Часть 34

Данная глава содержит сцены описания принятия наркотических веществ и сомоубийства. Читайте далее с осторожностью!   Tear Out The Heart - Incomplete (тема Ская) Она слушала Кларенса, боясь пошевелиться: он рассказывал ей самый страшный, тяжелый момент в своей жизни. Да, наверное, всю эту историю, всю эту последовательность действий в тот вечер он рассказывал десятки раз на допросах, но… едва ли рассказывал о том, что происходило именно с ним. Сейчас же он делился. Он впускал её в самую страшную, мучительную часть себя.  Когда он наклонился вперёд, будто выскальзывая из её рук, она не стала останавливать, не стала касаться вновь: в жизни каждого бывали моменты, когда нутро обнажалось до предела; когда любое касание, любое слово вызывало лишь болезненный метафорический спазм, будто кто-то пытался ткнуть палкой в открытую рану.  Не стала. Просто опустила руки, продолжая слушать, убрала ноги с его колен – она знала это состояние: любые касания были сейчас излишними. Он сам не мог позволить их себе – вина ещё и не так выворачивала мысли наизнанку, ещё не так их уродовала, а уж вину она хорошо знала: мерзкое чувство, когда никакой разум – лучший адвокат, разложивший все ситуации по полкам, – не мог помочь. Чувства, эмоции, боль внутри – всё вопило и ревело, подчиняясь вине. Да, со временем, когда эмоции отпустят, чувства начнут остывать, а боль примелькается, став привычным, станет немного легче. Но лишь немного – на смену всему этому придёт все тот же разум, который будет теперь играть на другой стороне. - … Оставшись без этих двух… опор, я посыпался… Я не понимал, кто я. Не понимал, кого вижу в зеркале. Не понимал, зачем… Зачем… - звучал голос Кларенса, а она… Тело онемело: она безошибочно, вывернутым наизнанку нутром почувствовала, что он скажет дальше. Она знала. Все подобные истории были почти одинаковыми. Она знала. И пока разум кричал детективу: «Не надо! Молчи!», тело просто онемело.  Собственное тело предало её: связало, обездвижило, заставляя слушать, отняв возможность что-то исправить, повлиять хоть на что-то. - … И ты уже стоишь один, будто вырезанный из всего мира, посреди тёмной комнаты, не понимая, зачем вообще включать свет? И изводить себя одни и тем же вопросом: «А что завтра?». И понимаешь – ничего… Картина остро всплыла перед глазами. Картина, которая теперь выжжена в мозгу каленым железом. « - Ты чего в темноте? – она чувствовала себя слабой, разбитой – паскудно привычное состояние, от которого, казалось, уже никогда не избавиться.  В тёмной комнате было холодно – ноги начинали мёрзнуть, посылая по телу волну мурашек. Слабый свет городских огней струился через давно немытые окна – сил не было даже на такое простое действие. Вызывать кого-то, позволить кому-то чужому войти в этот дом… в их дом? Ни за что! Она сама всё сделает. Сама справится. Сама найдёт силы. Ответа так и не последовало: Скай просто стоял посреди ледяной комнаты, глядя в распахнутое окно в абсолютной темноте. Его зубы стучали от дрожи, ей же хотелось выть – она знала, что холод был почти ни при чём. Причина была совершенно иной. Гадкой. Губительной. Убийственной.  Она сделала шаг – в темноте она отлично ориентировалась: профессиональный навык. Вот только раньше… Теперь же… Теперь же разом будто пропало всё: ощущение собственного тела; ощущение движений; ощущение любых прикосновений притупились; вкусы пропали – всё стало почти пресным. Бледным. Блёклым.  Едва различая на полу газеты, письма, которые копились уже почти месяц… впрочем, может уже и полгода – чувство времени тоже было потеряно, утрачено… она сделала пару шагов в его сторону: даже не пошевелился. Что ж, не стал кричать, не стал быть стекло – уже небольшая победа. И улыбнуться бы, но даже на это сил уже не было. Она остановилась, подняла голову к потолку, будто набираясь смелости, натянув на губы улыбку, взяла себя в руки – ей было, ради кого! Она дала слово, что вытащит их из этого дерьма! Когда он вопил и орал, чтобы она убиралась прочь, дав ему жить или сдохнуть так, как хочется ему, она пообещала – ему и себе – что вытащит их. И теперь, невзирая на боль в теле, на страшную ломку, на кожу, горевшую от любого прикосновения в себе же, на страшную тошноту, на постоянное головокружение, на глаза, которые, будто видели только серое кругом, она это слово держала. Не думая, не размышляя, не вдаваясь в рассуждения – они были слишком губительны в их ситуации. Она просто отбросила всё это, взяв себя в руки. Ради единственного, кто был важен. Ради единственного, кто… кто имел хоть какое-то значение в этом поганом мире! Ради того, с кем с самого детства проходили через всё дерьмо, в которое их окунали люди. Они уже давно не были друзьями – этого слова не хватало, чтобы определить их место в жизни друг друга. Парой они тоже не были. Но, оказывается, можно было любить друг друга, но так и не стать влюблёнными. Этих слов тоже было недостаточно.  Какое же слово подходило им сейчас? Одно очень простое: проебали!  Они просрали, проебали всё, что у них было. Почти просрали друг друга. Почти…  Очередная доза дарила счастье, обнуляя боль. Наверное, тело всё ещё болело. Наверное, ему было больно, но мозг… мозг плавал в дурмане, отказываясь осознавать, принимать боль. Казалось бы – самые счастливые мгновения в их жизни наступали теперь так просто: все, что нужно – просто развести порошок, пережать вену… Инаслаждаться. Абсолютное счастье. Абсолютная лёгкость. На пару часов.  Они просто лежали на холодном полу, захлёбываясь от блаженства и лёгкости. «Валите нахер те, кто говорил, что счастье – это сложно!» - она растянула губы в улыбке, почти не ощущая ни единой клеточки своего тела. Они преодолевали всё дерьмо вместе, теперь же делили это блаженство на двоих… Теперь они ещё и трахались. Смешно сказать – они дружили почти двадцать лет, двадцать лет были рядом, не раз видели друг друга больными, жалкими, голыми, униженными, сломленными… не раз шили рану друг на друге, создавая вынужденные шрамы, не раз спали под одним одеялом, пытаясь не околеть морозной ночью на улице… Да они жили под одной крышей почти шесть лет! Но никогда не целовались, будто оберегая друг друга и свои особенные отношения от того, чтобы они стали самыми простыми, скучными и обыденными. Зато теперь они трахались. И целовались. И видели друг друга голыми, но… она почти ничего не помнила. Ни один из всех разов за несколько месяцев… Да и какая разница?  - Валите нахер те, кто говорил, что счастье – это сложно! - она рассмеялась вслух.  - Вот бы это счастье длилось всегда! - простонал блаженно Скай. - И как мы без этого жили?! - он нездорово засмеялся. Она же… она же замерла, глядя в бетонный потолок их заросшего грязью и мусором лофта. «Как мы без этого жили?» - она продолжала просто смотреть в потолок, почти не моргая. «А действительно, как?!» - она начала и смеяться, и почти орать от ужаса – она не помнила. Не помнила! Не помнила! Нечего было помнить. Почти нечего – стоящего было так мало! Но она знала, что это стоящее было. Знала, но не помнила. Она повернула голову, посмотрела на профиль Ская, который блаженно улыбался, глядя в потолок, будто видел там что-то. «Скай… будто видит небо!». Она уже набрала воздуха в грудь, чтобы снова рассмеяться над шуткой, но вместо этого замерла, вспомнив: что-то хорошее, ценное, важное у неё было! Самое драгоценное, бесценное. Единственное во всей её грёбанной жизни настоящее – Скай!  И теперь он лежал в груде мусора, радуясь… чему?  - Ты помнишь, как в городе на твой день рождения отключили свет? - сердце тревожно, взволнованно забилось, ожидая ответа.  «Интересно, это мои настоящие чувства? Или…» - она с трепетом ждала ответа. - Неа… Нахер надо что-то помнить… Теперь… - он еле шевелил языком. – Ничего не важно…  Фальшивое счастье схлынуло тут же. На два часа раньше, чем должна была отпустить доза. Схлынуло, вернув боль, которую должно было скрывать. Дурман в голове стал рассеиваться, пронизываясь, будто лучами света, липким страхом: Скай не помнил. О них… он не помнил. И не предавал этому значения.  Зато она вспомнила, что была счастлива в тот день, когда во всем городе выключили свет; когда город погас под Рождество, и она смогла показать ему то, чего Скай никогда не видел - потрясающее звёздное небо над потухшим городом. Она внезапно, лёжа на грязном, местами обблёванном и обоссанном полу, вспомнила, какими глазами мальчишка рядом смотрел на небо и на неё. Вспомнила, как была счастлива. И да, то – такое простое и обыденно повседневное счастье – не было простым. Не было лёгким. Ему предшествовало много неприятного, грязного, больного, но… Но всё это сделало его бесценным.  И они забыли о нём. Забыли вместе, променяв на… наэто? С тех пор прошло три недели. Когда их ломало и трясло от отходняка, она дала слово, что вытащит их из этого. Смешно, но Скай, которого ломало, которого раз за разом выворачивало над унитазом, с которого пот катился градом, а тело, будто самый уёбищный коллектор, требовало вернуть всю боль с трёхкратными процентами, смог сквозь бьющиеся друг об друга зубы прошептать:  - Я никогда больше не видел такого неба.  Он смог ей улыбнуться, пытаясь успокоить, взял себя в руки, только чтобы принести ей воды, попытаться накормить. Этот Скай – помнил. Этого Ская она любила. Нет, больше. Гораздо больше.  Глядя на него, она пообещала, что вытащит их из этого дерьма; что возьмет за шкирку, и вытянет наверх; что в следующий раз просто врежет, если он посмеет забыть… Он пообещал, что следующего раза не будет. В первый раз его хватило на три дня. Потом протянул всего сутки. Потом – четыре дня. Ещё через два дня… Скайне смог сдержать слово, сорвавшись окончательно.  Она всё это время держалась.  Три недели. В первую ломка крушила тело, будто дробя кости внутри. Боль она знала. Помимо того, что сотворили с телом наркотики, никуда не делась причина – страшная рана на ноге, изуродовавшая бедро, и сквозная рана брюшины, которая напоминала о себе тяжелыми спазмами. Что ж, смешно сказать, но именно эта боль хоть как-то удерживала её в руках – пока болело, она хотя бы точно знала, что всё кругом – реальность. И в этой реальности Скай оставлял её, бросая в этом аду одну: да, он лежал сейчас на полу, вогнав очередную дозу. Рядом. Но с ней его не было.  Вторую неделю она пыталась набраться сил, чтобы просто заставить себя поесть – выворачивало каждый раз, стоило только пищи попасть внутрь. Тело, покрытое раньше мышцами, безобразно, почти по-стариковски ослабело. Прошло всего несколько месяцев, но… Но они уверенно катились на дно этой выгребной ямы – деньги не были проблемой: шесть лет тяжелой службы позволили неплохо накопить. Настолько неплохо, что они могли позволить себе дозы в любой частоте и количестве. Это же их и губило. На третью неделю она заставила себя выйти на улицу – сходила в банк, заблокировала их счета. Благо, доверенность позволила сделать это и для Ская. Сняла немного наличных. Купила продукты. Идя по улице, старалась не замечать, как шарахались люди – теперь она снова это видела. Видела и впадала в отчаяние. Впадала в отчаяние каждый раз, когда Скай начинал орать, требовать деньги, срываясь на всём, что было кругом. Но никогда не срывался на ней, как бы плохо ни было.  Была грань. Была черта. Три дня назад он, впав в бешенство, со скоростью, которую было трудно ожидать от его тела сейчас, с той скоростью, которой славился Скай в отряде, кинулся на неё – профессиональный солдат с безупречными, отточенными годами навыками убийцы. Она, страдая от очередной тошноты и ломки, даже не заметила этот его рывок: она вообще не ожидала такого действия в свою сторону. От него. Он мог бить кого угодно. Мог убивать. Чтобы защищать, выполнить приказ или прикрыть… Но никогда – вот так, из агрессии.  Тело, которое и без этого ломалось от боли и судорог, ударилось о бетонное перекрытие между комнатами с силой инерции двух тед. Спасала только реакция – она, в конце концов, служила в том же отряде. Это была их первая и единственная серьезная драка. Страшная. У него был затуманенный разум и ярость, у неё – холодный рассудок и страх навредить. Неравноценный набор. Он нападал, она лишь стремилась уйти от удара, не атакуя в ответ, пока он не стал душить. Тут уже пришлось сделать больно, выбить кисть – иначе он просто не отступал. Когда до него дошло, он разрыдался. От бессилия. Страха. Отвращения к себе. Впервые она видела его слёзы: горькие, отчаянные. И внутри всё встрепенулось надеждой – он чувствовал! Он всё понимал! Понимал! Значит, она справится! Они выберутся, а потом… потом, наконец, она поцелует его так, чтобы точно запомнить. Так, как должна была целовать уже тысячу раз до этого, давным-давно, если б не играла в дружбу, за которую оба так боялись.  Он держался три дня. Уничтожил, смыл в унитаз все заначки, которые были – те, о которых она знала; те, о которых она не знала; те, о которых он думал, она не знает.Он отчаянно пытался. И вот теперь он стоял босяком в холодной тёмной комнате и смотрел в окно.  - Включить свет? – она спросила, зная, каким будет его ответ. Но всё же: просто соскучилась по голосу.  Все эти три дня они почти не разговаривали: будто между ними выросла стена.  Она занималась домом, пытаясь привести его в порядок трясущимися руками: отмыть, выбросить мусор. Пыталась хоть как-то помочь ему справиться с ломкой: просто быть рядом. Больше помочь она никак не могла. Когда он утыкался лбом в её живот, сжимал отчаянно руку в очередном приступе боли, ока, казалось, замирала от ужаса – она-то знала, что сил в ней пусть было и немного, но достаточно, чтобы разделить с ним всё его боль пополам. Справилась со своей болью, справится и с его. Ради него».  Тело не слушалось. Сердце бешено стучало в ушах, паника разрывала нутро, только сильнее ускоряя сердце, которое, казалось, просто взорвётся от ужаса. Нормально дышать уже не получалось – она, похоже, не могла больше контролировать ничего. Даже собственное дыхание.  Кларенс продолжал рассказывать, делиться, доверившись: - И ты уже согласен на что угодно, лишь бы выбраться из петли этого треклятого вопроса, на который всё равно нет ответа. На что угодно, особенно если у тебя есть пистолет. Знаешь, самым трудным оказалось даже не решиться… самым трудным оказалось не улыбнуться трусливо от осознания того, что завтра для меня больше не будет; что всего этого уже не будет… - голос Кларенса – единственное, за что у неё получалось цепляться, чтобы не свихнуться здесь и сейчас от нарастающего ужаса. Голос Кларенса вёл её сквозь этот ужас, но его слова – топили. Пошевелиться никак не получалось, не получалось даже простонать, привлечь к себе внимание. Ничего не выходило. Наверное, примерно так же ощущал Дэм, когда отчаянно пытался дать сигнал двум незнакомцем, случайно проезжавших мимо – «Я ещё здесь!». У него получилось, у неё – нет… Воспоминания снова утягивали на дно: «- Включить свет? – она спросила, зная, каким будет его ответ. Но всё же: просто соскучилась по голосу. - Я… голоден, Дэш, - он повернулся к ней, а у неё замерло сердце: аппетит был хорошим знаком. – Есть лапша? Она рассмеялась, стараясь скрыть, как была счастлива такому простому вопросу: для них со Скаем простая заварная лапша была своего родом символом – когда они впервые сбежали из дома, то могли позволить себе питаться только этим. С тех пор, когда происходило что-то важное – неважно, грустное или веселое – когда они оставались вдвоем, они всегда, не сговариваясь, покупали самую дешёвую лапшу, наслаждаясь, каждый раз как в первый, когда впервые ощутили свободу и счастье быть вместе. - Нет, - она улыбнулась, подошла ближе, глядя в его измученное, изнурённое лицо. Лицо изменилось до неузнаваемости за эти месяцы. Но глаза всё ещё были его. И смотрел он на неё всё так же – будто больше ничего не видел. – Схожу куплю. Она быстро переоделась, мазнув по себе взглядом в зеркале – почти… прилично. И неприлично счастлива.  - Хочу острый «BolYung»! – он фыркнул, глядя, как она завязывает шнурки: - Да я же тебе с десяток раз показывал, как нужно! – он почти рассмеялся: - С берцами справляешься за секунды, а на кеды – пальцев не хватает? - Берцы – высокие! Угол другой! А это… - она рассеянно посмотрела на безобразно завязанные шнурки: никто не научил завязывать. В армии, на берцах, всё было как-то просто. Перед такими шнурками она впадал в ступор. - Смотри! – он опустился перед ней на колено, подогнул под себя ногу, сел на неё, склонившись над её обувью: - Вот так! Придерживаешь здесь, потом просовываешь сюда и затягиваешь! Всё, Дэш! – он улыбнулся ей, посмеиваясь, глядя снизу вверх. В тусклом освещении ночного города за большим окном.  - Схему мне нарисуй, пока хожу! И посуду помой, чтобы было в чем заварить! – она кивнула на раковину, не видя в темноте, но точно зная: пара тарелок дожидалась её ещё с завтрака. - Ничего не могу обещать! – он снова фыркнул. Снова как… как раньше. Круглосуточный магазин, в котором продавалась лапша, находился в паре кварталов. Она шла по ночному городу, вдыхая полной грудью…». Сейчас же воздуха категорически не хватало.  «Боль… нужна боль…» - титаническим усилием, прорываясь сквозь вспышки перед глазами, она приподняла руку – до Кларенса дотянуться никак не получалось. Она видела его спину, опущенную голову… Как же хотелось поддержать, помочь, обнять, прижаться, уткнуться в него, выслушать всё, что он скажет… Но она знала, что уже не получится. Сил хватило только на то, чтобы рука впилась в запястье левой. Ногти вонзились в кожу, сдирая её до мяса – бесполезно. Она теряла контроль. - Я тысячи раз стрелял из Глока, но в ладони у виска он оказался невероятно тяжелым, крючок показался отвратительно тугим и холодным. А в голове лишь мысль: «Ты теперь такой же, как все эти «слабаки», чьи мозги судмедэксперты соскребают с пола»… Внутренности скрутило в тугой комок – её должно было вывернуть наизнанку, но даже этот рефлекс тело блокировало.  «Нет! Нет! Только не туда! Пожалуйста!» - она кричала своему же сознанию, пытаясь остановить его, остановить память, но не выходило: «Сжимая в руках две пачки дешёвой лапши, она, привычно перепрыгивая через две ступени, поднялась на шестой этаж, открыла дверь. Холод и темнота всё ещё царили в комнате. - Нашла. Пришлось идти в тот, что через пять кварталов! Зато пришла с добычей, - она стянула кеды, не расшнуровывая. Прошла по холодному полу в темноту комнаты. В ноздри ударил запах: до тошноты знакомый сладко-металлический запах. Кровь. Много. Она сделала два шага вперёд, никак не понимая. Почему не видит знакомую фигуру на фоне окна.  На полу у самого окна в отблесках ночного города лежал Скай. Вокруг головы уже четко сформировалась лужа, среди гладкой, уже начавшей застывать поверхности, виднелись неровные комки. На полу, почти у самых её ног, лежал личный Глок Ская.  И он сам.   Не было истерик. Не было слёз. Не было причитаний над телом, не было глупых попыток спасти его, откачать, поддавшись панике, шоку: она как-то сразу поняла, что всё кончено. Просто села на стул и смотрела. Долго. Сжимая лапшу в руках, перемалывая её стиснутыми от напряжения пальцами в труху прямо в пакете. Включила свет, осмотрелась, снова глядя на тело. Так, чтобы оно отпечаталось в памяти навсегда. Чтобы он отпечатался в памяти навсегда. Вот такой: не живой и весёлый, а… вот такой. Мёртвый и холодный. Чтобы впредь она знала, как выглядит трусость. Повернула голову: посуда помыта. Перед ней – лист.​ «Ты сказала, что вытащишь нас из этого дерьма. Я обещал, что… брошу. Мы оба знаем, что один из нас обманул. Суть в том, что «дерьмо» началось не сейчас, не полгода назад, не после ранений. «Дерьмо» - вся моя жизнь с самого начала. И постоянный страх испачкать кого-то в этом. Испачкать собой. Ты же, будто в издёвку, не боялась – пачкалась тоже, лезла за мной, в какой бы заднице я не оказался. Делила со мной всё. И сейчас тоже. И ухитрялась быть… счастливой: просто потому… Просто потому, что я был рядом. Я же только ломал голову, теряя время: Как? Как такое может быть? Как я могу кого-то делать счастливым, просто существуя? Ты сказала, что вытащишь нас из этого дерьма. И ты честно боролась. За нас. Так отчаянно, как боролась всегда: за меня, за друзей, за того бедного щенка… Но помнишь, как вышло с ним? Не бери на себя слишком много! Ты не железная и не всесильная, хоть в моих глазах ты именно такая! Ты просто живой человек. Даже если искренне хочешь помочь – всех всё равно не убережёшь. Не спасёшь. Особенно тех, кто не хочет спасения.  Ты сказала, что вытащишь нас из этого дерьма. Ты всю жизнь тянула меня, протягивая руку, когда все отворачивались, даже когда сама рассыпалась на части. Но тебе, почему-то, не было нужно выбираться одной – только вместе. Ты пытаешься и сейчас, но ты не сможешь, Дэш. Со мной на шее – не сможешь. Теперь моя очередь вытянуть тебя из болота и грязи. Я могу сделать это, только перестав тянуть тебя на дно, вытолкнув из болота в мир. Из нас двоих только у тебя хватит сил… завязать. Из нас двоих только ты сможешь жить в этом мире. Он на самом деле прекрасен, знаешь?  Из нас двоих – одна.  Одна для меня. Знаешь, я никогда не говорил тебе, но с самого детства… с самого знакомства я смотрел на тебя. Я не был влюблён, я не был очарован. Я просто знал, что других девушек больше не буду видеть. И не видел. Не видел не то, что девушек – других людей не видел. Ты просто единственный человек.  Моя». Прочитав несколько раз, она аккуратно сложила, лист, надёжно спрятав – это то, что принадлежало только ей. И пусть её посадят за сокрытие улик, она не отдаст.  Спокойно, почти буднично, вызвала экстренные службы. Разговор с Айваном вышел сложнее – он всё задавал какие-то вопросы, которые теперь не имели никакого значения. Она просто бросила трубку. Время у неё было – на самоубийство не приедут быстро, всегда есть дела важнее. Ей же это было только на руку.  Глок оказался без обоймы, патронов нет: Скайпоместил в патронник лишь один, где-то спрятав остальную обойму… Готовился – ей даже не пришлось касаться пистолета, чтобы понять – он пуст. Она спокойно зашла в комнату Ская – тайник под полом был вскрыт, рядом – кобура. Он больше не собирался ничего скрывать. Раз вскрыт тайник, значит… Вскрыта и заначка. Прошла в ванную комнату – новая вскрытая, пустая ампула лежала в пустом ведре. Рядом – шприц. Пустой. Неиспользованный. А в воде угадывались остатки белого порошка. Усмехнулась: Скай не позволил себе дозой обесценить «жертву» - вытолкать её, срезав с шеи балласт.  Руки затряслись. Впервые за сегодня. Она прошла в свою комнату, раскрутила ножку кровати, извлекая из полости пакетик с порошком. Её жалкая, постыдная заначка. Вот оно – болото. Болото, с которым она, как оказалось, не смогла справиться – руки не поднялись избавиться… Что ж, Скай не позволил себе обесценить, тогда обесценит она. Он не спросил, она не будет ценить! Подготовив всё, она вернулась в общую комнату, села на пол, глядя на Ская с начавшими синеть губами. На лице стали проступать первые трупные пятна… Быстро вытащила ремень из штанов, быстро затянула руку… Секунда. Две. Три.  Нужно было торопиться – если приедет скорая, то могут… могут успеть. Руки дрожали. «Из нас двоих только ты сможешь жить в этом мире. Из нас двоих – одна». Снова поднялась, вернулась в комнату, забрала пакет, ссыпая всё разом в унитаз, собрала в пакет шприцы, ремень, всё остальное... Когда первые звуки скорой стали доноситься до ушей, она открыла дверь, дошла до мусоропровода, уничтожая то, то уже уничтожило их. Глупо – так от улик не избавляются. Да только она и не собиралась. Цель была другая… Оградиться, а не сокрыть. Сирены скорой завопили под окнами.  Вернувшись в квартиру, она не стала закрывать дверь. Теперь же просто сидела на стуле и смотрела, как работают медики, понимая, что видит его в последний раз в своей жизни. Отныне в мире из них двоих – одна. Ская больше в этом мире не было». Руку пронзила колющая боль, пуская по телу препарат. Ледяная вода хлестала в лицо, тело пробирала дрожь. Судорожный, резкий вдох; рука, которая смогла коснуться лица, убрав мокрые волосы… Свет в глаза. - На меня смотри, Дэш! – Хилл сидела перед ней на коленях, светя в глаза врачебным фонариком. Кто-то выключил воду. Тело пробирал нестерпимый холод, который сбил резко возросшую температуру. – Кивни, если можешь! - М-м-могу, - губы дрожали вместе с поломанным телом. Голова разрывалась от боли и напряжения. От ужаса произошедшего: она резко повернулась, ища глазами Кларенса. В ванной, примыкавшей к его спальне в апартаментах Дэма, был лишь Айван и Хилл. И она, если её можно было считать за кого-то. - Кларенс… - она попыталась подняться, боясь даже думать о том, что было сейчас с ним. – Где… - Он в соседней комнате, – Хилл говорила строго. – Пришлось… очень грубо с ним поговорить, чтобы не дать войти. Думаю, ты согласна с этим… Мне нужно знать: что ты принимала? - То есть, даже сомнений никаких? – она почти с обидой и вызовом, вздрагивая от мигающей боли в голове, заставлявшей мир пропадать и появляться снова периодическими вспышками, смотрела на подругу. - Мне нужно знать, Дэш! У препаратов может быть конфликт! Если ты…  Айван перебил жену, говоря впервые так строго: - Если ты снова начала, то в этот раз мы готовы!  - Что? – она смотрела на них, будто видела впервые. – «Готовы»? Вы хотите сказать, что… готовились к этому? К рецидиву?! – боль становилась всё острее и острее. - А тебя это удивляет? – Айван отвернулся, придерживая здоровой рукой то, что осталось от второй. – Ты, может, и не помнишь, что тогда творилось… - Айван, - Хилл поднялась на ноги, пытаясь сдержать обычно спокойного и уравновешенного даже после тяжелой травмы мужа. – Не стоит… - Стоит, Хилл! Ты ведь тоже всё помнишь! – он снова повернулся к Дэш: - Помнишь, как хоронили! Помнишь, как… - он снова отвернулся, злясь на собственное бессилие. – Нам часто приходилось терять людей. И к смерти не привыкать. Но не к такой… жалкой и трусливой! Она устало прислонилась головой к холодному кафелю, резко и громко перебивая Айвана: что угодно, лишь бы замолчал! - Ничего! Ясно? Я ничего не принимала! - она посмотрела на Хилл, которая переглянулась с Айваном: у них были все основания ей не верить. Они видели всё, что они со Скаем творили с собой. Знали всё. Или почти всё. Она снова заметила их взгляды, и её охватил ужас: - Что вы сказали Кларенсу?! Вы рассказали?! Сами?! – внезапно она осознала, что эта мысль пугает её до новой атаки: тело снова начало трясти, перед глазами снова всё поплыло…  - Тихо! – Айван уже давно не отдавал приказы, но в этот раз не сдержался: - Отставить истерику! Смешно, но даже спустя столько лет, она чуть не вытянулась по струнке смирно, почти не осознавая, выполнила приказ – так на подкорках засела привычка слушать Айвана Майлза. Майора Айвана Майлза. - Я сказала лишь про ПТСР. А что ещё я должна была ему сказать? – Хилл развела руки в стороны, начав собирать свою врачебную сумку.  - Нам… пора с ним поговорить, - она поднялась, опираясь на скользкий мокрый кафель, едва не упав: мышцы ног болели, после продолжительных судорог. Болели так, будто мышцы порвались. Знала, что скоро пройдёт, но каждый раз было страшно. От одной мысли, что испытал Кларенс в момент, когда рассказывая такое, заметил её реакцию, замутило. - Меня сейчас… - опираясь на стену, стараясь передвинуть трясущиеся ноги, она подалась вперёд. Успела, доползла до унитаза: желудок вывернуло наизнанку.  Давно ей не было так плохо. С начала тех роковых трёх недель.  - Поговорить, может, и пора, но точно не сейчас. Ещё один приступ хочешь? – Айван присел рядом, убирая волосы, придерживая, чтобы она не завалилась на бок. – Мы тебя забираем! – Айван не давал вариантов. - Нет! Я должна… - её снова вывернуло: тело сломалось, как ранее сломался рассудок.  - Я не спрашивал, Дэш! – он повысил голос. - А придётся спросить! Я отсюда не уеду! – она отползла от унитаза, прижавшись к стене напротив спиной, сжавшись в комок от пронизывающего холода.  Хилл тут же влила ей в рот новую порцию воды. - Нет, ты поедешь с нами! - Айван и сам не заметил, как перешёл на крик: голос у него был громким, привыкший к приказам. – Мы уже один раз… послушали, поверили вам! И что? Напомнить, какой итог?!  - Напомни!  - Прекратите оба! - Напомните, майор Майлз!  Дверь в комнату открылась, впуская Кларенса и Дэма.  Повисла тишина. Кларенс быстро осмотрел комнату, мигом нашёл взглядом её. Поймав тяжелый, испуганный взгляд Кларенса, она трусливо отвернулась, ненавидя себя. «Как! Как мне… помочь, поддержать его… как позаботиться, если я… А если он подумает, что это случилось из-за него?» - от мыслей хотелось выть. Как и от боли в голове. Во всём теле.  Вот только разум снова и снова подсовывал одну картинку: тело на полу, кругом лужа крови… но в этот раз на полу лежал Кларенс. Тот, который был два года назад. Который тогда её совсем не интересовал, не был нужен – так, пятно из прошлого.  Но тот, без которого этого Кларенса бы не было! И снова внутренности скрутило в тугой ком. Опираясь на руки, она поднялась к раковине, быстро открыв воду, подставив ладони, сделала несколько больших глотков. И тут же руки Кларенса поддержали – видимо, она выглядела так же плохо, как и чувствовала себя. Настолько, что без поддержки даже стоять не могла.   - Ты как? – голос Кларенса прозвучал в затылок, как выстрел.  Вот и что она могла ему ответить? - Нормально, - она проговорила в сторону, боясь смотреть на него даже сквозь зеркало напротив: она не знала, что сказать и как объяснить. Оставалось одно – правда. Во всём её отвратительном безобразии. «… И постоянный страх испачкать кого-то в этом. Испачкать собой…» - слова Ская ударили по ней с новой силой. «Ты – полицейский до мозга костей. Даже сейчас… Сможешь ли ты принять… это все?» - скрывать больше не выйдет. Теперь только что-то одно: всё или… пустое и одинокое ничего. - Нам пора! – Айван снова вернулся к прежнему разговору. – Дэш, уезжаем! Немедленно! - Я не поеду, Айван! – она решительно смотрела на друга и бывшего командира, надеясь, что он не станет продолжать спор. - Я не хочу, чтобы следующий звонок, поступивший посреди ночи, сообщил, что… - Не будет никаких звонков!  - Не будет – мы с тебя глаз не спустим! – Айван с жёсткой решительностью шагнул к Дэш. – Хилл! Его жена пожала плечами: было заметно, что она борется с собой. Но она, похоже, смирилась раньше мужа.  - Мы не можем… вечно контролировать, Айван. И если… если она решит пойти по его стопам, то мы ничего не сможем сделать, - Хиллари почти с ощущаемой болью посмотрела на мужа, после переведя глаза на Дэш: - Я тебе верю. Может, я наивная дура, но… - Хилл замолчала, закусив губу. Позже снова заговорила, сменив тему: - Я не вижу ничего опасного – просто острая реакция на серьёзный стресс на фоне ПТСР. Я вколола успокоительное. Советую очень скоро оказаться рядом с кроватью. - И я её к ней привяжу, если потребуется, Хилл. Не переживай, - Кларенс был серьёзен. И несмотря на сталь в голосе и видимое спокойствие, она спиной ощущала его сомнения, беспокойства и страхи… И тепло. Проклятое обнадёживающее тепло.  Петля затягивалась всё туже. Полуправды в этот раз не будет – будет вся. Всё её болото обрушится на него. «Он не заслуживает… увязнуть в нём со мной». И снова голос Ская в голове: «Я могу сделать это, только перестав тянуть тебя на дно, вытолкнув из болота в мир»… Что ж, настала её очередь срезать балласт с чужой шеи.  Её чуть шатнуло, но Кларенс держал крепко. Уловив её дрожь, он прижал её ближе, вжал в себя, обнимая со спины: громкий, говорящий жест. Ноги стали слабыми-слабыми, а веки – тяжёлыми.  - Вот, лекарство уже действует! Так, – Хилл, стараясь глубоко дышать, проговорила: – С тобой, Дэш, мы ещё обязательно поговорим! Сейчас – полотенце в зубы и в кровать! Мы проводим тебя в твою…  - Она останется здесь, - снова голос Кларенса звучал пыткой из-за заботы и страха, который в нём звучал.  - Определённо! – зазвучал из-за спины голос Дэма.  - Тем более, кровать рядом! – Кларенс говорил у неё над ухом. - Я присмотрю за ней. Обещаю, - он ещё крепче сжал на ней руки, демонстрируя, что спорить с ним было бесполезно. - Кларенс, Хилл – врач! А ты… ты не знаешь всей ситуации! Так что при всём уважении – не лезь! – Айваноставался непреклонен. - Вот именно, Айван: Хилл – врач!  - в голосе Кларенсазазвучали стальные нотки: он не угрожал, не поднимал голос. Просто отвечал Айвану в его же манере: - И она сказала, что ничего опасного нет!  Сил разговаривать почти не было, но последними крохами сознания, что оставались в ней и ещё позволяли стоять, она осознавала: ей нельзя уезжать! Не после того, что произошло! Если она сейчас уедет, не поговорив, не успокоив, возвращаться будет чертовски сложно.  - Не… не… - она пыталась связать буквально два слова – выходило плохо. – Я остаюсь. Всё кругом поплыло, но стало теплее – оказывается, это Кларенс взял её на руки, унося в спальню. Где-то на задворках сознания она слышала, как что-то буркнул Айван, как Хилл попрощалась с Дэмом, как хлопнула дверь. - Надо… поговорить, - она пыталась объяснить, что язык не слушался. Кларенс мягко рассмеялся, нацепив на лицо спокойствие и почти беззаботность. Чтобы не тревожить. Но она видела, что на самом деле копилось в детективе: ничего не могла сказать физически, но видела и понимала… «Как собака: всё понимает, а сказать не может…» - всплыла в голове присказка, которую она слышала в далёком детстве от мамы. Одно из редких приятных воспоминаний о ней. А Кларенс всего за несколько месяцев уже будто забил её голову и мысли напрочь. - Я ведь не шутил, что привяжу к кровати, Дэш, - он начал её быстро раздевать, отбрасывая мокрую ткань с хлюпающим звуком. – А ещё могу пообещать заткнуть кляпом рот, если тебе приспичит говорить именно сейчас вместо того, чтобы спать! – голос всё ещё оставался тихим, заботливым. Искусственно спокойным, беззаботным. Но она знал – произошедшее напугало его. До паники. И сейчас он просто делал что угодно, лишь бы не думать. Она знала это состояние… Хорошо знала.  - Ты должен… осознавать всё… если… - и снова тепло рук, а затем – бездонный провал кровати. – Как же хорошо… начинался… вечер… - Я уже всё осознал, Дэш. Но этого она уже не слышала.