Часть 33

- Как вы познакомились с Дэмом?  Этого вопроса он не ожидал, а теперь боялся отвечать. История касалась слишком личного. Он сел прямо, наклонился вперёд, поставил локти на колени, прикрыв лицо ладонями. Набравшись решимости, проговорил: - История не будет… приятной. Она провела по его спине рукой: - Тогда в другой раз. - Нет, - он убрал руки от лица, глядя на отблески воды в бассейне. – Лучше сейчас. Ты должна знать о том, как Фанатик напал на Дэма, - если Фанатик всё же превратит угрозу в реальность, то Кларенс предпочёл бы, чтобы с Дэмом остался кто-то, кто будет полностью в курсе всей ситуации. – Раз уж так основательно влезла в это. - Ты так и не понял, почему я… влезла? Ради чего? - А я бы просто предпочёл, чтобы ты держалась от всего этого подальше. Я понял, Дэш, - он коснулся её ног, просто опустив на них руки, просто ощутил живое тепло под ними. – И это злит меня сильнее всего. И пугает. До чёртиков: что, если я когда-то не успею помочь? Снова… - последнее он проговорил почти себе под нос. Но знал, что она услышала. – Из-за меня… - Кларенс… - Ты спросила, как мы с Дэмом познакомились… Что ж, могу сказать, что мы спасли друг другу жизни. Просто появившись в нужный момент в этих самых жизнях, - он снова наклонил голову, глядя всё на тот же бассейн. – Я начну издалека. После твоего победного дела, мы с Эйврасстались в тот же вечер. После суда, - он ненадолго замолчал, собираясь: она должна была знать, что он совершил и что едва не сотворил. Именно она должна была знать. – Я уже рассказывал, что она меньше, чем через год, вышла замуж за Виктора Гилберта – пышная была свадьба. О ней в участке только ленивый не говорил – шутка ли: бывший коп, бывший прокурор и криминальный босс! Она ушла, а мне при расставании достался наш участок, жалость коллег, от которой тошнило, сплетни, обсуждения за спиной. Однако некоторые из наших тоже ходили на её свадьбу – потом обсуждали с месяц. А я? Что сделал я? Пил. Влез в пару драк, каким-то чудом не засветив и не потеряв значок. Послал к чертям предложение ФБР – считал, что просто не имею права на такую честь, что недостоин! Ну, и гулял, конечно. Даже славу бабника приобрёл… Зато, глядя на моё довольно лицо после очередной ночки, слушая очередные похабные истории о девушках, которых удалось затащить в постель, ко мне никто не лез с вопросами и грёбанной жалостью, от которой выворачивало: все быстро поверили, что я… начал активно извлекать выгоду из расставания с Эйв. Что я отпустил и забыл. Но я… Не забыл, не отпустил. Мы были вместе восемь лет: мне было девятнадцать, когда начали встречаться. На деле же я… Я просто понятия не имел, как это – быть без неё. Просто не знал – треть моей жизни была посвящена Эйвер! Пытался найти ответ, как жить дальше. Хоть как-то. И пока я искал ответ, она просто жила. Вышла замуж. С разницей всего в пару дней от даты, в которую планировали свадьбу мы сами. В день, когда узнал, что она беременна, я напился так, что сорвал смену и оказался в больнице. Благо, мои предыдущие «подвиги» замаскировали причину – никто не связал эти два события. Да и мы в глазах коллег и друзей давно стали порознь. И только я, полный идиот, пытался хвататься за прошлое, вместо того, чтобы просто жить. Потом пришла злость. На себя, - он посмотрел на неё искоса: - И на тебя. Знала бы ты, как удобно было винить тебя за то треклятое дело! Гораздо проще, чем признаться себе: значит, что-то уже давно было не в порядке, раз ей потребовался всего год… И со мной – тоже… Со мной тоже было что-то не то, раз не смог принять, не смог закрыть глаза на правду, сохранив отношения. Но снова и снова винил тебя. Так что если тебе тогда икалось, знай – из-за меня, - он едва заметно улыбнулся, продолжая: - Мне потребовался год, чтобы дать себе пинка, вернуться в строй, в работу. Я вцепился в неё, погрузился, увяз. Поставил на неё всё… Всё, чем я являлся на тот момент. Всё, что я смог нащупать в себе без Эйвер – этого было чертовски мало, но было хоть что-то. Поэтому я погрузился в работу в прямом смысле – сам попросился работать под прикрытием. Чтобы сменить обстановку, чтобы меньше торчать в участке… Два чёртовых следующих года мы с… с моим напарником Бруксом вели дело наркокартеля. Ты допрашивала его, когда готовилась к суду. Два года мы сознательно лезли на самое дно, в самую грязь: заключали сделки, участвовали в перестрелках между картелями, пили, развлекались. И собирали, копили улики, медленно сдавали членов банды, подстраивали облавы, оставляли улики… Два года под прикрытием – будто два года жизни прошли мимо. Но я был даже рад – переключился, думал только о работе: уж она-то точно не бросит. Для меня это всё перестало быть просто работой. Стало жизнью, которую я три года выстраивал на развалившихся отношениях. Раскрытие дела, взятие картеля и накрытие целой сети под моим командованием сегодня – существенное продвижение по службе завтра. Капитан лично встретился с кем-то из ФБР, подключил связи – это дело должно было вернуть меня на позицию, с которой я сам себя скинул за три года до этого, - он запустил руки в волосы, взлохматив их, будто пытался тем самым привести в порядок мысли. Выдохнув рвано, он откинулся на спинку дивана, боясь смотреть на девушку: дальше предстояло самое трудное для него. – И вот наступило 21 октября. Тщательно подготовленная, спланированная на протяжении месяцев операция; группа захвата на позициях; наш багажник, под завязку забитый «товаром»; крупнейшая сделка в истории картеля – все шишки собрались вместе, чтобы быть пойманными мною через каких-то полчаса. Полчаса – и скачок в моей карьере. Такой, что позволит перечеркнуть ошибки прошлого; такой, что покажет мне, чего я стою на самом деле... Вся сделка строилась на мне – командире – и Бруксе как на основных поставщиках дешёвого в производстве и агрессивного в привыкании вещества: такое боссы пропустить не могли. Мы должны были войти в зал для сходок, дождаться заключения сделки, дать команду группе захвата и, прикрывая друг друга, задержать всех, кто будет внутри. Было уже поздно – сделку перенесли с утра на ночное время в доки. До сих пор помню, что лил сильный дождь. Помню, что полицейская рации, которую мы вязли в этот раз – мы больше не должны были скрываться – периодически трещала обычными разговорами на таких операциях: докладывали, кто какие позиции занял; на каком этапе операция; какие шишки уже прибыли… Помню, что фонари на объездной дороге, горели через один: машины там бывали редко. А в тот день должно быть ещё меньше из-за сильного дождя. Я был за рулём, сжимая руль так сильно, что костяшки побелели – эта операция значила для меня всё! Брукс сидел справа, проверяя оружие – мы это уже сделали несколько раз в участке, но нервы давали о себе знать: даже годы работы в полиции не способны напрочь убрать нервное напряжение каждый раз, когда предстоит использовать оружие. Осечки – недопустимы. Страх – непростителен. Сомнения – губительны. Но напряжение… всегда с тобой.  Помню всё так чётко, будто произошло только что: кажется, будто могу нажать на кнопку и перемотать на любой момент того вечера – сотни… тысячи раз делал это, вспоминая каждое слово, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая помогла бы мне избавиться от вины, но добился лишь того, что этот вечер теперь не просто со мной – он со мной до каждого слова, до каждого звука, до треска рации, до нервного цоканья Брукса, до... – он откинул голову, глядя в потолок. Закрыл глаза сгибом локтя, как делал всякий раз, когда нужно было немного расслабиться, удалиться от мира. Как в детстве, когда казалось, что закрытые глаза могли спасти от монстров кругом. – Я настолько погрузился в повторение плана захвата, стараясь снова и снова прогнать в голове все сценарии, которые были уже сотни раз отработаны всей командой, что даже не заметил на дороге впереди аварию. Брукс сказал снизить скорость – даже на подъезде к месту сделки нам следовало быть максимально осторожными: это могла быть ловушка или засада конкурентов, которые хотели сорвать сделку. Или месть картеля, который нас раскусил… Мы не должны былиостанавливаться – тайминг операции не позволял промедлений. И всё же, я снизил скорость: машина выпирала бампером с обочины на дорогу, водительская дверь была распахнута. Помню, ещё подумал: дождь ведь зальет салон дорогой машины… Странно, да, какие идиотские мысли могут приходить в такой момент? Рядом с машиной не было никаких признаков движения, не были выставлены знаки аварии, не было сигнальных огней – ничего! Будто водитель просто… выскочил из машины. Не лучшее начало нашей операции. Брукс открыл окно… Помню, как тут же запахло дождём. Люблю этот запах, но теперь… Теперь приходится каждый раз отгонять воспоминания. Я сбавил скорость до первой передачи, мы медленно поравнялись с машиной – она была заведена, даже слышалась лёгкая музыка из салона, работала подсветка приборной панели. А потом взгляд наткнулся на тело. Окровавленное, неподвижное, бледное. Брукс выглянул в окно, сказал сообщить экстренным службам, чтобы убрали труп. Но… Но тут две инструкции столкнулись в противоречии. С одной стороны, мы – полицейские, должны проверить, не допустить, чтобы раненный гражданский остался без помощи. С другой стороны, мы не должны сбиваться со времени, ведь всё было закручено именно на нас. В тот момент в голове раздался тревожный звоночек: мы же только проверим! Тело выглядело действительно жутко: на нём была светлая одежда, вся пропитанная кровью – слишком большая кровопотеря. Не жилец. Выйти, проверить пульс – минута! А дальше – работа экстренных служб: пусть вызывают дежурных детективов, патрульных, скорую. Брукс уговаривал не страдать хернёй, не изображать из себя грёбанного героя с синдромом спасателя и прибавить газу – по рации, будто в подтверждении его слов, сообщили, что группа захвата уже заняла свои места. Но я принял решение, отговорить меня было уже невозможно. Тем более, я был на командовании, не мог позволить напарнику отдавать приказы мне. Даже если они были разумны, были в рамках инструкций. Из-за этого нервничал сильнее. Брукс – тоже. Настолько, что позволил себе рявкнуть, что мы не можем жертвовать делом ради трупа. И это столкнуло нас ещё сильнее: я рявкнул в ответ, что на командовании я; он ответил, что мы, вообще-то, напарники… Мы ещё немного поприпирались, но у Брукса не было шансов – власть была у меня. Я проехал чуть вперёд, дёрнул ручник, вышел из машины, достав пистолет: что перед нами жертва убийства сомневаться не приходилось. Брукс вышел следом, зло, с силой хлопнув дверью. Дождь быстро ударил в лицо, начал стучать о кожу кобуры, намочил волосы и одежду, пару капель закатилось за шиворот… Знаешь, до сих пор помню, как капли стучали по стволу Глока, направленному в тёмный салон, - он ненадолго замолчал, пытаясь прикинуть в голове, сколько раз рассказывал события этого вечера на допросах в ходе внутреннего расследования, сколько раз описывал происходящее в отчётах, сколько раз пытал сам себя, заставляя вспомнить хоть что-то, за что грёбанной вине можно было бы уцепиться, чтобы прорасти ещё глубже – он это заслужил. Или, чтобы избавиться от неё… Хер разберёшь! И вот теперь… теперь слова звучали издевательски-привычно. – Брукс постоянно подгонял, торопил. Пока я проверял салон пустого автомобиля, Брукс сам подошёл к телу, проверив, крикнул «Мёртв!». Сказал, что уже заметны признаки окоченения. Мы вернулись в машину, дали по рации сигнал экстренным службам. Я снял машину с ручника, нажав на тормоз… Стоп-сигналывспыхнули красным, будто насмехаясь над покойным – теперь он будто весь, целиком был залит алым. Я перевёл ногу на газ, машинально, по водительской привычке глянул в зеркало заднего вида и… и заметил едва уловимое движение: окровавленное тело вздрогнуло. Я перевёл злой взгляд на напарника, Брукс стал кричать, что мне просто показалось, что… Да ладно, кого я обманываю? Он не озвучивал и половины того, что думал я сам. Мои подлые, жалкие мысли: «Тебе показалось!», «Ты полный придурок, Кларенс!», «Рискнёшь карьерой ради трупа?», «Оно того стоит?», «Скоро к нему прибудут спасатели!», «Тебя ждёт повышение!», «Два года твоей жизни дороже!», «Ты попадёшь в ФБР», «Ты заслужил это!», «Не спусти всё коту под хвост!». Как назло рация прервала наш спор: «Кларенс, Брукс. Ускорьтесь! Немедленно!» - вещал командир группы захвата. Это же так просто – нажать на газ, но… «Решай. Решай. Решай» - стучало в голове вместе с взлетевшим пульсом. И в этом «Решай» было всё – здесь и сейчас. Без отсрочек. Со всем ворохом возможных последствий. Брукс выругался, заметив мои сомнения, заявил, что уедет без меня, если я сейчас выйду. Но я решил. Не знаю, что мною двигало. До сих пор не могу этого объяснить. Призрачный шанс, что труп окажется не трупом, а живым человеком против гарантированного успеха моего дела, успешной стремительной карьеры, исполнение новой мечты, взращённой на крахе отношений.  И я сделал выбор. Вышел из машины. Брукс сдержал слово: я не успел сделать и пары шагов, как он, пересев за руль, вжал газ, в считанные секунды скрываясь в темноте за поворотом. Я даже выругаться толком не успел. Вот так, в одно мгновенье, я просрал операцию, ставшую моей новой жизнью. Моим новым смыслом. Знаю, не особо большая и красивая цель в жизни, но какая была… - он всё ещё сидел с закрытыми глазами. Её пальцы трепетно, будто боясь спугнуть, сделать больно неверно истолкованным жестом, который можно было принять за жалость, прикоснулась к его волосам, к щеке. Просто поглаживая. Поддерживая. Рядом. Сглотнув, он продолжил: - Я подошёл к телу, молясь теперь, чтобы просраннаякарьера была просрана не зря. Чтобы тот выбор, эта глупость не были… пустыми. Иначе… Когда я подошёл к телу, с ужасом заметил, что губы уже начали синеть. Это – нехватка кислорода. Хуже и быть не могло – пустая дорога, даже машины до сих пор ни одной не проехало. Ни аптечки, ни кислородного баллона, ни медика. Но шанс ещё оставался. Знаешь, в полиции мы в основном выезжали на место преступления, когда всё уже произошло – вот лежит труп, рядом медики. Всё сразу ясно. От тебя уже ничего не зависит, кроме расследования, правды и поимки преступника, чтобы подобное больше не повторялось… Там, на той дороге, всё зависело только от меня: откачаю или нет – это останется со мной навсегда. В любом случае. При любом исходе. Как и проваленная операция, с которой я, по сути, дезертировал, навсегда уже перечеркнув свою карьеру. Карьера или жизнь? Я выбрал жизнь. Я принял решение. Начал делать массаж сердца, боясь сломать грудину. Помню, как постоянно соскальзывали от крови и дождя руки, нарушая ритм. Я через слово ругался, снова и снова считая: «Раз, два, три!», «Раз, два, три!»… Крови было слишком много. Массаж сердца лишь усиливал толчки вытекающей крови. Приступил к искусственному дыханию, чтобы хоть как-то попробовать насытить его кислородом. Первый подход, второй, третий… По заученной инструкции, что звучала сейчас в голове: «Тридцать нажатий на два вдоха». Не знаю, с какой попытки, но он вдруг закашлял, дёрнулся, вцепился в мою мокрую одежду. Он не понимал, кто я. Лишь спросил: «Умру?». Я не знал. Просто молчал и старался зажать рану в жалких попытках предотвратить ещё большую кровопотерю. Восемь минут, Дэш. Всего на восемь минут я задержался. Через восемь минут приехала скорая. Выбирая между карьерой и жизнью, я выбрал жизнь. Но я ошибся… Нет, не в выборе, конечно. Я ошибся в формулировке: жизнь или смерть? Вот какой выбор я сделал на самом деле. Я спас одного, но отпустил на смерть другого. Того, кого должен был прикрывать. Я остался с едва живым незнакомцем, оставив напарника и друга без прикрытия. Бросив там, где я должен был командовать! Брукса застрелили, – щекой ощущалось горячее дыхание, руки крепко обнимали его, губы прикоснулись к виску.  Молчала. Сегодня говорил он: - Мы потеряли Брукса. Потеряли наркокартель – сделка сорвалась из-за моего отсутствия. Не просто сорвалась – всю операцию раскусили. Два года работы были уничтожены. Мной. Дальше всё понятно: меня отстранили на следующий же день, сняли со всех дел. Быстро провели служебное расследование, уволили. Я ничего не говорил, не оправдывался – не видел смысла. Что я мог сказать? Я сам сделал выбор. Жизнь рухнула полностью и бесповоротно. Кларенс Фейн, каким я сам себя знал – это Эйвери и работа. Служба. Долг. И вот за три года рухнуло всё, я сам уничтожил всё: отказался от отношений из-за… неспособности принять ложь; остался без работы, о которой мечтал с детства. Потерял напарника, смерть которого теперь навсегда на мне. Знаю, курок я не спускал, но я не прикрыл. Моё решение его не прикрыло.  Он наклонился вперёд, разрывая кольцо её рук – недостоин. Не сейчас. И уж точно не после того, что собирался рассказать дальше. Её руки скользнули вниз, к ней на колени, оставляя после своих горячих прикосновений лишь пустой холод – она не стала навязываться, не стала давить. И он был ей благодарен.  - Служба была для меня мечтой, которая начала сбываться. Мечтой, ради которой я пахал как проклятый с самого детства. Обещанием давно мёртвым родителям, что я не потеряюсь, не сверну не на ту дорожку, что стану достойным человеком, что буду защищать, добиваться справедливости… Я дал обещание и шёл к нему. Я служил, не из-за обязательств, денег или долга. Просто по-другому не мог. Я просто не представлял себя больше никем. Это как часть тебя, часть твоей личности: служба. И Эйвери. Не стало ни того, ни другого. Оставшись без этих двух… опор, я посыпался… Я не понимал, кто я. Не понимал, кого вижу в зеркале. Не понимал, зачем… Зачем… - он крепко сцепил ладони… - Одна ошибка. Одно неверное решение… И ты уже стоишь один, будто вырезанный из всего мира, посреди тёмной комнаты, не понимая, зачем вообще включать свет? И изводить себя одни и тем же вопросом: «А что завтра?». И понимаешь – ничего. Снова и снова ходишь из одного угла в другой, будто чего-то ждёшь… Уговариваешь себя: «Так будет проще!». Но ничего не происходит. Абсолютно: не звонит телефон, не шумит рация, не закипает кофе, не смеётся рядом любимая… Ничего. И снова вопрос: «Что завтра?». И ты уже согласен на что угодно, лишь бы выбраться из петли этого треклятого вопроса, на который всё равно нет ответа. На что угодно, особенно если у тебя есть пистолет. Знаешь, самым трудным оказалось даже не решиться… самым трудным оказалось не улыбнуться трусливо от осознания того, что завтра для меня больше не будет; что всего этого уже не будет… Я тысячи раз стрелялиз Глока, но в ладони у виска он оказался невероятно тяжелым, крючок показался отвратительно тугим и холодным. А в голове лишь мысль: «Ты теперь такой же, как все эти «слабаки», чьи мозги судмедэксперты соскребают с пола». Дверной звонок… Он резко замолчал: слева послышался тяжелый то ли вздох, то ли всхлип. Он резко повернул голову на девушку: глаза распахнуты. Стеклянные. Будто мёртвые. Её трясло от мелкой дрожи. Пальцы правой руки сжимали запястье левой с такой силой, что ногти срывали кожу до крови, медленно, словно в чудовищной пытке проникая всё глубже под действием судороги, она же будто не замечала даже этого. Даже боли.  - ДЭШ! – он схватил её, стал трясти – никакой реакции. Дыхание её стало поверхностным, рваным, повторяя частоту бешено колотящегося сердца, – он проверил пульс, в ужасе отдёрнув руку. – ДЭШ! – он попытался уложить её на диван, но даже ему это оказалось не под силу – мышцы будто окаменели, она сопротивлялась любому действию с таким противодействием, что он боялся навредить ещё сильнее. Паника скрутила внутренности: с таким он сталкивался впервые.  - Что случилось? – Дэм выскочил из комнаты, в ужасе глядя на происходящее. - У неё… какой-то приступ. Дай воды! – Кларенс снова и снова, отчаянно до ужаса пытался поймать её взгляд, пытался докричаться, но не выходило – она была не здесь. Дыхание участилось ещё сильнее, превращаясь в прерывистые всхлипы, которые никак не могли дать столь необходимый кислород. Несколько капель крови упало на диван – а царапины на руке теперь уже превратились в откровенные глубокие раны. – У неё пульс под 180! – выхватив у Дэма из рук бутылку, он вылил на неё – никакого эффекта! Она даже не дёрнулась!  - Что это? - ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ! – остался только страх.  Капли крови превратились в тонкую струйку. - Помоги разжать руку!  Вместе с Дэмом они попытались разжать сведённую в судорогах кисть, но не выходило. - Да что это?! – Дэма тоже начинало трясти. Как и самого Кларенса – руки совершенно не слушались, когда он искал и набирал номер Хилл. - Кларенс! Дэш плохо на тебя… - У неё приступ! Пульс под 180! Она не реагирует ни на что! - Как давно?  - Минуту-полторы! Может… может чуть больше – я не сразу заметил! - На раздражители реагирует? - Глаза стеклянные, неподвижные. На свет реагируют. На голоса – нет. Тело в судороге – я даже руку её разжать не могу! - Не клади трубку, ставь на громкую. Сообщай обо всех изменениях. Неси её срочно в ледяной душ! - Кларенсподхватил девушку на руки, Дэм распахнул двери, врубил ледяную воду, пока Кларенс аккуратно усаживал её на пол душевой, придерживая. Хилл в этот момент продолжала давать инструкции. Он слышал, что рядом с ней заговорил Айван, сказал, что будет ждать в машине, что…  - Что это? – он держал её, наблюдая, как вода льётся на неё, как тело не реагирует. – Эпилепсия?  Пару секунд Хилл молчал, произнеся после: - Острая форма тяжелого ПТСР. Она что-то употребляла? Алкоголь? Вещества? - Нет. - Вы в Оазисе? - Да. - Мы едем, - он слышал, как хлопнули двери машины. – Нам нужно попасть внутрь. Он лишь кивнул телефону в руках Дэма, который сбросил звонок.  - Я спущусь, встречу их, - Дэм отложил телефон на край столешницы.  - Нет! - Ты не можешь её сейчас оставить! И их не пустят без пропуска! Ты сам понимаешь, что кому-то придётся спуститься, но тебе никто его не сделает – ты сам здесь на птичьих правах! Он всё это прекрасно понимал! Понял ещё до того, как Дэм положил трубку. Кларенс поднял на друга глаза: его худший кошмар повторялся. Что выбрать?