Сначала было страшно. Потом — странно. Теперь... так правильно, что страшно вспоминать, как было иначе

Прошло три года. Если бы кто-то тогда — в ту весну, когда всё рухнуло — сказал Хосоку, что он научится любить их обоих, он бы не поверил. Он бы, скорее всего, запаниковал, сбежал и заперся в ванной. Так он и сделал, когда впервые понял, что не может выбрать. Потому что сердце — не рычаг. Оно не умеет «или-или». Оно умеет: «и». Сейчас утро. Промятые простыни пахнут альфами. Тёпло, терпко, с оттенками разными — как Юнги: горький, глубокий, как кофе. И как Чонгук: свежий, чуть пряный, с оттенком солнца. Он обожает это утро. Но телу всё ещё немного непривычно — когда два тепла сразу. Когда две руки касаются одновременно. Когда с одной стороны — шепчут «солнышко», а с другой — лениво целуют в шею, в волосы, в плечо. — Эй, — Хосок морщится, зажмурившись. — Я сплю, на минуточку. Вы оба громкие, как будильники. — Можем быть тише, — голос Юнги мурлычет у затылка. Он крепко обнимает, дышит в ухо, совсем чуть-чуть вцепляется ногтем в бедро, чтобы разбудить. — Или громче, — добавляет Чонгук с другой стороны, легонько прикусывая ключицу. — Очень даже громче. — Господи, вы сговорились. Он честно пытается быть серьёзным. Но невозможно. Не тогда, когда двое любимых мужчин глажеют его, касаются, дразнят. Юнги поднимается на локте, смотрит на него сверху, полусонный и довольный. Его волосы растрёпаны, губы мягкие от недавних поцелуев. — Ты думал о нас этим утром? — Я думаю о вас каждый день, — честно отвечает Хосок. — И что ты думаешь? — Чонгук прижимается к его боку, обвивает рукой талию, горячий и тяжёлый. От него всегда идёт ощущение силы — но он никогда не давит, наоборот, укрывает. — Думаю, что я ненормальный, — усмехается Хосок. — Что жить в одной квартире с двумя альфами — ошибка, которую я обожаю. — Ты говоришь так, будто у тебя не было выбора, — шепчет Юнги, целуя в висок. — А ведь в итоге выбрал обоих. — Не сразу. — Хосок чуть напрягается. Он всё ещё помнит то лето. Когда он ушёл. Когда жил один. Когда думал, что навсегда потеряет обоих. Чонгук обнимает крепче. — Зато теперь ты с нами. И мы с тобой. Каждый день. И в каждой позе. Он хмыкает и получает от Хосока подушкой в лицо. — Ты и впрямь не умеешь быть романтичным? — Я... интенсивно романтичный, — Чонгук заползает поверх них, целует Хосока, не оставляя выбора. Медленно, влажно, с нажимом. Тот не сопротивляется. Не может. Не хочет. Юнги тихо смеётся сзади. А потом тоже тянется к шее, к плечам, касаясь языком, зубами, выдыхая: — Мы же обещали дать ему поспать. — Пять минут сна он ещё получит, — шепчет Чонгук. — Но после. — После чего? — Хосок пытается говорить, но рот Юнги уже нашёл его губы. Это до странности правильно. Странно — быть в центре сразу двух. Но правильно — как будто всегда так должно было быть. Как будто всё, через что они прошли, вело к этому: двое альф, одна кровать, и омега между ними — тёплый, любимый, свободный. Не выбор. Не компромисс. А дом.