Часть 33

Волдеморт искал союзников по всему свету. Война велась не только на полях сражений. Настоящая, решающая битва разворачивалась в роскошных залах, на закрытых дипломатических встречах и светских раутах по всему миру. Том понимал это лучше, чем кто-либо. Его армия была готова, но ему требовалось нечто большее - легитимность. Ему нужно было, чтобы мир не просто склонился перед ним из страха, а принял его власть как единственно возможный порядок. Поэтому он стал политиком. Он искал союзников везде. В высоких кабинетах министерств магии Европы, в пентхаусах магнатских семей Америки, в закрытых клубах британской аристократии. Он встречался с военными чинами, предлагая им стабильность в обмен на лояльность. Он очаровывал, запугивал, шантажировал и покупал. Он был идеальным дипломатом: холодный, безупречно вежливый, с острым умом, который видел собеседника насквозь. И на этих встречах, на этих показательных выступлениях, он почти всегда брал с собой её. Гермиона стала его идеальным дополнением. Она была не просто красивым аксессуаром на его руке. Она была его главным козырем. Когда они входили в зал, все взгляды были прикованы к ним. Он - воплощение тёмной, пугающей власти. Она - его полная противоположность. Элегантная, умная, с безупречными манерами и ослепительной, хоть и холодной улыбкой. Её темные волосы были идеально уложены, а в глазах читался не страх, а спокойная уверенность. Она была его живым ответом на все обвинения. "Он тиран?" - "Посмотрите на его жену. Она одна из самых блестящих умов нашего поколения. Разве тиран стал бы держать рядом равного себе?" "Он ненавидит маглорождённых?" - "Посмотрите на его леди. Разве это похоже на ненависть? А она маглорожденная» На этих раутах она была безупречна. Она поддерживала беседу на трёх языках, с лёгкостью переходя от обсуждения новейших разработок в боевой магии к тонкостям выращивания редких сортов роз. Она очаровывала жён послов своим остроумием и обезоруживала их мужей своими глубокими познаниями в экономике и стратегии. Она знала, когда промолчать с задумчивым видом, давая Тому блеснуть, а когда вставить меткое замечание, которое заставляло гостей смеяться. Она была идеальным фасадом его новой империи. Символом того, что его правление будет не просто тиранией. Она доказывала всем, что Том не просто узурпатор, а государственный деятель, способный объединить мир под своей властью. Для неё эти вечера были пыткой иного рода. Это была игра на публику высочайшего уровня. Улыбаться, кивать, вести светскую беседу с людьми, которых ты презираешь или которые боятся тебя, зная, что за малейшую ошибку последует наказание. Но она была лучшей в этой игре. Она использовала свой ум как доспехи и как оружие. Путешествия стали для неё единственной отдушиной, глотком настоящей жизни в череде серых, похожих друг на друга дней заточения. Пока Том вёл свою глобальную игру, встречаясь с президентами магических сообществ, военными диктаторами и теневыми финансистами, для Гермионы эти поездки превращались в удивительный, хоть и строго контролируемый, квест. Её свобода была иллюзией, но иллюзией прекрасной. Она никогда не выходила одна. Её неизменными спутниками были двое молчаливых Пожирателей Смерти в дорогих магловских костюмах. Они держались на почтительном расстоянии, но Гермиона всегда чувствовала их присутствие - как холодную тень за спиной. Они были её цепными псами, но в эти моменты она почти забывала о поводке. Ей было позволено гулять по улицам новых городов. И она с жадностью впитывала в себя их атмосферу. Для неё это было не просто развлечение. Это было обучение. Каждый новый город был живым учебником истории, культуры и человеческой стойкости. Она впитывала знания как губка, запоминая архитектуру, изучая местные легенды и пытаясь понять душу места. Это была та часть её прежней жизни - её неутолимая жажда знаний. Вечером, когда он заканчивал свои дела, они встречались в отеле. Он видел лёгкий румянец на её щеках от долгой прогулки и живой блеск в глазах. Из всех мест, куда заносила их холодная необходимость политики, Италия стала для Гермионы настоящим убежищем. Если в других странах она была наблюдателем, то здесь, под южным солнцем, она чувствовала, как сама жизнь проникает в её кожу вместе с теплом. Больше всего она любила побережье. Они останавливались на уединённой вилле, прилепившейся к скале над морем. Пока Том вёл бесконечные переговоры с главами ковенов, Гермиона получала свою свободу. Первое, что она делала, - сбрасывала лёгкое льняное платье и входила в воду. Море здесь было не просто солёной водой. Оно было живым, тёплым и ласковым. Оно смывало с неё пыль Лондона, холод английских дождей и липкую грязь интриг Малфой-мэнора. Она могла плавать часами, покачиваясь на волнах и глядя, как солнце играет на поверхности воды, превращая её в расплавленное серебро. Но главным её сокровищем стал загар. Бледная кожа, которую она ненавидела всю жизнь, считая её признаком кабинетного затворника, теперь приобретала глубокий, стойкий бронзовый оттенок. Это было физическое доказательство того, что она жива. Что она чувствует солнце. Её кожа, которую он так часто царапал или оставлял на ней синяки, теперь носила следы солнца и соли - следы её собственной, пусть и ограниченной, свободы. Когда Том впервые увидел её после недели таких «прогулок», он остановился. Он смотрел на неё не так, как обычно - ю не как на свою собственность или политический актив. Он смотрел на неё как мужчина смотрит на женщину. На её сияющую здоровьем кожу, на капли морской воды, высыхающие на плечах, на то, как солнце золотит кончики её волос. - Тебе идёт солнце, - сказал он тогда. Это не было комплиментом. Это было констатацией факта. Но для Гермионы это прозвучало как высшая похвала. Италия стала её тайным раем. Местом, где она могла быть почти свободной. В тот день у Тома были экономические переговоры. Тот день был невыносимо жарким. Том с самого утра заперся на вилле с группой угрюмых итальянских магов, обсуждая торговые пошлины и раздел сфер влияния. Переговоры, как обычно, были сложными и скучными. Для него это была рутина. Для Гермионы - долгожданная свобода. Её охрана, как всегда, следовала за ней на расстоянии, пока она бесцельно бродила по узким, увитым бугенвиллеей улочкам. Она была в простой белой льняной рубашке и шортах, её кожа уже приобрела глубокий бронзовый оттенок. В руке она несла стаканчик с холодным мохито, но напиток не приносил ей радости. Мысли, как всегда, возвращались к нему. К Драко. К стертым воспоминаниям. К пустоте в груди, которая не заполнялась ни солнцем, ни морем. Она остановилась у витрины одного из бесчисленных магазинчиков, её взгляд бездумно скользил по сувенирам и украшениям. И вдруг она увидела его. Тату-салон. Идея вспыхнула в её сознании мгновенно, словно молния. Это было оно. Идеальный акт неповиновения. То, что он никогда не одобрит. Её бунт. В тот день ей набили трех драконов, которые начинались на ребрах и по спирали летели на её спину. Первый дракон был изящным и светлым - символ того Драко, которого она помнила из Хогвартса: гордого, но не злого. Второй был более мощным, его чешуя была темнее - символ того Драко, которым он стал в войне: сильный, опасный, закалённый в огне. Третий дракон был переплетён с двумя другими, он был самым тёмным из всех - это был символ их общей судьбы, их украденной любви и боли, которую они разделили. Вернувшись на виллу, она проскользнула в свою спальню и заперла дверь. Она сняла повязку и посмотрела на себя в зеркало. Три дракона обвивали её ребра, их чешуя казалась живой на фоне её загорелой кожи. Это было больше, чем татуировка. Это была клятва. Напоминание о том, кого она любила всем сердцем, несмотря ни на что. И это был её личный акт неповиновения Тому. Он мог владеть её телом и разумом, но эта часть её души - её любовь к Драко - была неприкосновенна. Что интересно, она уже стала забывать его черты лица, спустя время его образ размывался в памяти, но она старательно цеплялась за крупицы воспоминаний. Она не помнила его голос, его руки, но прекрасно помнила его серые глаза, похожие на грозовое небо и его платиновые волосы. Гермиона хотела помнить, Драко был её маяк, он не давал ей сломаться все это время и пережить происходящее. Если она забудет его, она окончательно сломается, она подчинится. Дверь в её комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Том ворвался внутрь, и с ним ворвалась волна холодной, концентрированной ярости. Переговоры с итальянским ковеном дались ему тяжело; они пытались выторговать себе особые условия, и их упрямство стоило ему нескольких часов потерянного времени. Он был зол. Не тем холодным, расчётливым гневом, который заставлял врагов трепетать. Это была горячая, почти неконтролируемая злость, которую он редко позволял себе показывать. Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд был устремлён в окно на темнеющее море. Он срывал с себя мантию, дёргая застёжки с такой силой, что дорогая ткань затрещала. Гермиона замерла, сидя на краю кровати. Она видела его в таком состоянии лишь несколько раз. И она знала, что это значит. Когда Том был по-настоящему в ярости, он не использовал магию. Магия была для него слишком... изящным инструментом. Для выплеска чистой, животной злости у него были только его собственные руки. Гермиона ждала реакции своего мужа. Том ненавидел её татуировки, они его раздражали и в особое бешенство его приводила её буква на шее. И за свою вольность и за своих драконов она жёстко расплатилась в ту ночь. Он посмотрел на Гермиону, которая стояла перед ним в нижнем белье. И его глаза начали подыхать красным, опасным огнём. Он увидел их сразу. Три дракона. Свежая, воспаленная кожа вокруг татуировки еще не зажила. Они обвивали её ребра, их контуры были четкими и дерзкими. Это был не просто бунт. Это было личное оскорбление. Символ любви к другому мужчине, вырезанный на её коже. Том медленно подшел к ней, она чувствовала его ярость, в холодном молчании он дёрнул её за волосы, оттягивая её голову назад и заглядывая ей в глаза. – Что это, дорогая? – его голос был обманчиво тихим. Это был самый опасный знак. Он говорит очень тихо, почти шептала. – Ты же видишь, Том. Это та-ту-и-ро-вка, – произнесла девушка по слогам, чем разозлила его ещё больше. - И как это понимать? - Как пожелаешь... – Он... Ты до сих пор думаешь о нем? – Я никогда не забыла его. Или ты забыл, что стёр память ему, а не мне? Я все помню, Том... – она резко вырвалась из его хватки. Он пришёл в ярость. Первый удар был хлестким и оглушающим. Тыльная сторона его ладони врезалась в её скулу с такой силой, что Гермиону отбросило на пол. В ушах зазвенело, а во рту появился металлический привкус крови из прикушенной губы. А дальше... Дальше она плохо помнила, что происходило. Когда он был в бешенстве, то не использовал магию, а любил причинять боль физически, это она прекрасно знала за годы, проведенные с ним. Тогда он сломал ей пару ребер и нос, но оно того стоило. Том опять схватил ее за волосы вынуждая смотреть себе в глаза, которые полыхали красным. Из её разбитого носа струйкой стекала темная кровь, оставляя пятна на белоснежном белье. Она лишь рассмеялась. И Том прошептал: – Ты безумная... – Ты сделал меня такой, – ответила она и сплюнула кровь ему под ноги. Том с отвращением и силой оттолкнул ее от себя. – Глупая девчонка! - тихо сказал он и хотел уйти, но вернулся. Он присел перед ней и снова заставил смотреть ему в глаза. - Знаешь, дорогая... А ведь он хороший легилимент, даже слишком хороший. Это его прирождённый талант. Таких как он, я ещё не встречал. - Замолчи! - попросила она. - Нет, ты послушаешь. Он бы легко мог сбросить моё заклинание. Ему стоило только захотеть и приложить чуть больше усилий... Но он выбрал жалеть себя. Такой же трусливый и жалкий, как его отец! - Замолчи! - из последних сил закричала она. - Ты знаешь, что это правда! Не приятно, да, дорогая? - Замолчи, Том! - Он выбрал жалость к себе, а не тебя. Может он и не любил тебя?! Он медленно обошёл её вокруг, словно осматривая испорченную вещь. Его взгляд остановился на её рёбрах, где под бронзовой кожей прятались её тайные символы неповиновения. Он достал свою волшебную палочку и сделал ей ленивый взмах. И с её тела исчезли все татуировки, которые она с любовью делала. Это заняло всего несколько секунд. Он взмахнул палочкой один раз, и все они исчезли. Кожа снова стала гладкой и безупречной. Идеальной. Как он и хотел. Но для Гермионы эта боль была несравнима ни с одним «Круциатусом». Это было насилие над её душой. Он не просто избил её тело - он вырезал из неё часть её самой. Он стер её воспоминания, её чувства, её последний акт неповиновения. Он стер Драко с её кожи так же легко, как стирают мел с доски. - Слишком долго я терпел, давно надо было это сделать! И он оставил ее одну. Гермиона перевернулась на бок, тело болело, хотелось просто лежать и не шевелиться. Кики, как всегда пришла на помощь и помогла ей подняться и залечить раны. Еще одна из её обязанностей касаемо хозяйки. Кики не была сильна в медицине, так же, как и Гермиона. Вправляла и сращивала кости с трудом, мелкие ссадины и синяки ей давались проще. Тем более от повторяющихся трав было сложнее избавится. И каждый раз она плакала залечивая раны хозяйки и просила её быть аккуратнее, быть тише. Но как-то Гермиона сказала ей, что физические раны это ничто по сравнению с душевным. В ту ночь Том заставил её задуматься. Посеял зерно сомнения в её душе. Ведь такие мысли посещали её, но она их настойчиво отгоняла. Что если он прав? Девушка сидела перед зеркалом и разглядывала себя, никаких следов произошедшего, но ощупывала свою переносицу, выглядит как обычно, но как же болит. Да еще и ребра ныли при ходьбе. В это раз ей досталось особенно сильно, она уже и не помнила когда доводила его до такого бешенства как сегодня. Через Кики Том передал, что сегодня у них встреча и она обязана быть. Делегация из Восточной Европы, с которой Том вёл изматывающие переговоры, должна была прибыть в для подписания договора. Присутствие Гермионы было обязательным. Она была обязана покорить всех своим умом и обаянием. Гермиона надела чёрное платье с открытой спиной и длинными рукавами. На левой ноге был разрез, который был покрыт черным прозрачным фатином, который был украшен драгоценными камнями. Волосы Гермиона сегодня не собирала, и они свободно струились по спине. Девушка редко наносила яркий макияж, но сегодня решилась. Её губы покрыла красная помада и на ногтях оказался точно такой же лак. Она собралась слишком рано. И не знала чем же себя занять. И шагами мерила комнату. Распахнула двери своего гардероба. Провела рукой по своим платья, как же она их ненавидела. Для Тома все должно было быть идеально, в том числе её внешний вид. Она знала, что платья были эксклюзивными и разрабатывались специально для нее и стоили целое состояние, наверно, как бюджет небольшого городка на месяц. Идеальная жена идеального мужа. Так же, как и её домашняя одежда, Том не любил её цветастые простые хлопковые пижамы. Даже тут не давал ей свободу выбора. Полный контроль. Почти во всем. Вечером он ждал её в холле. Когда она спустилась вниз, Том уже ждал её. Он был одет в безупречную чёрную мантию, его осанка была прямой, а лицо непроницаемой маской аристократа. Он окинул её взглядом с головы до ног. - Превосходно, - сухо констатировал он и предложил ей руку. Обычно он перекидывался с ней парой фраз, но сегодня просто молча подал руку, после чего они с хлопком исчезли. Они оказались в одном из лучших ресторанов Италии, она не поняла в каком они были городе. Их провели на террасу, где уже ожидали партнеры, они встали и поприветствовали прибывших. Гермиона оглядела место и тут было вполне уютно. С террасы открывался вид на море, сумерки уже опускались на город и дул прохладный ветерок, играла тихая живая музыка. Том отодвинул для нее стул и она, не гладя на него села на свое место. Ужин протекал в привычном русле, как и множество других до него. велись светские беседы. Гермиона выполняла свою роль безупречно. Она улыбалась, кивала, поддерживала разговор на итальянском и французском, очаровывая послов и их жён. Она была идеальным дополнением к нему блестящим. Гермиона мило улыбалась и не особо вникала в тему переговоров, вежливо отвечая на задаваемые ей вопросы. Девушка больше любовалась волнами, которые разбивались о скалы. Ей казалось, что они сидят бесконечно долго, время как будто вообще замерло. У девушки затекли ноги от не удобных туфель и болели ребра от тесного платья. От усталости уже разболела голова, но она продолжала делать заинтересованный вид и мило улыбаться. А Том...Том её наказывал. Он не кричал. Он просто... игнорировал. Он стоял рядом с ней, участвуя в разговорах с гостями, но ни разу не обратился к ней напрямую. Он не предложил ей бокал шампанского. Не шепнул ни одной фразы ей на ухо. Он вёл себя так, будто её вообще не существовало. Ближе к концу вечера она почувствовала, как из носа пошла кровь, Кики так и не смогла долечить переносицу. – Дорогая... У тебя кровь! Том с наигранной заботой передал ей салфетку. Она приняла её и улыбнулась ему. – Благодарю, Том! – сказала девушка и отодвинула стул и встала. – Господа! Прошу меня простить, – сказала она и прижала салфетку к носу, – моя любовь к чтению по ночам сыграла злую шутку в виде переутомления! Извините, мне придётся отлучиться. Мужчины молча кивнули и продолжили свою светскую беседу, а она направилась в ближайший туалет. – Извините и меня, пойду проверю как там моя дорогая жена... Том встал из-за стола и пошёл за ней. Она захлопнула за собой тяжёлую дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Её трясло. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она ненавидела его за это молчание больше, чем за вчерашние побои. Девушку он нашел в туалетной комнате. Она стояла у раковины безуспешно пытаясь остановить кровь. Он молча дёрнул её на себя и приложил палочку к её лицу, залечивая травму. Он оглядел результат своей работы и остался явно доволен. Гермиона ненавидела его молчание. Она хотела, чтобы он сказал ей хоть что-то. - У тебя способности к целительству, Том. Ты был бы не плохим лекарем, если бы не стал безумным диктатором... Гермиона безумно хотела, чтобы он сказал ей хоть что-то на её выпад. Чтобы хоть как-то отреагировал. Её раздражало его молчание. Но он так же молча отталкнул её от себя и вернулся в зал. Он даже неудосужил её взглядом. Девушка вздохнула и посмотрела на дверь за которой скрылся Том. Гермиона пошла за ним. Спустя ещё полчаса переговоров контракт был заключён. И они все в таком же молчании покинули зал. Вскоре они вернулись в Англию. Наказание началось на следующее утро и было изощрённо жестоким в своей простоте. Это была не боль от «Круциатуса» и не синяки от кулаков. Это была полная, абсолютная изоляция. Её комната, которая и так была золотой клеткой, превратилась в одиночную камеру. Первым делом Том наложил на дверь и окна чары. Дверь не открывалась изнутри, сколько бы она ни била по ней кулаками. Окна перестали пропускать звуки - мир снаружи онемел. Она могла видеть, как по небу плывут облака, но не слышала ни шума ветра, ни криков птиц. Затем он лишил её общения. Кики, её верная Кики, больше не приходила. Когда Гермиона звала её, домовой эльф не появлялся. Она знала, что это прямой приказ Тома. Её единственный друг, единственное живое существо, которое проявляло к ней теплоту, было отнято у неё. Тишина в комнате стала оглушительной. Но самым изощрённым ударом стал запрет на вино. Это было мелочно, и именно поэтому это сработало. Её вечерний бокал красного вина был не просто напитком. Это был ритуал. Лишить её этого было всё равно что отнять у умирающего от жажды последний глоток воды. Первые дни были адом. Она металась по комнате, как зверь в клетке. Четыре стены давили на неё, сводя с ума. Она пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Она пыталась думать о Драко, но мысли неизменно возвращались к гладкой, чистой коже на её рёбрах - коже, с которой он стёр её бунт. Она кричала. Беззвучно. В подушку, чтобы никто не услышал. Она колотила по стенам, сбивая костяшки в кровь. Но чары на двери были нерушимы. Он даже забрал её палочку. И сам не приходил к ней. Он ограничил её во всем, ей было запрещено даже пить вино за своим молчаливым ужином в одиночестве. Изоляция и тишина – вот ее наказание. Ей было тяжело, особенно без общения. Ей было тяжело даже без него. На четвёртый день она поняла суть наказания. Он не просто запер её. Он заставлял её думать. Оставил её наедине с пустотой внутри себя. Он даже забрал её палочку. И сам не приходил к ней. Он ограничил её во всем, ей было запрещено даже пить вино за своим молчаливым ужином в одиночестве. Изоляция и тишина – вот ее наказание. Она считала дни, когда же закончится её наказание. Дни казались ей бесконечным. Бывали дни когда она впадала в апатию и сидела на своей кровати просто уставившись в стену. Наказание длилось месяц. Ровно дридцать дней. Гермиона считала их по рассветам, которые видела из окна своей тюрьмы. Тишина была абсолютной. Том не пришёл ни разу. Не было ни слова, ни жеста. Наказание просто... прекратилось. Ровно через месяц рано утром Кики пришла к своей хозяйке: – Доброе утро, мисс Гермиона! – пропищала она своим тоненьким голоском. Действительно же доброе! Сегодня для девушки было самое лучшее утро за последний месяц. Гермиона начинала сходить с ума от недостатка общения! Как она была рада услышать чей-то голос, кроме своего! Она даже скучала по мадам Жюли и их урокам. Вот же старая жаба, пробежала мысль, но сейчас она не будет думать о ней. Сегодня ничего не испортит её настроение! – Кики! – радостно закричала девушка. Она схватила её маленькие ладошки и начала с ней танцевать. Гермиона задорно и весело смеялась и эльфийка тоже вместе с ней. – Мисс, у меня для вас подарок! Она протянула ей бутылку её любимого шампанского и её волшебную палочку. – Кики! Наказание снято? – Да, хозяйка! - Это же просто прекрасно! Отличная новость, Кики! Гермиона приплясывая открыла окно и забралась на подоконник, попутно открывая бутылку. Она сделала небольшой глоток и прикрыла глаза. За окном стояла солнечная погода. Гермиона быстро натянуда уличную одежду и побежала во двор. Вот она свобода! Как оказывается мало надо для счастья! Она сбежала по ступеням крыльца Малфой-мэнора и остановилась на гравийной дорожке. Ветер коснулся её лица, взметнул волосы. Она закрыла глаза и просто дышала. Свобода. Пусть иллюзорная, пусть в пределах его владений, но это была свобода от четырёх стен. Воздух! Она глотала его огромными, жадными глотками, будто тонула и наконец вынырнула на поверхность. Ей охота было прыгать и кричать, совсем как маленькому ребенку. Весь день и всю ночь Гермиона провела на улице. Она сидела на траве под звёздным небом Англии, которое казалось невероятно огромным после тесноты её комнаты. Она смотрела на луну и не могла насмотреться. А потом она сделала то, о чём мечтала весь этот месяц. Она с помощью своей палочки она призвала из винного погреба бутылку её любимого красного вина. Первый глоток был подобен нектару. Вино обожгло горло и теплом разлилось по груди, прогоняя остатки холода и отчаяния. Она пила медленно, смакуя каждый глоток, глядя на то, как луна медленно ползёт по небу. Она смеялась, тихо и немного безумно, чувствуя, как вино и ночной воздух возвращают ей жизнь. И только к утру она вернулась в свою уже ненавистную спальню. Следующей ночью она ждала, что Том придёт к ней. Но его так и не было. Она в задумчивости пила вино в гордом одиночестве. Он не пришёл к ней и на следующий день. И так всю неделю. Ночи превратились в пытку ожидания. Дни - в бесконечное, звенящее одиночество. После той ночи на улице, когда она чувствовала себя почти свободной, его отсутствие стало ощущаться как физическая боль. Она ждала. Каждый вечер, когда часы в коридоре били десять, она замирала, глядя на дверь. Каждый раз она надеялась, что вот сейчас повернётся ручка. Но он не приходил. Запреты были сняты, наказание было снято, она была свободна. Но его не было. Гермиона опять могла гулять, вернуться к тренировкам, видела его, но он даже не смотрел на неё. Как будто она пустое место. Он не игнорировал её в открытую. Он просто... жил своей жизнью. Она видела его за завтраком - безупречного, холодного, обсуждающего что-то. Она видела его в саду, когда он читал древние книги, не поднимая головы. Он существовал в том же пространстве, что и она, но в совершенно иной, недосягаемой плоскости. Он возвёл вокруг себя стену из льда и молчаливого презрения. Взгляд Тома всегда упорно скользил мимо неё. Гермиона ненавидела себя за эти мысли, но скучала по нему. И эта тишина убивала её. Она скучала по его холодному жёсткому голосу. Их разговорам, их спорах. Даже по их ужинам в компании скучных политиков! В один из вечеров она больше не выдержала и она проиграла в битве сама с собой. Она сдалась и признала сокрушающее поражение. Она скучала по нему. Ей надо было услышать его голос. Увидеть его синие глаза, которые будут смотреть только на неё, а не мимо. Если он не идёт к ней, она пойдёт к нему. – Кики! – позвала она своего домовика. – Да, мисс? – Том... Он у себя? – Да, хозяин работает в своём кабинете. – Кто ещё в поместье? – Только вы и хозяин. Остальные на сегодня покинули дом! – Хорошо, Кики! Свободна! – сказала Гермиона и сделала жест рукой, и домовик с поклоном исчезла. Гермиона распахнула свой шкаф. Она быстро скинула с себя все лишнее, оставаясь только в трусиках. Девушка натянула черные чулки и надела чёрный кружевной халатик. Она знала, что ему так нравится. Гермиона решительно направилась к нему в кабинет. Её сердце стучало, как бешеное, когда она стояла рядом с дверью в его рабочий кабинет. Она думала всего пару секунд и вошла и без стука. Он сидел в своём любимом кресле у камина, и огонь отбрасывал на его лицо резкие тени. Он даже не поднял головы, когда она вошла. Он знал, что это она. Просто не счёл нужным это показать. Гермиона остановилась в нескольких шагах от него. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало треск поленьев в камине. Она смотрела на его идеальный профиль, на сжатые в тонкую линию губы, на длинные пальцы, лежащие на подлокотнике. Гермиона просто подошла к нему сзади, опуская руки ему на плечи. Он не шевелился и замер. Она осторожно развязывла его галстук и отбросила в сторону, растегнула верхние пуговицы его рубашки. Она провела руками по его груди и прошептала ему: – Вернись ко мне... Я соскучилась, Том... Сначала ничего не происходило. Но потом он резко встал и подхватил её на руки, опуская на свой стол. И он посмотрел на неё впервые за все это долгое время. Его холодные, изучающие глаза. Он нежно провел пальцами по её щеке и затем очертил линию её губ. Она сняла свой халатик и отбросил его в сторону. Он провел руками по её голой груди и сжал ее Гермиона выгнулась и тихо застонала. Она сама притянула его к себе и поцеловала. Она капитулировала перед ним. Признала свое поражение. Сначала его рот был не подвижен, но потом он притянул её ещё ближе к себе отвечая на поцелуй, зарываясь пальцами в её волосы. Она не терпеливо разорвала его рубашку, пуговицы рассыпались по полу с глухим звуком. Он был так ей нужен. Прямо сейчас. Но Том отошёл от неё и опять сел за свои бумаги, взмахом палочки приводя в порядок свою рубашку. – Не сейчас, Гермиона. У меня много работы, – это было первое, что он сказал ей спустя почти месяц. - Это все, что ты мне скажешь?! Мне просто уйти? - Да, Гермиона. Она захлопала глазами в растерянности. Молча девушка встала и надела свой халат. Гермиона бросила последний взгляд на него, он не обращал больше внимания на Гермиону. Девушка развернулась и побежала к себе. "Вот же мерзавец! А ты просто дура Гермиона Грейнджер! " стучила мысль в голове. И зачем она только пошла к нему? Чего она ждала? Она забежал в свою ванную и с силой захлопнула дверь. Она чувствовала, как ноет её тело, особенно между ног и как ей нужна была разряда. Желательно с ним. Она прислонилась лбом к холодному стеклу зеркала. Она услышала, как открылась дверь. Он просто подошёл и обнял её сзади, но она вырвалась из кольца его рук. Слышит, как открывается дверь. – Как же твоя работа, Том? – Все подождёт... Кроме тебя, дорогая, - ответил он и снова притягивает её к себе. - Я тоже соскучился по тебе, Гермиона! Он просто прижал её к холодному мрамору столешницы у раковины. Его поцелуй был жестким, почти жестоким - он кусал её губы, словно пытаясь наказать за то, что она заставила его ждать, за то, что заставила его чувствовать. Его руки были везде: в её волосах, на её бёдрах, срывая с неё одежду, которая казалась лишней преградой. Гермиона отвечала ему с той же отчаянной яростью. Её пальцы царапали его спину, впивались в плечи. Она не была покорной. Она была равной ему в этом безумии. Она выгнулась ему навстречу, когда он резко вошёл в неё, и из её горла вырвался не стон удовольствия, а хриплый выдох облегчения. Словно она наконец-то смогла вдохнуть после долгого удушья. Он брал её грубо, утверждая своё право на неё, а она принимала это с яростным желанием, потому что в этом акте обладания она чувствовала его. Чувствовала, что он вернулся. Он не отрывал от неё взгляда. Его красные глаза горели в полумраке, прожигая её насквозь. Их финал был подобен взрыву. Одновременный, ослепляющий всплеск наслаждения, который оставил их обоих дрожащими и опустошёнными. Он уткнулся лицом в её шею, тяжело дыша, а она обессиленно откинула голову на холодное зеркало за спиной. Он первый пришёл в себя и подхватил её на руки вынес из ванной. После секса, как это было обычно, он не ушел, а остался лежать в её кровати, наблюдая за ней. Гермиона встала и даже не одеваясь села в кресло перед камином. Немного подумав девушка достала сигарету и медленно закурила. – Ненавижу, когда ты куришь, - тихо сказал Том. – Да, да! Я знаю! Ты наказал меня на месяц! Кажется, теперь можно? – Ты заслужила наказание, Гермиона! – его голос опять был холоднее льда. Он подошел к ней и положил руки на плечи. Огонь в камине трещал, пожирая поленья, и отбрасывал на их лица причудливые, танцующие тени. Том держал в руке бокал с огневиски, но не пил. Он просто смотрел на пламя, и его лицо было непроницаемой маской. Потом он наклонился к её уху. Он нарушил молчание первым. Его голос был обманчиво спокоен, почти мягок. Это было страшнее любого крика. – Каково это любить одного и спать с другим, а дорогая? Каково это стонать под мной, просить взять тебя и думать потом о нем? Гермиона сделала глубокую затяжку и ответила: – Паршиво, Том. Я ненавижу себя за это, даже больше чем тебя. – Сегодня ты сама пришла к мне. Я дал тебе выбор... – Я знаю! Он подошёл к ней. Опустившись на одно колено перед её креслом, он взял её за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. - Если бы не пришла, то я бы и не настаивал. Она мотнула головой. - Правда, Том?! Ты бы дал выбор?! - спросила она повышая голос. - Да. - Мы живём с тобой уже ни один месяц под одной крышей и даже ни один год, Том. Почему именно сейчас у меня появилось право выбора?! Где было право моего выбора в первую брачную ночь?! - Не начинай, дорогая! Ты же не дура и знаешь как скрепляют магические браки. Секс был неизбежен. - И что изменилось теперь? - Мы изменились... Гермиона. И я дал тебе выбор и ты сама приняла решение. Или если было не так, то поправь меня. Кто-то заставлял приходить ко мне? - Замолчи, Том... Его правота выводила её из себя. – Ты просила взять тебя... – Прошу, замолчи! Он поднял её лицо за подбородок заставляя смотреть ему в ледяные синие глаза. – Признайся, что тебе хорошо со мной! – Как же я ненавижу тебя! Он отталкинул её лицо от себя и встал. - Ты лгунья, Гермиона! Ты врешь сама себе... Ты можешь говорить мне абсолютно все, убеждать себя словами... Но, - сказал и указал на место, где было её сердце, - что у тебя там? Признайся в этом сама себе, не мне. Она бросила сигарету в камин. Том усмехнулся и целовал её в макушку. Он вышел за дверь, оставляя одну. Она посмотрела на дверь, которая закрылась за ним и медленно опустила голову себе на руки. Она любила его... Но не в том обычном смысле. С ним ничего не было просто и по-обычному. Её любовь была уродливым, искривлённым чудовищем, рождённым в самых тёмных глубинах её отчаяния. Это была извращённая любовь. Она любила его за его абсолютную, всепоглощающую тьму. В мире, который лишил её всего - друзей, свободы, надежды, - он был единственной константой. Он был силой, которая сломала её и собрала заново по своему образу и подобию. Он отнял у неё всё, чем она была, и заставил её стать частью его самого. Она любила его за то, что он был единственным, кто мог причинить ей по-настоящему глубокую боль. Эта боль стала их связью, их общим языком. Их близость, замешанная на ненависти, ревности и насилии, была извращённым танцем, в котором они знали каждый шаг. Он видел её худшие стороны - её слабость, её капитуляцию, её безумие - и не отворачивался. Он принимал это. Более того, он этого жаждал. Эта любовь была уродлива. Она была построена на фундаменте из боли, унижения и сломленной воли. Она ненавидела себя за это чувство с той же яростью, с какой ненавидела его. Это было предательством всего, во что она верила. Это было признанием окончательного поражения. Но это было так. Она любила Тома... не вопреки тому, кем он был, а из-за того, кем он был. Он стал для неё зависимостью, тёмным наркотиком, без которого она уже не могла дышать. Он был её создателем и её разрушителем, её богом и её дьяволом.