Иногда хуже всего — не боль. Хуже — пустота между вами.

Юнги заметил это не сразу. Хосок всё ещё улыбался. Всё ещё ставил кружку на его стол, всё ещё встречал у двери после долгой студийной ночи. Всё ещё варил утренний кофе и укрывал его пледом, когда тот засыпал на диване. Но руки больше не касались его. Губы не тянулись к поцелую. Тело не звало, не просило, не отвечало. Аромат омеги — тёплый, солнечный, нежный — стал тише. Словно он сам выстроил барьер между ними, осторожный, прозрачный, но настоящий. Юнги почувствовал его отсутствие ещё до того, как понял, что это и правда происходит. — Ты сегодня поздно, — Хосок сказал это, не оборачиваясь, продолжая резать овощи. Его голос был ровным, почти машинным. — Был на записи, — ответил Юнги, поставив сумку у стены. — Нам дали зелёный свет на новый сингл. Помнишь, я рассказывал? — Угу. — Лёгкий кивок, больше не последовало ни слов, ни взгляда. Юнги подошёл ближе, обнял его сзади, мягко положив подбородок на плечо. Ему просто нужно было это — коснуться, вдохнуть, быть рядом. Но Хосок замер. Потом аккуратно убрал его руки. — Не сейчас, хорошо? — Это… из-за чего-то? Я сделал что-то не так? Омега выдохнул. Впервые за всё время посмотрел ему в глаза. — Нет. Всё нормально. Просто устал. Юнги нахмурился. Он знал Хосока пять лет. Знал, когда он действительно уставал. Знал, как тот всё равно прижимался к нему, когда не было сил говорить. А сейчас — будто сдерживал себя, будто держал дистанцию, чтобы не вспыхнуть. — Мы не обнимались нормально уже неделю, Хосок. — Мы оба были заняты, — быстро ответил тот. Слишком быстро. — Мы не занимались сексом уже месяц, — сказал Юнги тише. Хосок вздрогнул, но не ответил. Он просто вымыл нож, положил его на сушилку и отвернулся. Юнги сжал челюсть. — Что-то происходит? Скажи мне. Я не хочу выдавливать из тебя правду. — Ничего не происходит, — ответил Хосок, и это было почти агрессией. Но голос сорвался в конце. Он снова отвернулся, пряча лицо. — Просто… дай мне немного времени. Времени на что? На то, чтобы разлюбить? На то, чтобы понять, почему мысли больше не возвращаются к Юнги, а уводят в чужие глаза, к чужому запаху? Он не мог признаться. Не сейчас. Не тогда, когда Юнги смотрел на него с тревогой и любовью, а не с упрёком. 𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ Ночью Хосок не смог уснуть. Он ворочался, лежа спиной к альфе. Рядом — знакомое тепло, любимый запах. Но всё было не так. Кожа помнила другое. Пальцы — другие ладони. В груди не было боли, только давление, будто он жил в чужом теле. Он скучал по Юнги. Боже, как он скучал по ним раньше. Но теперь… Теперь всё было после. После Чонгука. После одного взгляда. После одного касания. Омега сжал кулак. Я не изменял. Но его тело уже не принадлежало только одному. 𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ Альфа снова пришёл. Через три дня. Он не спрашивал имени, не пытался говорить. Просто стоял у стойки, смотрел, ждал, будто знал — Хосок всё равно выйдет к нему. И он вышел. Не мог не выйти. — Ты пришёл снова, — сухо сказал он, пряча руки за спину. — Не мог не прийти, — Чонгук посмотрел на него так, что у Хосока перехватило дыхание. — Я не знаю, что ты со мной сделал, но я с тех пор не спал нормально. Омега стиснул зубы. — Не нужно этого. Я… не свободен. — Я не пришёл что-то отбирать, — тихо ответил альфа. — Просто… я хотел снова увидеть тебя. Хосок не знал, что хуже — что Чонгук говорит это так мягко, или что он сам хочет услышать это снова. Он закрыл глаза. В груди — снова это ощущение: две реальности. Одна, где он с Юнги. Другая, где он ещё не принадлежит никому. 𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ୧𓂃˖ೆ Юнги лежал на диване, когда Хосок вернулся. Смотрел в потолок. Ничего не спрашивал. Он знал — по запаху, по тишине, по тому, как тот избегал его взгляда. И всё, что он смог сказать: — Я люблю тебя. Хосок сглотнул. Подумал: я тоже. Но это становится уже не тем, чем было. И сказал вслух: — Я знаю.