Глава 8

Уже через несколько дней после сдачи курсовой работы и выпуска своих товарищей по группе из Консерватории, Матвей с ребятами начал репетировать их первый альбом в студии продюсера. Находилась эта прекрасно оборудованная студия в помещениях бывших корабельных верфей, построенных в 17 веке из красного кирпича и давно уже ставших культурным пространством в центре Гамбурга. Тут размещались и магазинчики изделий ручной работы, и всевозможные авторские кафе и студии дизайна, а также были школы арт-мастерства, а на верхних этажей одного из крыльев здания, и был продюсерский центр Диттера. Это было несколько больших, с высокими потолками помещений, гримёрок, офиса, аппаратной и большого зала для музыкантов. Парни для начала, перевезя свои инструменты из уже готовящегося к реконструкции завода в очередное лофт-пространство, просто сыграли все свои песни заново. Вспомнили. Записали пробный, черной вариант песен почти подряд друг за другом. Как на концерте. Потом они в комнате отдыха обсудили с Диттером, как будет двигаться работа, что надо изменить и что добавить. Старший О'Брайен во время разговора помалкивал и поглядывал очень выразительно на помощницу Диттера, рыжую аппетитную омегу, которую все звали Лиззи, а как звучало её имя по-настоящему никто не знал. А Эдди О'Брайен сел на отдельное кресло, постоянно что-то говорил Диттеру, перебивал его и Томаса, предлагал всякие новые варианты инструментала или бек-вокала, а потом сам же отказывался от своих предложений, начинал дуться, замыкаться и вновь, передохнув, начинал цепляться то к Диттеру, то к Томасу. Матвей смотрел на О'Брайен иногда своим нечитаемым, всегда как будто немного рассеянным лицом, но при этом он видел: О'Брайен выпендривается, как говорит его отец. Только непонятно, перед кем? Диттер спокойно выслушивал весь этот бред и хаос, и всё равно вёл через паузу свою беседу преимущественно с Томасом. Несколько раз Диттер обратился с вопросом к Матюше, интересуясь его мнением, но Матвей чувствовал себя странно, поэтому только пожимал плечами и качал неопределённо головой, в разговор не вступал. Вечером когда все расходились, Диттер попросил Матвея зайти в его личный кабинет. – А у меня к вам предложение, молодой человек, - начал он сразу, как только закрылась за вошедшим Матюшей дверь. - Я прослушал вашу симфонию в Консерватории на экзамене, а потом ещё и на сделанной мной аудиозаписи с диктофона и предлагаю вам сделать запись её с профессиональным оркестром и начать и сольную карьеру композитора. Я точно знаю, что такая музыка будет хорошо востребована в кинопроизводстве, преимущественно авторском кинематографе и в компьютерных играх высшего уровня. Матвей как зашёл, сначала постоял у дверей и потом присел в одно из кресел кабинета. Было слышно, как закрывают окна во всех помещениях на ночь, огромное здание лофта готовилось к передаче под охрану, где-то на этаже начал работать пылесос, едущий по длинному коридору, лежащему между многочисленными дверями студии. В кабинете Диттера окна были закрыты и работал кондиционер, который он выключил когда зашёл и сел за свой стол, но холод сохранился. Диттер смотрел на растерянного Матвея спокойно, но немного обеспокоенно. – Прости, Мэйт, - начал он, явно на что-то решившись. - Какие у тебя отношения с младшим из братьев О'Брайен. Матвей только поднял глаза на продюсера. Это был некорректный вопрос. Так спрашивать можно только близким людям у Матвея. Но он почему-то не обиделся. А только удивился. По-настоящему, искренне. Отношения? – Нет ничего, - только смог проговорить Матвей. На самом деле он уже сразу после течки, проведённой с О'Брайеном, понял, что тот ему даже не нравится; и поэтому решил свернуть этот разговор на тот, который ему действительно был интересен. -- Подумаю о предложении сольной карьеры. Но ещё год учиться в Консерватории. Будут большие нагрузки. И практика. – Мы можем запись твоей симфонии с оркестром оформить как практику, - быстро предложил Диттер. – Боюсь, что Фройляйн Шварцгард если и согласится, то не сможет уговорить декана по преддипломной практике. Студенты должны пройти её под наблюдением профессионала из определённого круга и, как правило, с государственным или аккредитованным Консерваторией оркестром. Диттер только вздохнул: ох уж эти правила в академических кругах! Начались спокойные, подробные дни записей композиций и песен на студии. Двигались медленно, многое меняя по ходу дела - придумывая новое, вставляя ещё какие-то части, изменяя темп. Все работали слаженно, сосредоточенно, поддерживая друг друга. Конечно, оказалось, что у парней просто нет опыта работы с записью, с особенными микрофонами, в наушниках, при этом стоя не близко друг к другу, как на сцене, а каждый был в окружении какой-то аппаратуры, весь в проводах. Часто останавливались и звукорежиссёр через связь в наушниках объяснял, что надо поправить и как это надо делать. Особенно тяжело было Томасу и Матюше. И тот, и другой хотели постоянно двигаться во время исполнения. Томас похаживал, размахивал руками, жаже прыгал и, естественно, начинал вываливаться и не попадать в микрофон. А Матвей в экстазе так сгибался пополам и с такой скоростью и яростью играл на своей гитаре, что часто отлетали присоединённые к ней провода. К тому же в процессе записи шла и видеосъемка. И тут уже оператор постоянно просил и Томаса, и Матвея - одного не прыгать по площадке, а другого не прятать лицо, закрываясь отросшей и без того бывшей длинной чернильной чёлкой. К Филу никогда и ни у кого претензий не было - он сидел ровно, и также ровно стучал по своим ударным инструментам. Оба брата О'Брайен постоянно получали комплименты от оператора и за фотогеничность, и за спокойствие в кадре. – Парни, вы ведёте себя как профессиональные фотомодели, - говорил пожилой пузатый дядька оператор, бета. - И лица всегда с одухотворённым, но при этом аристократическим выражением. Томас, кривляка и паяц, вечно гримасничающий и дёргающийся, при этом аж фыркнул от смеха. В начале июля, уже сделав две трети работы в студии, парни писали одну из самых своих нелюбимых песен, но по настойчивости Диттера всё-таки включённой в альбом. – Мы ещё и простенький клип на неё снимем, как будто вы в клубе выступаете и молодёжь прыгает от счастья под эту песню, - убеждал немного кислых музыкантов продюсер. - Обещаю, песня будет в десятке хит-парадов всех музыкальных каналов и принесёт вам известность! Песня начиналась как тихое признание в любви тайного воздыхателя, наблюдающего за объектом своих мечтаний со стороны и сравнивающего этот объект, то ли девушку, то ли парня, с ангелом, с совершенством. Потом происходил перелом, музыка взрывалась. И Томас начинал орать. Это был текст самого типичного подросткового непринятия себя: и тело у меня не такое, и эмоции мои не те, и вообще, я - слизняк! Вот именно на этом переломе один раз во время записи, Матвей дал такой резкий, рваный, оглушительный аккорд, а потом ещё пару раз его повторил, что все остановились. Явно было, что он хотел испортить эту банальную и даже слащавую, хотя и не без надрыва и инфантильной истерии песню. – Почему остановились? - раздался удивлённый голос Диттера в наушниках. - Давайте дальше! И да… Матвей… А ты можешь повторить этот аккорд?.. Теперь чтобы это было всегда? Вот и получилось, что теперь этот случайный, но очень говорящий об отношении Матвея к песне аккорд, теперь закрепился за этой песней. Так и стали играть. В конце песни, прямо во время того, как Томас несколько раз, постепенно поднимаясь всё выше и выше, наконец-таки проорался, у Матвея было большое соло. Матвей, как всегда, согнулся пополам, чтобы лучше упереться в гитару, висящую у него низко на бёдрах, и зажатой в пальцах монеткой десяти евроцентов сыграл длинный, быстрый, и очень непростой свой пассаж. Сыграл виртуозно. По энергии песня была чистый секс, и именно партия Матюши, совпадающая с пением Томаса, была тем оргазмом, который разрешал всё нарастающее напряжение. Потом были ещё несколько аккордов уже успокаивающих , как будто замедляющих движение, но на самом деле всё продолжало двигаться в том же темпе, и финалом был удар по тарелкам, сделанный Филом. Ну и ещё некоторое эклектическое дрожание в воздухе. Когда всё стихло, музыканты стояли и приходили в себя. Такая игра была очень энергозатратной. И хотя в студии работали кондиционеры, все взмокли, поэтому решили сделать небольшой перерыв, стали снимать наушники. – Ты, Ларский, всё время будешь играть свои партии, как будто дрочишь свой крохотный член? Это прозвучало через весь гулкий зал. И было сказано Эддом О'Брайеном. – Эдд!.. - раздался грозный голос его старшего брата. - Охренел? Матвей в неожиданно наступившей для него тишине, уже сняв наушники, медленно, негнущимися пальцами снял с себя гитару, поискал куда её можно положить, но не найдя ничего, приставил её к огромному чёрному ящику с аппаратурой. И как полагается в таких случаях, гитара тут же грохнулась, но Матвей не услышал звука падения своего дорогого инструмента. Во рту резко пересохло, так, что даже запершило от сухости в горле. Нужно было выпить воды, срочно. Матвей пошёл к дверям, выходу из зала студии. И тут почувствовал, что стала кружиться голова. Поэтому замедлился и стал аккуратно вдыхать и выдыхать, желая только одного - как можно быстрей покинуть помещение. Именно в этот момент перед ним и возник, подлетевший к нему и вставший напротив, не выпускающий его О'Брайен. Он что-то говорил, судя по шевелящимся губам, и осторожно, но ощутимо толкал Матвея в солнечное сплетение указательным пальцем, как бы загоняя его обратно в зал. Попытки Матвея обойти О'Брайен были безуспешны. Матвей уже хотел развернуться и пойти назад, но не к инструментам, а к стоявшему тут же дивану, упасть на него, тем более, что на чайном столике у дивана виднелись бутылки с питьевой водой. Но когда Матвей начал разворачиваться, О'Брайен схватил его за предплечье, развернул обратно к себе и неожиданно, обхватив другой рукой затылок Матвея, притянул его лицо к своему и впился в его губы поцелуем. Это был поцелуй, но такой резкий, как укус или удар. Матвей почувствовал это клацнувшими своими зубами и неожиданно неприятным вкусом во рту, который он сначала принял за вкус крови, но тут же понял, что сейчас случиться что-то непоправимое. А О'Брайен оторвался от Матвей, держа его одной рукой за затылок, другой, за талию, взволнованно осмотрел его лицо, а потом совершенно неожиданно, резко и ловко, встал перед ним на колени, уже обхватив его обеими руками за бёдра, не выпуская. Матвей дёрнулся, но понял, что сейчас потеряет равновесие и завалится вместе с О'Брайеном. И тут Матвей понял, что с ним происходит. Попытался оттолкнуть О'Брайена, а потом, как смог повернулся всем корпусом в сторону и согнулся пополам. И тут Матюшу вывернуло наизнанку. Не то чтобы он много съел в этот день, но было ощущение, что это был какой-то ниагарский водопад рвоты. Как он оказался в туалете, Матвей не помнил. Но точно, что в обморок он не падал. Сейчас он стоял над раковиной с включённой водой и просто опирался двумя руками о холодный фаянс. На него из зеркала взглянул бледный, с зелёными кругами под глазами и пересохшими, потрескавшимися губами парень с выступившей испариной на лбу. Рвотных позывов больше не было. Значит, это не отравление. А реакция на стресс. Матвей наклонился и стал полоскать рот водой, набирая её в ладошку, сложенную лодочкой, но другой рукой продолжая поддерживать равновесие. Продолжало штормить. Он увидел, что у него заляпан рукав, и стал его тоже отмывать водой. Пахло от Матвея отвратительно, он это чувствовал. А вот шума воды он не слышал. Через зеркало он увидел, как крутится ручка двери в туалет, и понял, что снаружи кто-то стучит, наверное Томас или Диттер, хотят помочь ему. Надо ехать домой. Но выходить было страшно. Он явно заляпал О'Брайена. И в целом ему было стыдно появляться перед всеми после случившегося. Как будто его не вырвало, а он обосрался прилюдно. Но стоять сил тоже не было. Стало клонить ко сну и ноги становились ватными. “Давление падает” - догадался Матюша. Он выключил воду и держась мокрой рукой за холодную и гладкую кафельную стену, пошёл к двери, открыл замок. Перед ним сразу возник Томас, а за его мелкой и тщедушной фигурой стоял плотный Диттер. Братья О'Брайены стояли у окна напротив, старший спиной к Матвей и что-то явно зло говорил младшему, Эдду, облокотившемуся бёдрами о подоконник. Они оба повернулись и посмотрели на Матюшу с нескрываемым волнением. Томас, взглянув в лицо Матвею, охнул и сразу же подхватил его за талию. Они пошли к выходу. С другой стороны шёл решительными и быстрыми шагами Диттер, ковырялся в телефоне. Матвея, так и не подпустив к нему младшего О'Брайена, который потащился за ними и пытался поговорить, посадили в машину Диттера на заднее сиденье и повезли домой. Матвей уснул тут же. Через несколько часов дома у Матвея, когда он проснулся и смог спокойно, без головокружения и тошноты встать, чтобы сбегать в туалет, он обнаружил в вечерних сумерках сидящего в его гостиной за роялем Томаса. Он не играл, но рассматривал какие-то ноты или журналы, в большом количестве скопившиеся в квартире Матвея. – О, встал! Как ты? - тихо спросил Томас, но Матвей быстро ушёл в туалет, ничего не ответив. Там он принял душ, почистил зубы, причесался, вытерся и надел чистую одежду, сняв её с сушилки - футболка, трусы и джинсы. И вышел из ванной, шлёпая по прохладному полу босыми ногами. Прошёл в гостиную. Томас уже приготовил для них двоих по кружке горячего чая. Матвей повалился на небольшой диванчик. – Как ты себя чувствуешь? - снова повторил свой вопрос Томас. – На удивление, хорошо, - не соврал Матвей. Была какая-то слабость и сухость во рту, но в целом самочувствие было нормальное. – Слушай, Мэйт, - начал осторожно Томас, поставив на маленький чайный столик перед Матвеем кружку с чаем, предварительно подложив под неё салфетку. - Я ведь тоже омега, понимаю тебя… Короче… Я же знаю, что у вас с Эддом что-то было. И было тогда, когда у тебя была течка. Месяц назад. Мэйт... Ты забеременел? Матвея аж подкинуло на диване. Что? Нет! НЕТНЕТНЕТНЕТ! Только не это! Точно, сегодня уже шестое июля! А течки приходят в первых числах. Матвей тут же взглянул на свои смарт часы для омег. Никаких знаков не было. Ни про течку, ни про беременность. – Слушай, ты пока спал… Мы тут с Диттером обсудили. Ты не обижайся… Он съездил в аптеку и купил тебе тест на беременность. Самый простой. – Давай, - с трудом сглотнув, прошептал Матюша. Через пятнадцать минут они с Томасом, заметно повеселев, пили уже по второй кружке чая и Матвей даже грыз завалявшиеся в его доме сдобные сухари с орехами. Томас болтал без умолку. Он всегда был болтун и хохотун, но тут он не давал Матвею ни минуты покоя и рассказывал такие истории и анекдоты, что даже никогда почти не смеявшийся Матюша, хмыкал и улыбался. Подозрения о беременности оказались напрасными. Тест показал одну полосочку. А значит - пронесло! Но Матвей всё равно зашёл через приложение в свой кабинет на сайте клиники, где наблюдался уже несколько лет, и записался на завтрашнее утро на осмотр к своему лечащему врачу. Но всё равно было чувство облегчения. Можно жить дальше, а не страдать и принимать решения, к которым Матвей точно ещё не был готов. Хотя одно из решений он уже всё-таки принял. И не смотря на то, что Матвей смеялся над шутками Томаса, сам он уже искал возможности начать с ним разговор. Матвей чётко знал, что больше он в одной группе играть с О'Брайеном не будет. Он принял решение уйти.