию. Ему всегда сопутствовала удача, та самая, которая приносила компании один выигрышный контракт за другим, а следовательно, и внушительный повышенный доход. Собственно, благодаря этой своей “фортуне” он когда-то получил отдельный кабинет, столь стремительно взлетев по карьерной лестнице и став практически правой рукой босса. Его способность превращать, казалось бы, провальные сделки в триумфальные, была легендарной. И сейчас, стоя перед очередной такой возможностью, парень ощущал прилив адреналина, смешанный с лёгким предвкушением, несмотря на все свои внутренние тревоги. Секретарь, закончив свой деловой доклад, деликатно отступила, оставляя Авантюрина наедине с новой порцией информации и вновь возникшим чувством опасения. Конференция, касающаяся энергетического сектора и крупной международной корпорации – задача, которую он, несомненно, мог бы выполнить блестяще, как и всегда. Но все мысли были заняты недосказанным секретом Топаз. Парень снова взглянул на телефон. Сообщение «Капитан Позитив вышел(а) из сети» казалось теперь не просто сигналом отключения, а неким символическим жестом, отрезающим от прежней лёгкости. Его удача, его репутация “счастливчика” – всё это было теперь лишь тонкой завесой, скрывающей что-то куда более мрачное. Пальцы, уже почти успокоившиеся, вновь начали нервно барабанить по столу. Конференция через десять минут. Важная сделка. И в голове – эхо недосказанного. Именно в этот момент, когда напряжение достигло пика, телефон снова ожил. На экране появилось новое сообщение от Топаз. Капитан Позитив: Прости, Аван. Не могла иначе. Я… мне нужно встретиться с тобой лично. Сегодня вечером. Когда ты закончишь с работой. Обещаю, мы сможем поговорить спокойно. Где-нибудь… вдали от лишних ушей. [01:52 PM] (13:52 дня) Авантюрин задержал дыхание. «Сегодня вечером. С глазу на глаз». Эти слова звучали как приговор, или, возможно, как спасение. Он знал, что подруга не склонна к драматизму без причины. И если она так настоятельно требовала личной встречи, значит, дело было действительно серьёзным. Топ-менеджер быстро, но уверенно набрал ответ, стараясь придать голосу спокойствие, которого сам не ощущал.

Авантюрин:

Хорошо, Топаз. Я закончу раньше. Сообщи, где и когда. Буду ждать.

[02:01 PM] (14:01 дня)

С этими словами он отложил телефон, готовясь встретить новую реальность, которая, вероятно, стремительно надвигалась на него. Конференция, сделки, удача – всё это теперь казалось лишь второстепенным. На первом плане была Топаз и её секрет.

══════════════════

Сырая, стерильная атмосфера допросной в офисе ФБР обволакивала Веритаса, словно холодный саван. Стальные наручники, неприятно сжимавшие запястья, были единственным физическим напоминанием о его новом статусе – подозреваемого. Он сидел напротив Яшмы, которая, приняв решение вести допрос самостоятельно, теперь излучала не только профессионализм, но и новую, едва уловимую твёрдость. Мужчина, однако, не выглядел подавленным. Наоборот, в его глазах, обычно полных холодного расчёта, теперь горел огонёк интеллектуального вызова. Он смотрел на служительницу порядка с той же снисходительной внимательностью, с какой обычно рассматривал своих пациентов, пытаясь разгадать их самые глубокие тайны. — Мадам Яшма, – начал тот, его голос звучал ровно, но с отчётливой долей иронии, — вы, как никто другой, должны понимать всю абсурдность ситуации. Неужели ФБР действительно считает, что я, доктор Рацио, человек, который ценит порядок и логику превыше всего, мог бы опуститься до столь… примитивного действа? Он слегка склонил голову, словно вспоминая детали. — Насколько я понимаю, камеры видеонаблюдения зафиксировали мой выход из кабинета. Я покинул его после обеда. А затем… как мне сообщили, несчастный последователь Всевышнего, проявив неожиданную изобретательность, взломал замок моей двери и проник внутрь. Странно, что он не позаботился о том, чтобы оставить записку, не так ли? Его взгляд стал более пристальным, словно психиатр пытался заглянуть агенту ФБР прямо в душу. — И, если память меня не подводит, именно вы, госпожа Яшма, в начале расследования, утверждали, что я невиновен. Что мои действия были лишь следствием профессионального любопытства. Неужели ваши выводы были настолько… ошибочны? Рацио усмехнулся, но в этом жесте не было ни намёка на веселье. Это была реакция человека, который видел всю картину, в то время как другие замечали лишь отдельные, не связанные между собой фрагменты. — И теперь, вот я, в этой… уютной комнате, окованный, словно обычный преступник. Скажите мне, любезная, что именно вы надеетесь из меня выудить? Я ведь только что вам всё рассказал, не так ли? Логика подсказывает, что дальнейшие вопросы излишни. Женщина слушала Веритаса с непроницаемым выражением лица. В чужих глазах не было и тени сомнения относительно непричастности психиатра к самому убийству. Она знала того достаточно хорошо, чтобы понимать, что такая изощрённая жестокость – не в его стиле, по крайней мере, не в том, что касается прямого исполнения. Методы мужчины были куда более тонкими, психологическими. Но это не значило, что он был невиновен в том, что касалось событий, предшествовавших преступлению. — Доктор Рацио, – ответила она, её голос был спокоен, но отчётливо твёрд, — Ваша невиновность, в плане прямого совершения убийства, мною не оспаривается. Ваши алиби, хоть и несколько… удобно возникшие, пока не имеют серьёзных противоречий. Агент сделала паузу, обводя взглядом помещение, словно сама себя убеждая в правильности собственных действий. — Однако, камеры в вашем кабинете неактивны уже неделю. Мастер должен был приехать только сегодня. Это значит, что у нас нет записей, фиксирующих, кто ещё мог находиться в вашем кабинете до того, как Воскресенье взломал дверь. А это, доктор, существенный пробел в картине. Яшма наклонилась вперёд, её взгляд стал более интенсивным. — Мне нужно понять, что происходило в вашем кабинете в течение этой недели. Кто мог иметь доступ? Какие-то необычные посетители? Может быть, Воскресенье приходил раньше, чтобы изучить ваш кабинет, или чтобы… оставить свои "подарки"? Или, быть может, кто-то другой имел к нему интерес? Вы были там до того, как отправились к Жуань Мэй. Вы оставили свой кабинет. Что именно вы там оставили? И что ещё более важно – кто мог это найти? Она подчеркнула каждое слово, словно складывая пазл, в котором не хватало ключевых деталей. — Я не пытаюсь вас обвинить. Я всего лишь-то хочу собрать полную картину. Понять мотивы. Понять, кто мог быть настолько… креативным в своём желании уничтожить Воскресенье. И ваш кабинет, доктор, стал идеальной сценой для этого. Расскажите мне, что вы видели, что вы слышали, что вы чувствовали в этом кабинете за последние семь дней. Веритас слушал Яшму, и на его лице, несмотря на сковывающие наручники, читалось некое своеобразное удовольствие. Женщина задевала именно те струны, которые он любил, – те, что касались логики, последовательности и скрытых мотивов. — Рутина, госпожа, – ответил психиатр, его голос стал чуть более бархатным, — За эти дни в моём кабинете царила лишь скучная, но необходимая рутина. Ежедневные отчёты, административные решения, беседы с персоналом… ничего, что могло бы вызвать даже малейшее подозрение. Я – заведующий клиникой, не забывайте. Мой мир – это порядок, а не хаос. Он сделал паузу, задумчиво глядя в потолок, словно прокручивая в голове недавние события. — Однако, – продолжил доктор, — если говорить о чём-то, что выбивалось из этой рутины, то это, безусловно, Воскресенье. Накануне произошедшего, я получил от него весточку. Не совсем обычную. Скажем так, он вышел на связь в весьма… неформальной обстановке. Не в моём кабинете, как вы могли бы подумать, а во время одного из тех мероприятий, где собираются люди, предпочитающие вести дела при свечах и хорошем вине. Лёгкая, почти незаметная усмешка коснулась его губ. — Поведение пастора было… детским. Он вёл себя так, словно маленький мальчик, который хочет получить желаемую игрушку, и готов отдать за нее всё, включая, как оказалось, собственную жизнь. Он был навязчив, давил на нервы, как ребёнок, что не хочет уступать. Требовал чего-то, но при этом не мог внятно сформулировать, чего именно. Мне пришлось проявить всю свою выдержку, чтобы не дать ему вывести меня из себя. Рацио поднял взгляд на Яшму, его глаза блестели. — После долгих… терзаний моих нервов, – он выделил предпоследние слова с особым сарказмом, – я, признаться, поддался. Согласился на встречу. Он настаивал на том, чтобы прийти ко мне. И, как видите, на следующий день священник исполнил своё обещание. Психиатр отвёл взгляд, снова погрузившись в свои мысли. — Его поведение тогда, как сейчас я понимаю, было не просто детским капризом. Это была предсмертная агония. Или, быть может, предвкушение чего-то… грандиозного. Он словно играл свою последнюю роль, и я, к своему несчастью, стал одним из зрителей. И, как оказалось, одним из тех, кто мог косвенно поспособствовать финалу этой пьесы...

══════════════════

— Присаживайтесь, пожалуйста, – предложил Рацио, его взгляд был прикован к Воскресенью, – Я рад, что вы нашли время посетить меня. Надеюсь, вам не пришлось долго ждать. Мужчина сидел, слегка наклонившись вперёд, руки лежали на подлокотниках кресла. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось напряжённое ожидание. Он был готов слушать. И, конечно, готов к тому, чтобы начать свою игру. В кабинете царила атмосфера тщательно выверенного спокойствия. Воздух, казалось, был пропитан ароматом дорогого табака и едва уловимой ноткой медикаментов, создавая причудливый, но узнаваемый для пациентов этой клиники букет. Свет, проникающий сквозь полупрозрачные жалюзи, мягко рассеивался, рисуя на полу и мебели золотистые прямоугольники. Воскресенье, однако, не спешил говорить. Он лишь смотрел на доктора с лёгкой, почти незаметной ухмылкой, которая будто скользила по губам, словно тень. В его глазах плясали искорки, что могли быть вызваны либо возбуждением, либо каким-то мрачным предвкушением. Пастор знал, куда пришёл, и знал, зачем. Веритас, заметив длительное молчание, продолжил. Голос звучал ровно, как хорошо настроенный инструмент. — Итак, Воскресенье. Вы хотели поговорить. О чём именно? О ваших… желаниях, которые, как я понимаю, были достаточно эгоистичны, чтобы потребовать столь навязчивого внимания? Мужчина произносил эти слова без осуждения, скорее с оттенком научного интереса. Для него пациент, проявляющий такую интенсивность эмоций, был не проблемой, а чем-то вроде увлекательного объекта исследования. Священник, наконец, отозвался. Его тон был низким, немного хриплым, но в нём звучала определённая уверенность. — Я хочу… чтобы вы помогли мне. Мне нужно кое-что. То, что только вы можете мне дать. — И что же, по-вашему, я могу вам дать? – спросил Рацио, слегка приподняв бровь, — Покой? Забвение? Или, быть может, нечто более… первобытное? Пастор наклонился ещё ближе, а ухмылка стала шире. — Что-то, что позволит мне… почувствовать себя живым. Наконец-то. Его слова повисли в воздухе, неся в себе двойной смысл. Было ли это желание обрести смысл жизни, или же оно означало что-то более… фатальное? Веритас, как всегда, был готов продолжить игру. Он знал, что каждое слово, каждый жест имеет значение. И собирался анализировать их, как лучшие образцы человеческого поведения. — Почувствовать себя живым, – повторил психиатр, задумчиво, — Это интересная цель. Многие из моих пациентов ищут именно этого. Но, как правило, их пути к данной цели весьма… извилисты. Вы, я вижу, предпочитаете более прямую траекторию. Маршрут, который, как мне кажется, ведёт в весьма определённом направлении. Он сделал паузу, давая Воскресенью возможность отреагировать. Напряжение в комнате нарастало. Два человека, каждый со своими скрытыми мотивами и целями, сидели напротив друг друга, сплетаясь в невидимой паутине игры, где ставки были выше, чем когда-либо. Священник, услышав слова Рацио, не выказал ни малейшего признака замешательства. Наоборот, его глаза загорелись ещё ярче, словно слова врача были той самой искрой, которая могла разжечь пламя. — Прямой путь, доктор, – проговорил он, его голос теперь звучал почти благоговейно, — Путь истины. Путь, который ведёт к свету. Вы, человек науки, должны понимать, что мир погружён во тьму. В лицемерие, в ложь, в пороки, которые разъедают души. Парень слегка подался вперёд, а голос понизился до уровня доверительного шёпота, несмотря на то, что вокруг, кроме них двоих, никого не было. — Я же, сын мой, служу свету. Я пастор. Я вижу, как заблудившиеся души страдают, ищут спасения. Но как им найти его, если их направляют ложные пророки, если их разум отравлен клеветой? Как им обрести истину, если они не знают, куда идти? Воскресенье поднял руку, словно указывая на невидимый горизонт. — Моя вера – это огонь, который должен гореть ярко, освещая дорогу всем. Я хочу нести слово Божье по всему миру. Я хочу изменить этот мир, направить его на путь истины. Но я один. Мне нужны союзники. Мне нужен тот, кто сможет понять мою миссию. И кто сможет мне помочь. Он снова встретился взглядом с Рацио, и в этот момент его прежняя спокойная маска сменилась выражением почти фанатичной убеждённости. — Я вижу в вас, доктор, такого человека. Вы – великий ум. Вы видите мир таким, какой он есть. Вы способны мыслить глобально. И я знаю, вы можете помочь мне. Помочь нести свет. Веритас внимал эту тираду с тем же выражением холодного, отстранённого интереса, с которым обычно слушал бредовые речи своих наиболее неадекватных пациентов. Его губы оставались сомкнутыми, но в глубине глаз можно было увидеть вспышки явного презрения. Высокомерие Воскресенья, эта лицемерная проповедь “истины” и “света”, скрывающая, как он уже догадывался, нечто куда более тёмное, вызывали у психиатра почти физическое отвращение. — Изменить этот мир, – медленно произнёс врач, растягивая слова, — Направить его на путь истины. Проповедовать… весьма благородные цели, не так ли? Мужчина усмехнулся, и на этот раз реакция была резкой, как осколок стекла. — Пастор, вы знаете, я не большой поклонник людей, которые думаю, что знают истину лучше всех. Особенно когда за их благородными намерениями скрывается лишь желание манипулировать и управлять. Лицемерие – это самый отвратительный из человеческих пороков. И, уж поверьте, я повидал достаточно, чтобы распознать его за версту. Рацио сделал короткую паузу, пристально глядя Воскресенью в глаза. — А ваша вера, – он произнёс последнее слово с едва заметным сарказмом, — кажется мне не столько светом, сколько попыткой зажечь спичку в пороховой бочке. И, признаться, ваша глупость, ваше наивное желание изменить мир с помощью… чего, собственно? Ваших проповедей? Ваших детских угроз? Пугает меня не ваша миссия, господин. Пугает ваша самоуверенность, граничащая с безумием. — Безумие, доктор? – священник склонил голову, его лицо, ещё минуту назад сияющее фанатичным светом, теперь приобрело мрачное, даже угрожающее выражение, — Я бы сказал, что это трезвый взгляд на вещи. А вот ваше высокомерие, ваша попытка поставить себя выше других, – вот это, Веритас, истинное безумие. Ведь в своей науке вы, как и я, ищете правду. Или вы думаете, что я не знаю, чем вы занимаетесь в стенах этой клиники? Слова священника прозвучали как выстрел в тишине кабинета. Рацио, чья обычная невозмутимость, казалось, не могла быть поколеблена, на мгновение замер. Его взгляд стал ещё более острым, пронзительным. — Вы, как я понимаю, – произнёс он медленно, каждое слово было выверено, — умеете не только проповедовать, но и… собирать информацию. Весьма любопытно. Но прежде чем вы начнёте изобличать меня, позвольте уточнить. Что именно, по-вашему, я делаю такого, что ставит меня на один уровень с вами? Мужчина слегка наклонился вперёд, а голос приобрёл опасный, низкий тон. — Вы говорите о грязных делах? О, пастор, я занимаюсь исцелением. Я помогаю людям справиться с их демонами. Я даю им шанс обрести покой. А вы… вы, судя по вашему настрою, стремитесь только к одному – к разрушению. И, смею предположить, к собственной власти. Не так ли? Воскресенье усмехнулся, но в его смехе не было и следа веселья. Это была утеха человека, который чувствовал, что загнал противника в угол. — Исцелением? Или экспериментированием, доктор? Вы, со своими этическими нормами, которые, как мне известно, иногда оказываются весьма… гибкими. Я слышал истории, сын мой. Истории о особых пациентах, которым вы “помогали” необычными методами. О тех, кто, пройдя через ваши руки, больше не был прежним. Или не был вовсе. Веритас смотрел на него, лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то вновь изменилось. Изначальный интерес к объекту сменился на что-то более личное, более острое. Священник коснулся именно той грани, которую психиатр тщательно скрывал. И теперь эта игра становилась куда более опасной. Парень наклонился ещё ближе, его голос стал едва слышным, но от этого ещё более зловещим. — А теперь, доктор, послушайте меня внимательно. Я могу помочь вам. Я могу помочь вам достичь ваших целей. Взамен мне нужна ваша поддержка. И, если вы будете упрямиться, если вы будете продолжать отрицать очевидное… я буду вынужден рассказать кое-кому, кто именно стоит за всеми этими недавними происшествиями. Он сделал акцент на последних словах, словно намекая на убийство двух ни в чём не повинных девушек, и провёл пальцем по краю стола, его взгляд скользнул по разбросанным бумагам. — И ещё кое-что, доктор. Если вы хотите, чтобы ваши секреты оставались секретами, вам стоит научиться говорить тише. Даже в собственном доме. Никогда не знаешь, кто может подслушивать. Мир полон ушей, которые ищут любую возможность, чтобы использовать услышанное против вас. Лицо мужчины, до этого сохранявшее внешнее спокойствие, теперь исказилось. В глазах психиатра, обычно холодных и аналитических, вспыхнул огонь. Огонь, что редко когда вырывался наружу, но который мог быть куда более разрушительным, чем любое пламя. Фанатизм Воскресенья, его высокомерие, его лживые проповеди, прикрывающие истинные, зловещие намерения, – всё это стало для Рацио невыносимым. — Вы перешли черту, пастор, – прошипел доктор, его голос был низким и напряжённым, как натянутая струна, — Ваше самомнение, ваша наглость, ваша угроза… всё это переходит допустимые границы. Я не терплю, когда мною пытаются манипулировать, особенно такие… жалкие создания, как вы. Веритас резко встал. Движения были быстрыми, точными, без тени колебания. Он подошёл к священнику, который, казалось, был несколько удивлён такой немедленной реакцией, ожидал, что его слова заставят доктора задуматься, а не впасть в ярость. — Вы пришли сюда, чтобы угрожать мне? Чтобы шантажировать меня? В моём кабинете? – Рацио склонился над Воскресеньем, его лицо было в опасной близости, — Убирайтесь. Немедленно. И даже не смейте думать, что я приму эти условия. Ваше видение мира – это всего лишь порождение больного разума, прикрытое красивыми, но пустыми словами. Не давая своему гостю опомниться, психиатр резко схватил того за предплечье. Хватка была удивительно сильной, несмотря на, казалось бы, неспортивное телосложение. Он буквально поднял его с кресла, не обращая внимания на возможные протесты или сопротивление. — Вы хотели игры? – прорычал Веритас, таща священника к выходу, — Играйте в неё где-нибудь ещё. Здесь вам не рады. И помните, пастор, когда вы говорите о нечистых делах… иногда те, кто громче всех кричит о чужой грязи, сами увязли в ней по самую шею. Мужчина распахнул дверь и, буквально вытолкнув Воскресенье в коридор, захлопнул еë за ним с оглушительным звуком. Воздух в кабинете, только что наполненный напряжением и скрытой угрозой, теперь казался ещё более разрежëнным. Рацио стоял спиной ко входу, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь, которая пробежала по его телу. Он ненавидел таких, как священник. Противны были для него люди, прикрывающиеся высокими идеалами, чтобы сеять хаос и разрушение. И только что тот столкнулся с одним из них. Воскресенье, вытесненный за дверь с такой грубой силой, которую явно не ожидал от сдержанного доктора, споткнулся, но быстро восстановил равновесие. Парень не издал ни звука, лишь сжал зубы, ощущая жгучую боль в плече от резкого захвата. Он сделал несколько шагов по коридору, нарочито громко, чтобы Веритас, вероятно, убедился, что угроза устранена, и поспешно удалился, вернувшись к своим делам. Пастор же, оказавшись за углом, где коридор уходил в техническую зону, резко свернул. Его поза изменилась: напускная обида и поспешное бегство сменились хитрой настороженностью. Священник не ушёл. Его план, как и всегда, был многослойным. Он знал, что ярость Рацио – это лишь маска, за которой скрывается страх перед разоблачением. И тот не собирался оставлять доктора в покое, пока не получит рычаг, способный согнуть чужую волю. Воскресенье прижался к холодной стене в нише, где располагался служебный щиток, и замер. Он терпеливо ждал. Ему нужно было выждать, пока психиатр, успокоившись после небольшого инцидента, покинет кабинет – займётся своими делами в другом крыле клиники. Рабочее помещение заведующего – идеальное место, чтобы найти то, что нужно. Пастор был убеждён: человек, столь рьяно защищающий свой порядок и логику, обязательно должен иметь что-то, что так отчаянно пытается скрыть. Если не прямые доказательства сомнительных “исцелений”, то хотя бы личные записи, финансовые махинации, что угодно, что можно было бы обернуть против него. Его целью было найти компромат. Не просто намёки, которые он мог использовать в словесной перепалке, а неопровержимые, задокументированные доказательства, которые можно было бы предъявить, когда парень вернётся с новым предложением. Тогда уже не будет возможности просто выставить за дверь. Тогда доктор будет вынужден сесть и слушать. Воскресенье стиснул челюсти, глядя на дверь кабинета Веритаса. Он был готов ждать столько, сколько потребуется. Он был готов к тихой, грязной работе, в то время как противник, будучи человеком принципа, наверняка полагался на свою неприкосновенность и уверенность в том, что его собственность в безопасности. Это была самая большая ошибка, которую мог допустить такой человек, как психиатр. Шло время. Коридор, казалось, затих, наполненный лишь приглашёнными звуками клиники, которые, впрочем, не доходили до слуха терпеливо ожидающего священника. Взгляд не отрывался от двери кабинета, словно пытаясь проникнуть сквозь неё, угадать каждое движение доктора. Наконец, раздался тихий щелчок. Дверь медленно открылась и показался Рацио. Но на нём был не привычный медицинский халат, а элегантное осеннее пальто. Он выглядел так, словно собирался полностью покинуть здание, а не просто отправиться на очередной обход. Этот факт был для Воскресенья прекрасным знаком. У него теперь больше времени для осуществления плана. Мужчина вышел из кабинета, его движения были спокойными и целенаправленными. Перед тем как полностью закрыть дверь, он на мгновение остановился, проверив, что та плотно прилегает к косяку. Затем, после короткого, но решительного металлического звона, замок заперся. Доктор не стал бросать прощальный взгляд на рабочее помещение, который только что стал полем битвы. Его мысли уже были заняты дальнейшим. Психиатр направился по коридору, минуя кабинеты и палаты, в сторону поста дежурного охранника. Шаги были уверенными, как всегда. Подойдя к стойке, тот протянул ключ от своего кабинета. — Смена караула, – коротко произнёс он, голос звучал ровно, без тени злости, которая ещё недавно бурлила в нём, — Пожалуйста, будьте внимательны. В ближайшее время к моему кабинету лучше никого не допускать. Если возникнут вопросы – направляйте их ко мне, когда я вернусь. Я буду отсутствовать некоторое время. Возможно, вернусь только на следующий день. Веритас отдал ключ, и, не дожидаясь дальнейших вопросов, развернулся и направился к выходу из клиники, его силуэт постепенно растворялся в тусклом свете коридора. Как только фигура врача исчезла из вида, Воскресенье, убедившись, что никто не наблюдает, бесшумно выбрался из своего укрытия. Взгляд снова был прикован к двери кабинета. Теперь, когда хозяин помещения ушёл, и ключ находился у охранника, дверь оставалась запертой, но это не было непреодолимым препятствием. Парень подождал ещё несколько минут, убедившись, что коридор полностью опустел. Только тогда, с тихой, хитрой улыбкой, он начал своё проникновение.

══════════════════

В допросной комнате, в которую Яшма привела психиатра, напряжение витало в воздухе, словно невидимый, но ощутимый газ. Рацио, уже освобождённый от наручников, сидел напротив неё, его поза была расслабленной, но в глазах читалось острое внимание. Он рассказывал, голос звучал ровно, отстранённо, будто тот анализировал поведение пациента, а не описывал собственное столкновение. — …он был крайне недоволен, мадам Яшма, – говорил Веритас, делая плавный жест рукой, словно смахивая несуществующую пылинку, — Его религиозные убеждения не нашли во мне должного отклика. Пастор настаивал на том, чтобы я исцелял пациентов молитвами. Разумеется, я не мог пойти на такие… компромиссы с медицинской этикой. После некоторой словесной перепалки, тот, будучи весьма эмоциональным человеком, решил покинуть мой кабинет. Лично. Я видел, как он уходил. Мужчина выдержал небольшую паузу, явно давая Яшме возможность осмыслить услышанное. Он искусно обошёл момент своей ярости, своего физического воздействия. Не упомянул об угрозах, о попытке шантажа. Вместо этого решил представить картину конфликта, где оставался невозмутимым, а Воскресенье – бушующим ребёнком, который в итоге сам ушёл. — После его ухода, – продолжил доктор, — я, признаться, тоже решил покинуть клинику. Принял решение встретиться с мадам Жуань Мэй, чтобы обсудить некоторые… неотложные вопросы, касающиеся её работы. А что произошло дальше… вы, как я понимаю, можете проследить по записям камер наблюдения. Воскресенье взломал дверь моего кабинета и остался внутри. Что именно там происходило после моего ухода, мне неизвестно. Моя работа – это психология, мадам Яшма, а не криминалистика. И уж тем более, не взлом сейфов. Психиатр говорил с лёгкой, едва заметной усмешкой, которая, казалось, должна была подчеркнуть его отстранённость от произошедшего. Но в глубине чужих глаз, если бы служительница порядка была более внимательной, мелькнул бы едва уловимый огонёк. Огонёк человека, который наслаждается игрой, который любит, когда собственные слова, подобно хорошо подобранным приманкам, заставляют противника двигаться по предначертанному им пути. Яшма вдумчиво слушала, её взгляд скользил по лицу Рацио, но тот оставался таким же непроницаемым, как и всегда. Она не видела в его рассказе явной лжи, лишь некоторую… неполноту. Но это было нормально для человека, который, как и все, не обязан раскрывать перед ней каждую мелочь недельной давности. Версия событий мужчины, хоть и частичная, звучала логично. Воскресенье, одержимый своими идеями, действительно мог устроить сцену и уйти, а потом, из-за своего безумия, вернуться и совершить нечто необдуманное. — Вы ушли, договорились о встрече с мадам Жуань Мэй, а затем священник взломал ваш кабинет и остался там, – подытожила Яшма, записывая что-то в свой блокнот, — Больше вы его не видели и не знаете, что там происходило. Правильно? — Совершенно верно, госпожа, – подтвердил Веритас, тон голоса был спокойным и уверенным, — После этого я действительно занялся другими делами. И, как вы видите, оказался здесь. Мужчина снова принял позу человека, готового сотрудничать, но не теряющего контроля. Всякий раз, когда агент задавала вопрос, тот отвечал, но делал это так, что она получала лишь ту информацию, которую он хотел ей дать. Доктор был хищником, знавшим, как держать дистанцию, и как заставить жертву думать, что та сама ведёт охоту. И сейчас, с этой новой порцией информации, он ждал, что Яшма сама придёт к нужным ему выводам. Женщина, дослушав Рацио, закрыла свой блокнот. Несколько секунд она молчала, а взор был направлен куда-то вдаль, словно ей приходилось обдумывать каждую деталь чужого рассказа, сопоставляя с имеющейся информацией. Психиатр же сидел напротив, абсолютно неподвижный, его взгляд был спокоен, как гладь озера, но в глубине глаз таилось что-то, что могло бы выдать того, будь агент хоть немного сосредоточенной не на бумагах. — Веритас, – произнесла та наконец, голос звучал ровно, без тени колебаний, которые могли бы усомнить в собственных выводах, — Ваша версия событий, подкреплённая данными с камер и показаниями свидетелей, которые подтверждают ваш уход и последующее исчезновение Воскресенья, более чем достаточна. Яшма посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взоре не было и следа подозрения. — У нас нет оснований полагать, что вы каким-либо образом причастны к произошедшему. Ваши алиби, ваши показания – всё это складывается в картину невиновности. Я, как следователь этого дела, должна опираться на факты, а те говорят в вашу пользу. Она сделала небольшую паузу, после чего добавила, с лёгкой, искренней ноткой в голосе: — Приношу свои извинения за доставленные неудобства. Я понимаю, что отвлекла вас от вашей важной работы. Это была необходимая мера для сбора полной картины произошедшего. Женщина встала, подавая ему знак, что допрос окончен. — Вы свободны, доктор. Можете идти. Рацио, не выказав никакого облегчения или удивления, встал следом. Он кивнул агенту, его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка – та самая, что мужчина использовал, когда убеждал себя в собственной правоте. — Благодарю вас, мадам Яшма, – ответил он, его голос звучал учтиво, но с оттенком чего-то неуловимо властного, — Всегда готов помочь следствию. Надеюсь, мой рассказ окажется вам полезен в поимке истинной виновницы. Психиатр направился к выходу из допросной, оставляя женщину наедине с её выводами. Для той Веритас являлся невиновным. Он был тем, кто стал жертвой обстоятельств, несчастным свидетелем, которого, к сожалению, пришлось на время задержать. Яшма явно не знала, что в тот самый момент, когда она писала в своём блокноте о его невиновности, доктор уже планировал свой следующий ход. И этот ход, как всегда, был частью гораздо более сложной игры, где настоящая цель оставалась скрытой, а пешки – лишь временными инструментами. Выйдя за дверь, мужчина оказался в коридоре ФБР, который знал не понаслышке. Здесь, в этих стенах, он когда-то выступал в роли эксперта-психиатра, помогая раскрывать дела, где человеческое мышление становилось орудием или жертвой. Теперь же психиатр сам оказался по ту сторону – подозреваемым, пусть и временно. Именно в этот момент, когда Рацио ступил на кафельный пол коридора, его взгляд упал на Зарянку. Та двигалась навстречу, шаг был замедленным, словно каждый жест требовал неимоверных усилий. Её лицо было бледным, глаза – опухшими от слёз, и в них читалась глубокая, недавняя скорбь. Очевидно, что новость о гибели брата ещё не дала ей опомниться. Она явно направлялась к Яшме, чтобы поговорить, вероятно, о том же самом деле, что и он. Доктор не замедлил шаг, но остановился на мгновение, чтобы бросить ей вслед несколько слов. Его голос прозвучал ровно, почти равнодушно, хотя в словах не было искренности, лишь холодная констатация факта, вежливость, продиктованная исключительно соображениями приличия. Мужчина знал, что чье-либо сочувствие не значит для неё ничего. — Мне очень жаль вашу утрату, мадам Зарянка. Потерять брата – это всегда тяжело. Не дожидаясь её ответа, Веритас продолжил свой путь. Он шёл быстро, почти спешно, словно хотел поскорее покинуть эти стены, которые теперь напоминали о неприятном опыте. По пути психиатр машинально потёр свои запястья, ощущая ноющую боль и лёгкое раздражение от соприкосновения с металлом наручников. Это чувство было отвратительным, чуждым ему. Рацио надеялся, что больше никогда в жизни не придётся испытать подобное. Его место было не в допросной, а там, где он мог контролировать ситуацию, где мог использовать интеллект и знание человеческой природы для достижения своих, истинных целей. А не быть объектом чьего-то расследования.

══════════════════

Вечерний город торопливо погружался в сумерки. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт длинные тени. Толпа спешила по домам, унося с собой остатки рабочего дня. Среди этой спешки, как одинокий остров в море, выделялся высокий силуэт мужчины в пальто. Он двигался против течения, шаг был уверенным, целеустремлённым, словно тот знал, куда идёт, и что его там ждёт. Веритас направлялся в кафе, которое уже успело стать для него чем-то вроде второго дома – места, где можно было укрыться от мира, где можно было наблюдать за ним, анализировать, и, конечно, где его ждала Кафка. У привычного столика напротив окна, женщина уже расположилась. Заказанный кофе дымился в чашке, а рядом лежало аппетитное черничное пирожное, которое она с явным удовольствием потягивала. Заметив приближение знакомого, та бросила ему беглую, довольную улыбку, в которой читалось нечто большее, чем просто приветствие. Это была улыбка человека, что знает тайну, и который рад видеть партнёра по игре, не оставшегося в проигрыше. Снова принявшись за угощение, она, казалось, вернулась к своему занятию, но внимание было полностью сосредоточено на приближающемся докторе. Рацио, повесив пальто на вешалку, расположенную рядом со входом, будто освобождаясь от дневной суеты, подошёл к знакомому столику. — Buonasera, mia cara, – произнёс психиатр, его голос был спокоен, но с лёгким оттенком удовлетворения, — Я вижу, вы уже приступили к трапезе. Надеюсь, это не помешает вашему аппетиту. Кафка, не поднимая глаз от пирожного, молниеносно выпалила, вместо обычного приветствия: — Поздравляю, доктор. Вы избежали наказания. Хорошая игра, я бы сказала. Превосходно. В её словах звучала нескрываемая радость, смешанная с восхищением. Она прекрасно понимала, что мужчина только что прошёл через нечто неприятное, но сумел выйти сухим из воды. Это было в его стиле. Веритас сел напротив, а взгляд устремился к её лицу. Он знал, что Кафка – это не просто собеседник. Женщина была его наблюдателем, его аудиторией, и, в некотором роде, сообщницей. Она была той, кто понимал его лучше других. И у неё был свой секрет, который психиатр, конечно же, прекрасно знал. — Игра, дорогая, – отозвался он, его голос стал чуть более глубоким, — ещё не закончена. Это был лишь первый акт. Но я ценю эти слова. А теперь… расскажите мне. Как прошёл ваш день? Надеюсь, ваши занятия были столь же… продуктивны, как мои. Он сделал паузу, а взгляд скользнул по чужому пирожному. — И, кстати, оно черничное? Delizioso. Я бы тоже не отказался от кусочка. Кафка, услышав слова Рацио, чуть приподняла брови, её глаза игриво сверкнули. Она прекрасно поняла, к чему мужчина клонит. Словно разгадывая кроссворд, та медленно, но с явным удовольствием, начала раскладывать слова, подбирая нужные интонации. — Продуктивно, доктор? – повторила женщина, делая вид, что задумалась, и откусывая ещё один кусочек пирожного, — О, да. Очень продуктивно. Особенно когда знаешь, что твоя работа на благо… ваших целей. Она бросила на него ещё один взгляд, полный вызова и завуалированного понимания. — После того, как вы покинули свой кабинет, я, признаться, была немного нетерпелива. У меня было… рандеву с одним человеком, который, как я подозревала, не будет долго наслаждаться своим существованием. Её голос стал чуть ниже, более интимным, но сохраняя ту лёгкость, которая всегда окружала их общение. — Я, конечно, не буду вдаваться в детали ваших… методов, но, скажу сразу, этот способ “освободить” окно был весьма элегантен. Совсем как вы, доктор. Кафка сделала паузу, допивая кофе. — Итак. Я вошла. Он был там. Довольно… удивлён. Думал, наверное, что его ждёт ещё одно ваше назидательное слово. Не знал, что встретит столь… эффективное решение проблемы. На чужих губах мелькнула тень улыбки, когда женщина подбирала следующие слова. — Он пытался что-то сказать. О молитвах, кажется. Или о вашей грязной душе. Но, знаете, доктор, некоторые люди просто не умеют слушать. И иногда… им нужна более громкая тишина. Она наконец отложила пирожное и посмотрела прямо на Рацио, её глаза сияли. — Так что, если говорить о том, что произошло в вашем кабинете после ухода… Скажем так, я позаботилась о том, чтобы ваш враг больше не мог вам угрожать. Надеюсь, это соответствует вашему представлению о справедливости? Женщина ждала его реакции, словно опытная актриса, готовая к следующей реплике. Её слова были полны намёков, но не содержали прямого признания. Однако психиатр, как и она, прекрасно понимал, что именно произошло. И эта двойная игра, эта завораживающая смесь развлечения и реальной опасности, была тем, что сближало их. Веритас же слушал Кафку с невозмутимым лицом, но в глубине алых глаз, под внешней гладью, мелькали искорки. Он наслаждался каждой произнесённой репликой, каждой интонацией, каждым намёком. Её рассказ был для него музыкой, симфонией, написанной его гением и исполненной её талантом. — Эффективное решение проблемы, – повторил он, задумчиво кивая, — Именно то, что я и ожидал от вас. Вы всегда умели находить… короткие пути к сути вещей. Мужчина улыбнулся, эта улыбка была тёплой, но в ней читалось нечто хищное, предвкушение. — Ваша наблюдательность, ваше понимание человеческой натуры… Это действительно поразительно. И, конечно, эта смелость. Успешно нейтрализовать столь… навязчивого персонажа, при этом не оставив следов, которые бы напрямую указывали на вас… Такое достойно восхищения. Рацио поднял руку, его пальцы слегка щёлкнули, чтобы привлечь внимание официанта. Когда молодой человек подошёл, доктор, не меняя своего задумчивого выражения лица, произнёс: — Для меня, пожалуйста, одну чашку чёрного кофе. И, пожалуй, я бы хотел попробовать то же черничное пирожное, которое так аппетитно выглядит у моей спутницы. А для неё… – он кивнул на Кафку, — не могли бы вы принести один бокал красного вина? Что-нибудь сухое, крепкое. Пока официант записывал заказ, Веритас вновь повернулся к Кафке. — Итак, моя дорогая. Мы оба довольны результатом. Вы – за творческий подход к выполненной работе, я – за избавление от… неприятного собеседника. Мужчина слегка наклонился вперёд, его голос стал тише, обретая ту самую интимность, которая всегда предшествовала их откровенным разговорам. — Теперь, когда этот маленький… эпизод улажен, я думаю, мы можем перейти к следующему этапу нашего общего плана. Не так ли?

══════════════════

Квартира Топаз была просторной, но при этом обладала удивительным, почти парадоксальным шармом. Минимализм, казалось бы, должен был создавать ощущение холодности, но здесь он переплетался с милыми, уютными деталями, создавая атмосферу современного, но всё же обжитого пространства. Светлые стены, лаконичная мебель, гладкие поверхности, но при этом – изящные вазы с живыми цветами, пара тщательно подобранных картин, мягкие подушки на диване. Всё было продумано до мелочей, создавая ощущение спокойной элегантности. Кухня, где сейчас сидели Авантюрин и Топаз, полностью соответствовала общему стилю. Большой, гладкий стол из светлого дерева, современные, но уютные стулья, минималистичные светильники. Всё было безупречно чисто и аккуратно. И в этой идеальной, почти стерильной обстановке, царила неловкая тишина. Она была плотной, осязаемой, словно густая пелена, окутывающая обоих. Предложение Топаз навести чай, её вопрос о том, какой кусочек торта Авантюрин предпочитает, остались без ответа, повиснув в воздухе, как непрозвучавшие ноты. Каждый сидел, погружённый в свои мысли. Парень, со своей обычной бравадой, казалось, был несколько сбит с толку этой тишиной. Он, человек, который привык заполнять пространство своим присутствием, своими словами, своим смехом, чувствовал себя здесь немного… лишним. Его взгляд скользил по безупречной кухне, пытаясь найти хоть какой-то повод для разговора, но всё казалось слишком идеальным, слишком отстранённым. Девушка, с другой стороны, выглядела более примиренной с этой тишиной, но её поза выдавала внутреннее напряжение. Она сидела прямо, скрестив руки на столе, а взор был устремлён куда-то вдаль, словно та видела что-то, чего не замечали они оба. Возможно, Топаз просто пыталась осмыслить всё произошедшее, найти ответы там, где их, казалось бы, не было. А вероятно, она просто ждала, когда кто-то из них первым нарушит этот звенящий вакуум. Авантюрин, который не терпел неопределённости, особенно когда она исходила от кого-то, кто был ему небезразличен, не мог больше выдерживать эту гнетущую тишину. Топ-менеджер решил попробовать пробиться сквозь броню неловкости, которая окружила подругу. — Топаз, – начал он, его голос звучал чуть громче, чем было необходимо, чтобы сломать безмолвие, но всё ещё мягко, — Ты сегодня какая-то… не такая. Всё в порядке? Он наклонился немного вперёд, его глаза, обычно полные озорства, теперь выражали неподдельное беспокойство. — Я знаю, что ты устала. Но… с утра ты была какая-то особенно… странная. Что-то произошло? Может, что-то связаное с «Эхо»? Парень выдержал паузу, давая ей возможность ответить, но Топаз по-прежнему молчала. Её взгляд не изменился, она всё так же смотрела куда-то вдаль. Авантюрин продолжил, а тон стал немного более настойчивым. — Ты ведь знаешь, что можешь мне всё рассказать... Мы ведь друзья, верно? И мне не нравится видеть тебя такой. Ты словно… потеряла что-то важное. Топ-менеджер старался подобрать слова, которые не были бы слишком прямолинейными, но могли вызвать у неё какую-то реакцию. — Что-то произошло, родная? Что-то, что тебя так сильно тревожит? – взгляд был полон ожидания. Он готов слушать, готов поддержать, если только та откроет ему свою душу. Но пока что, она оставалась загадкой, окутанной тишиной и тенями, которые, казалось, поселились в чужих глазах. Топаз медленно вздохнула. Этот жест был полон усталости, но в нём также чувствовалось начало какого-то внутреннего перелома, словно девушка наконец решалась выпустить пар. Она перевела взгляд с пустоты перед собой на друга, и в её глазах появилась искра, которая, возможно, была предвестником долгожданного откровения. — Знаешь, Аван… – начала она, её голос был тихим, но ровным, словно та проговаривала давно заученный текст, — Этот тортик… я купила его ещё утром. И позвала тебя сюда… чтобы отпраздновать. Хозяйка квартиры ненадолго замолчала, словно собираясь с мыслями. — Моё, как ты бы это назвал, повышение. Я… я очень долго шла к этому. Её взор снова устремился куда-то вдаль, но на этот раз в нём было что-то другое – не печаль, а скорее ностальгия, смешанная с гордостью. — Практически сразу после выпуска из университета… я начала готовиться. Несколько лет… это было долгое, изнурительное путешествие. Бесконечные курсы, тренинги, изучение психологии, криминалистики… Я вложила в это всё, что у меня было. Губы той тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я знала, чего хочу. Я знала, к чему стремлюсь. И вот… я достигла этого. И тут, словно прорвав плотину, она выпалила: — Я решила уволиться. С моей прежней работы. Потому что теперь… теперь я работаю в ФБР. Девушка позволила этим словам повиснуть в воздухе, чтобы затем добавить уже более твёрдо: — Я стала агентом. В подразделении поведенческой науки. В чужой речи не было хвастовства, лишь констатация факта, который, казалось, навсегда менял их отношения, их мир. Теперь она была не просто Топаз, коллега, подруга. Она была кем-то новым, кем-то, кто находился на передовой борьбы с самыми тёмными сторонами человеческой натуры Авантюрин слушал слова той, и внутри него разворачивалась настоящая буря. С одной стороны, он чувствовал отголосок радости за неё. Его подруга, добилась чего-то значительного, чего-то, к чему так долго стремилась. Её упорство, её целеустремлённость – всё это заслуживало уважения. Но под поверхностной реакцией затаилась другая, гораздо более сильная эмоция – негодование, смешанное с тревогой. Его собственный опыт; опыт, о котором он никогда не говорил и который предпочитал держать в глубоком секрете, нашëптывал ему нечто другое. Топ-менеджер знал, что такое ФБР, что такое подразделение поведенческой науки. И прекрасно понимал, что это значит – окунуться в мир преступлений, в мир самых тёмных уголков человеческой психики. И ему было страшно. Страшно за неё. Как Топаз, с её светлой, оптимистичной натурой, могла променять свой благополучный, предсказуемый статус на это сборище отбросов? Он знал, что там нет места простым решениям, нет места лёгким ответам. Там царят боль, отчаяние, жестокость. Злоба, которая распирала его, была вызвана не завистью, а скорее защитным инстинктом. Авантюрин видел, как легко люди могут ломаться под тяжестью того, с чем приходится сталкиваться таким агентам. Он помнил, как легко можно потерять себя в том водовороте. Особенно на такой должности, где каждый день – это столкновение с трагедиями, где приходится видеть самое страшное, что может совершить человек. Он не знал, что Топаз годами тайно готовилась к такому. Для него это было неожиданностью, ударом под дых. Парень наблюдал только одно: его подругу, которую привык видеть сияющей и полной жизни, теперь ждал мир, что мог её сломить. И эта мысль была для него невыносимой. Топ-менеджер не мог выразить свою тревогу прямо, поэтому она выливалась в странное, гневное недовольство, которое тот так старательно пытался скрыть. Авантюрин впился взглядом в подругу, пытаясь прочесть в её темно-фиолетовых глазах хоть что-то, что могло бы развеять растущую панику. Но чужой взгляд был спокоен, даже, казалось, немного торжествующий. Эта безмятежность только подливала масла в огонь его злости. — Ты… ты серьёзно? – выдавил он из себя, его голос звучал хрипло. Он попытался вложить в этот вопрос всю свою попытку убедить её, всю свою мольбу, — Топаз, ты понимаешь, куда лезешь? Это же… это не шутки! Это не какая-то там игра! Парень поднял руку, как бы желая схватить её за плечо, но в последний момент остановился, словно боялся повредить подругу, словно боялся, что даже лёгкое прикосновение может сломать хрупкую надежду, которую он в ней видел. — Ты думаешь, что готова к этому? Ты думаешь, что сможешь справиться с… с этим? Я знаю, как это бывает. Я вид–… Он запнулся, а взгляд на мгновение потускнел; в пурпурно-голубых глазах мелькнула тень прошлого, которое тот так тщательно скрывал. — Это не то место, за которое можно так беспечно праздновать повышение, Топаз. Там люди… там всё иначе. Там ты можешь увидеть то, от чего потом не удастся оправиться. Его голос снова стал резче, в нём слышались нотки отчаяния. — Зачем тебе это? Зачем ты променяла всё, что имела, на… на это? Это же путь в никуда! Ты же сама знаешь, как там всё… грязно. Авантюрин откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё скручивается от беспокойства. Он хотел кричать, хотел удержать её, хотел вернуть ту подругу, которую знал – беззаботную, весёлую, окружённую своей идеальной жизнью. Но вместо этого мог только смотреть, как она, с таким спокойным выражением лица, шагнула в бездну, о которой топ-менеджер знал слишком хорошо. Парень, захлёбываясь в своих тревогах, продолжал наседать. Его слова становились всё более отчаянными, переходя в крик. — Родная, пожалуйста! Одумайся! Это не та дорога! Там тебя ждёт только боль, только кошмары! Ты не знаешь, с чем столкнёшься! Я... я не могу смотреть, как ты идёшь туда! Топаз, до этого момента державшаяся с поразительным самообладанием, почувствовала, как внутри неё начинает закипать что-то иное, что-то более сильное, чем её собственное беспокойство. Она пыталась говорить спокойно, голос был тихим, но твёрдым, словно якорь, пытающийся удержать корабль в шторм. — Аван, – начала она, пытаясь перекрыть чужой крик, — Я понимаю твои опасения. Я понимаю, что ты думаешь, будто знаешь, с чем я столкнусь. Но… — Ты ничего не знаешь! – перебил её парень, а лицо исказилось от отчаяния, — Ты не знаешь, как это – видеть человеческое зло в его самой уродливой форме! Как это – терять себя, растворяться в этом мраке! Ты же… ты такая светлая, Топаз! Ты не должна идти туда! Его голос сорвался. — Пожалуйста, прошу тебя… не делай этого. Не променяй свою жизнь на… на это. Я не хочу, чтобы ты пережила то, что–. В этот момент что-то внутри Топаз надломилось. Она смотрела на друга, на его искажённое от страха и злости лицо, и вдруг поняла, что забота топ-менеджера была больше похожа на эгоистичное желание сохранить свой собственный комфорт, своё представление о том, как должна выглядеть её жизнь. — Хватит! – её голос внезапно стал громче, чем когда-либо звучал, полный неприкрытого раздражения, — Перестань себя так вести, Авантюрин! Перестань вести себя как ребёнок, который боится остаться один! Слёзы, которые девушка так долго сдерживала, наконец-то хлынули. — Я всё время поддерживала тебя! Я слушала твои истории, твои метания, твои… опыты. Я была рядом, когда тебе было тяжело. Я давала ту поддержку, которую ты сейчас отказываешься предоставить мне! Она резко встала, её стул отъехал с громким скрипом. — Ты хочешь, чтобы я одумалась? А ты сам попробуй одуматься! Попробуй понять, что я тоже могу принимать решения! Я тоже могу идти своим путём! Голос дрожал, но девушка продолжала говорить, выплёскивая всё, что накопилось за долгие годы их дружбы. — Ты переживаешь за меня? Или ты боишься, что я уйду из твоей жизни, что я больше не буду той Топаз, которую ты знаешь? Той, которая всегда была рядом, чтобы выслушать тебя? Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но слёзы продолжали течь по светлым щекам. — Если ты не можешь принять моё решение, Авантюрин… если ты собираешься продолжать кричать на меня и пытаться переубедить… тогда, пожалуйста, убирайся из моего дома. Я не хочу видеть тебя сейчас. Взгляд, полный боли и разочарования, был направлен на него. Топаз не знала, что будет дальше, но сейчас точно понимала одно: она не откажется от своей мечты. И девушка не позволит никому, даже лучшему другу, помешать ей. Топ-менеджер же стоял как вкопанный; рот приоткрылся, словно тот не мог поверить в услышанное. Слова подруги, её гнев, слёзы – всё это обрушилось на него с такой силой, что на мгновение парень потерял дар речи. Его собственные слова, его попытки защитить её, обернулись против Авантюрина, вызвав лишь ещё большую стену между ними. Он всегда думал, что его забота – это проявление силы, желание уберечь новоиспечённого агента ФБР от опасностей, которые так хорошо знал. Но сейчас парень видел, что эта чрезмерная опека превратилась в попытку контроля, в нежелание отпустить её. — Топаз… – его голос был едва слышен, хриплый и полный раскаяния. Авантюрин хотел сказать так много, хотел извиниться, объяснить, но слова застревали в горле. Его гордость, его страх – всё это смешалось в один клубок, не давая высказать то, что он на самом деле чувствовал. «Убирайся из моего дома». Эти слова звучали в голове, как приговор. Парень почувствовал, как унижение смешивается с болью. Он, Авантюрин, которого всегда считали мастером игры, сейчас оказался проигравшим. Неудачником перед лицом собственной подруги, которую, как оказалось, не понимал совсем. Топ-менеджер медленно, словно каждый шаг давался с неимоверным усилием, направился к выходу. Его куртка висела на вешалке, как немой укор. Он не стал еë брать, а просто вышел, оставив Топаз одну, в тишине собственной безупречной кухни, среди непрозвучавших поздравлений и горьких слёз. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но этот звук эхом отдался в пустом коридоре, отражая всю тяжесть произошедшего. Авантюрин стоял на пороге, не зная, куда идти, что делать.Только понимал одно: сегодня он потерял не только возможность поздравить подругу, но и, возможно, нечто гораздо большее. И в этой пустоте, в этой внезапно наступившей тишине, тот впервые по-настоящему осознал, насколько хрупка грань между заботой и контролем, между любовью и эгоизмом.