Часть 35

Годы прошли, как песок сквозь пальцы, перемолов их обоих и сплавив во что-то новое, неузнаваемое. Том добился своего. Его величайший и самый эксперимент увенчался оглушительным успехом. Он взял глину - упрямую, брыкающуюся Гермиону Грейнджер - и вылепил из неё идеальный сосуд. Свой шедевр. Она больше не была той девочкой с растрёпанными волосами и горящими глазами. Она больше не была той девочкой с растрёпанными волосами и горящими глазами. Перед ним была его Леди. В высшем обществе ей не было равных. Мадам Жюли, несмотря на все их конфликты, сделала свою работу. Гермиона двигалась с грацией хищницы, её осанка была безупречной, а улыбка - холодным, отточенным оружием. Она могла вести беседу о политике с министром магии Франции, а через минуту обсуждать поэзию эпохи Возрождения с итальянским герцогом. Она была умна, остра на язык и абсолютно безжалостна, когда того требовали обстоятельства. Она стала его идеальным отражением в женском обличье - аристократка до мозга костей, чьё благородство было лишь тонкой вуалью над бездной. Но её истинная сила проявлялась не в этикете. В магии она стала его тенью. Единственной, кто мог сравниться с ним в искусстве дуэлей. Её заклинания были смертоносными и точными, её щитовые чары - непробиваемыми. Она изучала тёмные искусства не из-под палки, а с одержимостью учёного, постигающего любимую науку. В их дуэлях, которые со временем стали редкими, она была единственным противником, кто заставлял его выкладываться полностью. Она была достойна его. И он знал это. И вот тогда, наблюдая за ней на очередном приёме и слушая её холодный, аналитический разбор его нового военного плана, он почувствовал это. Холодок, пробежавший по позвоночнику. Том, неспособный на человеческие привязанности, для которого любовь была лишь слабостью и инструментом манипуляции, был повержен собственным творением. Это не было похоже на то, что описывали в книгах. Это не было нежностью или желанием защитить. Это было нечто гораздо более тёмное и глубокое. Это была его влюблённость в неё. Он был влюблён в её острый ум, который он отточил. В её стальную волю, которую он выковал в огне. В её тёмную сторону, которую он сам же и создал. Он любил не Гермиону Грейнджер, той уже давно не существовало. Он любил свою Леди, свою жену. Идеальное оружие. Идеальную королеву для своего нового мира. Он смотрел на неё через весь зал, как хищник смотрит на самую ценную свою добычу, и впервые в жизни чувствовал не жажду обладания, а нечто похожее на трепет. Она была его... как думал он. И он сам не заметил, как перестал быть просто её господином. Он стал её самым преданным и самым опасным поклонником. Он создал её новую и она украла то, что осталось от его сердца. Самая запоминающаяся поездка случилась у них в Америку. Первый раз в жизни она посетила эту страну. Америка была глотком совсем другого воздуха. После чопорной, пропитанной многовековой магией Европы, Нью-Йорк обрушился на них своей дикой, неукротимой энергией. Это был город, который никогда не спал, пульсирующий жизнью, светом и амбициями. И Том, всегда ищущий новые горизонты для своей власти, решил, что именно здесь они сделают одну из своих остановок. Они были в Нью-Йорке, посетили его инкогнито. Том хотел прощупать политическую обстановку и настроение и именно поэтому о его визите не знал никто. Они остановились не в магическом квартале, скрытом от глаз маглов, а в самом сердце. Их номер находился на вершине одного из небоскрёбов - башни из стекла и стали, пронзающей облака. Это был символ нового мира, мира без древних родословных и пыльных традиций, который так импонировал Тому. Чего было не занимать ее мужу, так это пафоса и любви к роскоши. Гермиона давно заметила, что он часто выбирал магловские отели, которые во многом превосходили скромные гостиницы магов. Когда они вошли в номер, Гермиона замерла. Это было не просто роскошно. Это было воплощение могущества. Панорамные окна от пола до потолка занимали всю стену гостиной, открывая вид, от которого захватывало дух. Перед ней раскинулся Нью-Йорк. Море огней до самого горизонта. Гудящие улицы, похожие на артерии живого существа. Геометрический лабиринт других небоскрёбов, уходящих в ночное небо. Это был магловский мир в его самом дерзком и величественном проявлении. Их номер был прекрасен. Гермиона с восхищением смотрела из окна. И правда город небоскрёбов. Она еще ни разу не находилась на вершине такого здания. Ее поразила красота и величие. Гермиона медленно подошла к стеклу, прижав ладонь к прохладной поверхности. Она чувствовала себя так, словно стоит на вершине мира. - Невероятно, - прошептала она, не в силах оторвать взгляд. Том наблюдал за ней от бара, где он наливал себе виски. Он видел не просто город. Он видел её отражение в стекле. Её лицо было освещено тысячами огней снизу, и на нём читался неподдельный, почти детский восторг. В этот момент она была просто... живой. - Маглы построили это без магии, - сказала она, всё ещё завороженная видом. - Только сталь, бетон и упрямство. - Примитивные инструменты для достижения впечатляющих результатов, - согласился Том, подходя к ней сзади. Он не обнял её, просто встал рядом, глядя на город её глазами. - Они строят свои империи так же, как и мы. Просто используют другие методы. Он протянул ей бокал с вином. -За Нью-Йорк? - предложил он. Она взяла бокал, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она сделала глоток, не отрывая взгляда от панорамы. - За свободу... - тихо сказала она. - И что для тебя значит свобода, Гермиона? Его голос был тихим, почти философским. Она не ответила сразу. Она отпила из своего бокала. - Свобода... - начала она медленно, подбирая слова. - Это не просто возможность идти, куда хочешь. Это возможность быть собой. Без масок. Без страха. Это возможность смеяться с друзьями так громко, как тебе хочется. Читать то, что ты любишь. Ошибаться... и не бояться наказания за ошибку. Она перевела взгляд на него, и в её глазах была та самая, давно забытая искра. - Это быть дома. По-настоящему дома. Где твои вещи разбросаны по столу, где пахнет твоим любимым кофе, и где ты знаешь, что тебя любят не за то, кем ты должен быть, а за то, кто ты есть. Она грустно улыбнулась. - У меня этого больше нет. И я это приняла. Том слушал её очень внимательно, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал, переваривая её ответ. - И разве сейчас ты не свободна? Я разрешаю тебе многое, чего никогда не позволил бы другим... Она горько усмехнулась и промолчала. А затем он задал вопрос, который был гораздо опаснее предыдущего. -А если бы я тебе её дал? Эту свободу. Если бы я сказал: Иди... Вернул бы тебе палочку абсолютно без ограничений. Смогла бы ты... воевать против меня? Гермиона не ответила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде не было ни вызова, ни страха. В нём была лишь бесконечная усталость и пугающая ясность. Вместо ответа она задала свой вопрос: - Ты забыл? Давным-давно. В другой жизни. Она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, но твёрже. - Я дала тебе обещание. Я сказала тебе, что однажды я уничтожу тебя. Что я убью тебя, а ты научил меня держать свое слово, Том... И тогда он сделал то, чего она никак не ожидала. Он улыбнулся. Не той холодной, снисходительной усмешкой, а настоящей, редкой улыбкой, которая преображала его лицо. Ему понравился её ответ. Ему понравилось то, что она не предала саму себя окончательно. То, что в глубине её души всё ещё жил тот огонь, который он когда-то пытался уничтожить. Это делало её идеальной. - Я буду этого ждать, Гермиона. Девушка посмотрела вниз. В этом огромном, чужом городе, на вершине стеклянной горы, они казались единственными людьми в мире. Внизу кипела жизнь миллионов, а здесь, в тишине своего номера, были только они двое и вид, который принадлежал им одним. И для Гермионы этот момент чистого, незамутнённого восторга стал одним из самых ярких воспоминаний за все эти годы. Это было напоминание о том, что даже в самой глубокой тьме можно найти место для восхищения красотой мира. Гермиона отметила, что в Америке было много Серых зон. Америка, с её духом предпринимательства и полного пренебрежения к старым магическим традициям, породила нечто совершенно новое и пугающие. Это были анклавы, чаще всего в недрах мегаполисов вроде Нью-Йорка или Чикаго, выкупленные у маглов и магически изолированные. Их создали гоблины. С помощью сложных финансовых схем и рунной инженерии они превратили куски бетонных джунглей в зоны, где магия не работала. Совсем. Палочки становились бесполезными кусками дерева, а защитные чары рассыпались в прах. И она понимала насколько ненавидит всех гоблинов. Вонючие недоростки заработали на их войне целое состояние. Для волшебников, живущих в постоянном напряжении магической войны, это стало самым дорогим и эксклюзивным товаром. Это было место, где можно было выдохнуть. Где Пожиратели Смерти не могли выследить тебя по магическому следу, а авроры не могли наложить следящие чары. Это было абсолютное, пьянящее небытие. Внутри этих зон процветала целая индустрия. Роскошные спа-салоны, где можно было расслабиться без риска быть атакованным заклинанием. Игорные дома с самыми высокими ставками, где гарантией честности служило отсутствие магии. Эксклюзивные бары, где подавали контрабандный огневиски и зелья, сваренные по старинным рецептам. Чтобы попасть туда, нужно было состояние. Гоблины брали за вход астрономические суммы, превращая чужую боль и страх в чистую прибыль. Гермиона ненавидела это. Ненавидела с холодной, расчётливой яростью. - Они наживаются на войне, - прошипела она однажды Тому, когда они проходили мимо неприметного входа в одну из таких зон. Охранник-гоблин проверял кошельки посетителей с брезгливым видом. Том лишь изогнул бровь, наблюдая за потоком богато одетых волшебников, исчезающих за дверью. - Это бизнес, Гермиона. Они просто удовлетворяют спрос. Она ненавидела гоблинов за их прагматичную жестокость. Для них война была не битвой добра и зла, а возможностью переписать финансовые договоры и поднять цены на свои «услуги». Они были нейтральны до отвращения. Пока волшебники убивали друг друга, Гринготтс подсчитывал прибыль. И эти Серые Зоны были венцом их цинизма - продажа иллюзии покоя тем, кто мог за это заплатить. - Это отвратительно, - тихо закончила она, отворачиваясь от входа. А ещё Гермиона любила читать новости, она узнавала о том, что происходило в их мире. Так она собирала крупицы информации о своих друзьях... Мысли о них были её тайным ядом. Они приходили к ней в самые неподходящие моменты: когда Том читал в тишине библиотеки, когда она стояла на светском рауте с приклеенной улыбкой, когда она смотрела на ночное небо, пытаясь найти знакомые созвездия. Эти мысли были её личным адом, и она носила его в себе. С одной стороны, эта боль была чистой и острой, как стекло. Она скучала по ним с такой физической тоской, что иногда ей казалось, будто у неё вырвали кусок души. Она вспоминала смех Рона такой громкий, немного неуклюжий. Вспоминала, как Гарри задумчиво потирал шрам, когда над чем-то размышлял. Вспомнила тепло рук Пенси и улыбку Блейза. Вспоминала короткую юбку Джинни. Она помнила их запахи, их голоса, их глупые привычки. Она помнила, каково это - быть частью чего-то большего, чем ты сам. Быть дома. Быть семьёй. В эти моменты её глаза наполнялись слезами, и она отворачивалась, чтобы Том не увидел её слабости. И эта пустота, где раньше были её друзья, болела сильнее, чем любые синяки или магические пытки. Но потом приходила другая мысль. Холодная. Горькая. И она была не менее болезненной. Ненависть. Она ненавидела их. За их молчание. За их бездействие. Три года. Три чёртовых года она ждала. Каждый шорох, каждый хлопок аппарации заставлял её сердце замирать в безумной надежде: «Вот они! Они здесь!». Но никто не пришёл. Война продолжалась с переменным успехом, а она... она просто исчезла из их мира, как будто её никогда и не было. Они оставили её. Это было извращённое, уродливое чувство. Она любила их и ненавидела одновременно. Она скучала по их теплу и презирала их за бездействие. Она была готова отдать за них жизнь когда-то, а теперь желала им испытать хотя бы каплю той боли, что жила в ней каждый день. А после... после её мысли лихорадочно возвращались к Тому. Она всегда думала о нём. Это была их последняя, самая хрупкая и самая важная граница. За годы, прошедшие со дня их свадьбы, их отношения превратились в сложный, извращённый союз. Они были партнёрами, союзниками, врагами и любовниками друг для друга. Они делили всё: власть, мысли, боль, страсть. Но было одно, что они отказывались делить. Кровать. Каждый вечер, когда свечи в Малфой-мэноре гасли, они расходились по своим спальням. Его покои были на одном конце длинного коридора, её - на другом. Это был негласный пакт, который они никогда не обсуждали и не нарушали. Они могли быть вместе весь день. Он мог делиться с ней своими самыми мрачными планами, а она - предлагать решения с холодной расчётливостью стратега. Они могли часами сидеть у камина в полной тишине, и эта тишина была комфортнее любых слов. Они могли трахаться в его кабинете, в ванной или на полу библиотеки - грубо, страстно, как будто бы пытались уничтожить друг друга. Но ночь принадлежала только им самим. Это была их последняя линия обороны. Они оба понимали это с пугающей ясностью. Сон - это высшее проявление уязвимости. Во сне уходят маски, контроль и воля. Во сне человек беззащитен. Если бы они начали спать в одной постели, это стало бы окончательным признанием. Признанием того, что они не просто связаны магией и насилием. Это стало бы их личным признанием, что между ними есть что-то большее. Признанием того, что они стали семьёй. Для Тома, для которого любовь была синонимом слабости, это было бы равносильно самоубийству. Это означало бы полную капитуляцию перед ней. Перед её влиянием. Перед её властью над ним, которую он так яростно пытался скрыть даже от самого себя. Для Гермионы это было бы окончательным предательством самой себя. Это означало бы признать, что она нашла свой дом в её личном аду. Что её любовь к нему победила всё остальное: её друзей, её мораль, её саму. Спать с ним в одной постели каждую ночь означало бы добровольно надеть на себя золотые кандалы и выбросить ключ. Поэтому они держались за эту черту из последних сил. Это был их способ сохранить остатки себя. Его последняя крупица контроля. Её последняя крупица гордости. Пока они спят порознь, они всё ещё могут ненавидеть друг друга по утрам. Пока они спят порознь, они всё ещё могут верить, что это просто игра, а не их настоящая жизнь. Это была их последняя иллюзия независимости в мире, где они были неразрывно связаны тьмой, кровью и извращённой, болезненной любовью. Переступить этот порог означало бы сжечь последние мосты к тому, кем они были когда-то. И ни один из них не был готов заплатить такую цену. И вот сейчас Гермиона сидела, наблюдая за ночным городом из огромных окон своего номера и курила. Она сидела спиной к нему. Том медленно одевавался. Он безшумно подошёл к ней сзади. – Ненавижу твои сигареты, дорогая. – Я знаю, – ответила она и сделала затяжку, – но это мой номер. – Гермиона... Он взял её за подбородок и посмотрел ей в глаза. Она почти тепло улыбнулась ему, а в голове пронеслась картинки последних пары часов. День выдался изнурительным. Переговоры с американским партнерами были похожи на попытку приручить стаю диких кошек. Они были богаты, влиятельны и упрямы. Они торговались за каждый пункт договора, за каждую уступку, пытаясь выторговать себе выгодные условия, которые Том не собирался им давать. Он был безукоризненно вежлив, его голос был холоден как лёд, но внутри него бушевала буря. Он ненавидел эту дипломатическую возню, это бесконечное словоблудие. Он хотел приказывать, а не уговаривать. Когда он наконец аппарировал обратно в их номер на вершине небоскрёба, он был выжат как лимон. Магия гудела в его венах от сдерживаемого напряжения, а в висках пульсировала тупая боль. Он был зол. Зол на тупость своих оппонентов и на собственную усталость. Ему нужно было выплеснуть эту злость. И, как всегда, для этого была только одна мишень. Он ворвался в номер, ожидая увидеть её в одном из её безупречных платьев, с идеально прямой спиной и холодным взглядом. Он был готов к её колкостям, к её молчаливому сопротивлению. Он хотел ссоры. Хотел, чтобы она разозлила его ещё сильнее и тогда он бы выпустил весь свой гнев. Хотел сломать эту маску аристократки, чтобы увидеть под ней ту, которую он по-настоящему мучил. Но то, что он увидел, остановило его на полпути. Гермиона не была одета для светского раута. На ней был простой тёмный свитер, слишком большой для неё, и мягкие домашние брюки. Волосы были небрежно собраны на макушке, и несколько прядей выбились из причёски, обрамляя лицо. Она сидела в глубоком кресле и читала книгу. Услышав его, она не вскочила и не приняла защитную позу. Она просто подняла голову и посмотрела на него с тихой, понимающей улыбкой. В ней не было ни капли страха или вызова. В ней была только... домашность. Она выглядела так, словно ждала мужа с обычной работы в обычном мире. Выглядела родной. Весь его гнев, вся его накопленная за день ярость просто... испарилась. Словно её улыбка была заклинанием, применённым к его темным эмоциям. Том сделал несколько шагов и остановился перед ней. Он выглядел измождённым. Под глазами залегли тени, а плечи были неестественно напряжены. Он ничего не сказал. Слова были лишними. Он медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, подошёл к её креслу. Он не сел на подлокотник, как сделал бы раньше. Он опустился на пол у её ног, как рыцарь у трона своей королевы. А затем, с тихим вздохом, который был полон вековой усталости, он положил голову ей на колени. Это был жест абсолютной капитуляция. Гермиона замерла на секунду, боясь спугнуть этот момент. Затем она медленно, очень нежно, запустила пальцы в его волосы. Её прикосновение было лёгким, успокаивающим. Она не стала ничего говорить. Не стала спрашивать, как прошли переговоры. Она просто гладила его по голове, перебирая тёмные пряди, и смотрела на ночной город. В этом молчании было больше близости, чем во всех их яростных ночах. В этот момент он не был Тёмным Лордом. Он был просто Томом. Усталым мужчиной, который нашёл единственное безопасное место во всей вселенной - колени любимой женщины. И его боль начала отступать. Она забирала его боль. И он ненавидел себя за свою слабость. Ему хотелось бы кричать, ударить её, как он делал это раньше, но... он просто не мог. Ночь в Нью-Йорке была их собственной. Город под ними не спал, пульсируя миллионами огней, но для них время остановилось. Их секс в тот вечер был не похож на яростные, почти насильственные ночи в Малфой-мэноре. Здесь, в номере на вершине небоскреба, это было что-то иное. Медленное, тягучее, почти ленивое. Это был медленный танец двоих, которые знают каждый шаг друг друга. Он брал её у окна. Стекло холодило её спину, а он прижимал её к себе, их тела двигались в едином ритме. Перед её глазами раскинулся океан света - гудящий, живой Нью-Йорк. Она видела, как в темном стекле отражается их силуэт: его бледная кожа и её бронзовый загар, его идеальная неподвижность и её отчаянные, рваные движения. Город был безмолвным свидетелем. Она цеплялась за его плечи, за его волосы, и в этом слиянии впервые была... нежность. Они были двумя половинами одного целого, идеально подходящими друг к другу. Когда всё закончилось, они долго стояли так, не размыкая объятий, пытаясь отдышаться. Он прижался лбом к её виску. Никто из них не произнес ни слова. Слова были лишними. Чуть позже, уже лежа в постели, когда она почти провалилась в сон, он заговорил. Его голос был ровным и деловым, словно они обсуждали расписание на день. - Меня не будет в Англии около двух недель. Гермиона замерла. Сон как рукой сняло. Она приподнялась на локте и посмотрела на него. В полумраке номера его лицо было непроницаемой маской. - Дела в Европе? - её голос был хриплым после всего. Он кивнул, не глядя на неё. Он кивнул, не глядя на неё. - Переговоры с румынским кретинами, они вышли из-под контроля. Нужно... напомнить им о правилах игры. Две недели. Четырнадцать дней абсолютной тишины. Без его присутствия дом станет полностью её. Без его голоса тишина станет оглушительной. Она знала, что это время будет пыткой. Мысли о Драко станут громче. Кошмары - страшнее. – Ты завтра возвращаешься домой. Без меня. – Надеюсь, ты будешь скучать? – Каждый раз надеюсь, что ты не вернёшься, – ответила она. - Не наделай глупостей, пока меня не будет, дорогая, - это было сказано почти с нежностью, но за ней скрывался приказ. - Как прикажет, мой Лорд, - сказала девушка и склонила голову. Том лишь усмехнулся и молча вышел за дверь, а Гермиона почти моментально провалилась в сон.