Глава 9

В конце июля Гамбург, как и большинство европейских не курортных городов погружается в летнюю дрёму. Каких-нибудь две недели и в середине августа уже вернутся с каникул школьники, начнётся учебный год, вокруг станет снова шумно и многолюдно. Но сейчас, приехав из санатория в Швейцарии на Центральный железнодорожный вокзал Гамбурга, Матвей видел пустоту и пыльность своего родного города. Встретить после санатория Матвея пришла на вокзал мама. И это было особенно приятно парню. Они, когда он выскочил из вагона со своим чемоданчиком на колёсах и сумкой через плечо, обнялись, мама наговорила Матвею всяких милых, так любимых им втайне словечек, назвала его, как в детстве “Тюша-Матюша” и “кузнечик дорогой”, и ему стало легче и веселей. Матвей уехал в санаторий почти сразу, как только вышел от врача, к которому пошёл на следующий день, после той злополучной репетиции. Пошёл он к врачу вместе с Томасом. Не то чтобы Матвей просил его сопровождать, но оставшийся у него ночевать на диване в гостиной Томас, сам потащился с Матвеем, сидел под дверью кабинета, потом ходил с ним до дверей лаборатории и там, пока Матвею делали несколько анализов на всевозможные венерические заболевания и болезни, передающиеся половым путём, тоже сидел под дверью. – Не простая больничка, - заметил тогда на дорогую, всю в коврах, зеркалах и гигантских цветах в коридорах, клинику Томас. Врач, не дожидаясь результатов анализов, связался с санаторием, договорился о месте для Матвея и его, отпустив только собрать вещи домой, тут же отправили в Швейцарию. Там уже, на следующий день, догнали его и результаты анализов: парень был чист, как младенец. Матвей с радостью отдал своё тело на обследования, процедуры и профилактическое лечение. Течка пришла через неделю. Врачи решили, что причиной задержки были стресс, потеря веса, а также принятые подавители в последнюю течку. Поэтому Матвея стали откармливать, насколько это было возможно с его привередливостью в еде и в целом с плохим аппетитом, витаминизировать, йодировать, но больше давали отдыхать и наслаждаться долгожданным после такого насыщенного учебного года покоем. Через две недели омега, поправившись с трудом на полтора килограмма, но намного лучше и спокойней выглядя, вернулся в Германию. Все две недели Матвею поступали сообщения от Томаса и Диттера - ничего особенного, вопросы о здоровье и радость от того, что Матвей идёт на поправку. О'Брайена Матюша заблокировал везде и сразу, но тот тоже написал ему на следующий день сообщение с аккаунта своего брата. Матвей прочитал и ответил не Эдварду, а Коллину, попросил его не тревожить и не давать брату ему писать с его аккаунтов. Но так как уже в санатории на второй день приезда это повторилось, - О'Брайен написал Матвею снова с аккаунта брата, - то Матюша, не открывая сообщение и не читая его, заблокировал теперь уже обоих братьев О'Брайен. Без ответа - договорённость была нарушена. В первом своём сообщении О'Брайен написал следующее: “Я вёл себя мерзко. Мне жаль.” Мама отвезла на такси Матвея в его квартиру, помогла распаковать вещи, разложить их по своим местам, зная, что не сделай она это, сын может продержать всё в чемодане у дверей, вытаскивая по мере надобности тот или иной предмет или одежду. Пока они всё раскладывали и рассказывали друг другу о проведённом порознь времени, пришёл час обеда. Мама уговорила улыбающегося и вздыхающего Матвея пойти куда-нибудь пообедать, пока не поздно, а то время ланча закончится быстро и потом не допросишься чего-нибудь сытного. Вышли из дома, дошли до ближайшего маленького ресторана на углу улицы, куда Матвей никогда не заглядывал. На ланч взяли оба по комплексному обеду - лёгкий суп "Минестроне" и паста "Карбонаре", апельсиновый свежевыжатый сок. – Ты же вернёшься в Консерваторию? - спросила без всяких подводок мама, как только официант принял заказ и отошёл. Матвей с удивлением поднял глаза на маму. – И не уходил же… - как-то растерянно пробормотал он. – Это хорошо… - как-то в сторону произнесла мама, а потом, вздохнув, всё-таки решилась на разговор. - Ко мне на работу приходил мальчик… Он играл на гитаре на свадьбе Мелани в группе, высокий такой, красивый альфа. – О… - простонал Матвей. - Не надо было его слушать… – Ну, он не оставил мне выхода, - слабо улыбнувшись, ответила мама. - Честно говоря, он меня напугал. Сказал, что у тебя какие-то сложности в учёбе, что ты сейчас склонен всё бросить и спрятаться ото всех. Он много чего говорил. Я не очень понимала, чего он от меня хочет… – Он не должен был тебя пугать, - неожиданно поджавшись, пробормотал Матюша. Внутри опять всё сжалось и напряглось. Чёртов О'Брайен!.. Полез к его маме, напугал её, чего-то от неё добивался!.. Что ему надо?!. Благодетель какой, посмотрите на него!.. Волнуется от за Матвея!.. Когда вёл себя как сволочь и гадости потом говорил, то не волновался!.. Как он там написал?.. “Я вёл себя мерзко”?.. Так это потому что ты, О'Брайен, подонок и мерзавец!.. Жаль ему!.. Беспокоится он!.. Мразь, вот кто ты, О'Брайен!.. – Матюш, с тобой всё хорошо?.. - тихо проговорила, притронувшись к руке Матвея мама. - На тебе лица нет… – Всё отлично!.. Немного устал… Даже есть хочу… Не волнуйся, пожалуйста. Через две недели пойду учиться в Консерваторию, последний курс, кстати. Всё будет хорошо. – Ну вот и отлично, - улыбнулась Матвею своей спокойной мудрой улыбкой мама, понимая, что сын взволнован, но бережёт её, как и все мужчины в её семье. - Если хочешь, можешь ещё и в деревне отдохнуть. Там как раз живёт приятель отца, поэт, недавно уехавший из России, молодой парень-омега, тихий и скромный, но очень умный и образованный молодой человек. Тебе будет и спокойно в деревне, и не одиноко. – Подумаю. Спасибо… - принесли обед и, как ни странно, Матвей действительно почувствовал, что сможет съесть хоть что-то, разложил салфетку на коленях и взял в руки ложку. - Только прошу тебя… Не общайся больше с О'Брайеном. – Это тот самый парень-альфа, что приходил ко мне? – Да. Пообещай. – А что такого? - мама тоже, всё приготовив, приступила к супу. - Он никак не обидел меня, не задел, ничего страшного не рассказал. Просто был взволнован, насколько альфы могут быть взволнованными, и непонятно чего хотел. – Не хочу, чтобы он пугал тебя, - уклончиво ответил Матвей. - Со мной всё хорошо. А он придумывает и потом пугает. – Ладно, - пристально взглянув на сына любящими глазами сказала мама. - Если придёт или позвонит или напишет, скажу, что не нуждаюсь в его заботе о моём мальчике. – Спасибо, - Матюша с этого момента был уверен, что мама именно так и поступит. - Всё действительно у меня хорошо. Верь мне. Но на самом деле всё прямо уж так не было хорошо у Матвея. Потому что он, как и все участники группы, ещё в конце июня подписал контракт с продюсерским агентством Диттера. И теперь это дело надо было как-то решать. Конечно, можно было привлечь отца и тот точно бы нашёл какие-то крючки и зацепки в контракте, чтобы Матвей вышел из этого дела никак не пострадав. Но ни Диттер, ни Томас, который так болел душой за группу, ни другие ребята не сделали ничего плохого Матвею. Никто, кроме О'Брайена младшего. И сейчас Матвею надо будет как-то закрывать этот вопрос. Диттеру Матюша позвонил на следующий день сам, прямо с утра, как только началось рабочее время. Никакого плана разговора у Матвея не было. Он был готов что-то объяснять, просить, обещать. Но Диттер оказалось уже был сам готов к этой беседе. – Я всё понимаю, - быстро, после короткого приветствия проговорил Диттер, явно уже куда-то направляясь из своего кабинета. - Давай пока не будем делать резких движений, а? В контракте прописано твоё участие в записи первого альбома. Я поговорил с Томасом. Кстати, ребята всё уже записали… Так вот, ты можешь записать свои гитарные соло и те странные музыкальные вставки на каких-то неведомых мне инструментах один. – Один? – Да, будешь ближайшие две недели приходить с утра в студию и записывать, слыша то, как играли остальные через наушники. Ты, звукорежиссёр, техническая бригада и всё - только вы в студии. Так годится? – Да, годится… - опешил от такого предложения Матвей. - А это будет всё? – Ну, по контракту ты ещё должен был бы участвовать в фотосессии и съёмках как минимум одного клипа… - Диттер проговорил это весело, а потом видимо вспомнил, что у Матвея проблемы с чувством юмора, во всяком случае, всякие подколы, стёб и сарказм он не понимает, а воспринимает всё буквально и добавил. - Давай так… Ты запишешь всё, а там посмотрим. Идёт? – Да… - Матвею действительно стало легче. - А в студии буду точно один?.. В студии, где Матвей действительно записал все свои блестящие виртуозные соло и ещё всяких перезвонов, свистков, фортепианных переливов добавил за эти две недели, он был не один. У дверей в студию в первый же день его встретил Томас. Это не было неожиданностью для Матвея. Они тоже созвонились накануне. И Томас сам предложил приходить и помогать Матвею. Чем? Да просто общением, разговорами о музыке, о том, что Томас видит или ощущает, когда исполняет как вокалист или гитарист ту или иную композицию. Матюша как всегда был молчалив в этих разговорах, но он при это всё равно был собеседником. Ему очень не хватало именно такого трёпа, откровенного, немного безответственного, немного субъективного, но при этом профессионального. Он питался этими беседами, в которых ловил каждое слово Томаса. Томас был настоящим поэтом, дерзким, умным, умеющим всё смутное, неясное, мало уловимое в жизни воплотить в слова и в музыку. Хотя музыку Томас писал простую. Матвей чувствовал, что он больше бард, чем композитор, может спеть все свои песни чуть ли ни на один и тот же мотив. И также Матвей чувствовал, что Томас нуждается в Матвее, в его таланте, в его фантазиях и переживаниях, о которых он никогда никому и пол слова не сказал, но которые он, Матвей, так хорошо реализует через звуки, через музыку. Эти разговоры и запись, на которую Матвей шёл с волнением, не зная, как это - автономно записывать свою партию, уже через пару дней стали так много давать Матюше, что приходя домой он не чувствовал усталости, а попив своего обычного зелёного чая с мёдом - завтраком и ланчем его и Томаса принудительно кормили в кафе за счёт студии в том культурном центре, где она располагалась - он садился опять за рояль и при огнях погружающегося в августовский сумрак города ещё что-то играл и записывал в новую нотную тетрадь. Какие-то вроде бы простые, но при этом очень трогательные, лирические мелодии выходили у Матвея тогда. Диттер был более чем доволен всей записью. Прослушал, похвалил, удивился, что Матвей ещё больше придумал всяких дополнительных звуков к уже сочинённым и не раз сыгранным группой композициям. И, естественно, после завершения работы, спросил, не согласится ли Матвей на фотосессию и запись клипа? А получив отрицательный ответ, вздохнул, заверил, что до конца жизни часть авторских прав на сочинённые композиции останется за Матвеем, а потом перейдёт его наследникам, но он, Диттер, будет ждать его через год, когда Матвей расквитается с учёбой, получит диплом и придёт к нему для подписания контракта на сольную работу и начнёт у него на студии свою карьеру. – Ну, я просто не могу упустить такой шанс - заполучить восходящую звезду в самом начале творческого пути, - подмигнув, прохохотал Диттер. - Тем более, что пока вы все молоды и гонора ещё не набрались, то можно вас купить и по дешёвке!.. После того, как Томас помог Матюше перевезти со студии свои личные инструменты домой, он предложил сходить попить вместе кофе. – Знаешь же, что кофе не пью, - виновато улыбнулся Матвей. – Эх ты!.. это же просто такая форма речи - “попить кофе”! - захихикал, обнажив свои кривые зубы, Томас. - Это когда предлагают пойти куда-то и поговорить нормально. А пить ты можешь, что тебе угодно, хоть свой чай зелёный!.. Они сидели на веранде небольшого кафе в центре Гамбурга, но выходящего и окнами, и дверью, и этой самой верандой на тихую узкую старинную улочку. Томас взял себе огромную кружку горячего шоколада, а Матвей действительно заказал пресс-чайник травянистого чая, который своим пряным ароматом перебивал даже горько-сладкий запах из кружки Томаса. Посидели. Помолчали. Немного отдохнули от дневной суеты и возни с переездом и перетаскиванием инструментов. – Я не хочу, чтобы ты уходил из группы, - куда-то в сторону сказал Томас, а потом перевёл взгляд на Матюшу и уставился на него в упор. – Совершил ошибку. Сейчас тяжело. – Я поговорю с О'Брайен, - быстро и серьёзно, наклонившись вперёд, проговорил Томас. - И он перестанет доставать тебя. Это точно! – Это не изменит того, что буду чувствовать. Мне неловко. Стыдно. – Мэтт… так бывает… Ты потом забудешь всё это. У тебя есть талант и страсть. Это больше чем что-то… чем то… что… – Чем - что? Ну, договаривай!.. - Матвей горько усмехнулся, понимая, что имеет в виду Томас, о чём он наверняка говорил с обоими братьями О'Брайен. – Ты не шлюха, Мэтт, - спокойно, ровно проговорил это Томас. - Ты омега и просто ищешь своего человека. – Нет, никого не ищу! - Матвей разозлился: ах вот как его назвал эта сволочь О'Брайен!.. ну и ладно!.. - Трахаться люблю. – Ну, а если так, то в чем проблема? - попытался повести в эту сторону Томас. - Ты получил своё. О'Брайен - своё. Я с ним поговорю, чтобы перестал подкалывать и троллить… – Нельзя было с кем-то из своих. Из своего круга. Вот, теперь придётся уйти. – Чёрт!.. если бы я знал, что ты так будешь переживать из-за такой ерунды, то просто бы не допустил бы всего. – Как ты себе это представляешь - не допустил бы? – Просто! Сказал бы, что сексу нет места в нашем братстве. Матвей серьёзно и настороженно посмотрел на Томаса. Действительно, если бы всего этого случайного, неловкого, даже болезненного секса не было бы между ним и О'Брайеном, то Матвей мог бы наслаждаться тем творческим братством, - как это сейчас назвал Томас, - которым был так очарован, играя в группе. Но он совершил ошибку. – Спасибо тебе, Томас, - Матвей решил закруглять, как говорил отец, этот разговор. - Мне никогда ещё не было так интересно с коллегами, как в группе. – Ну так и не уходи! - почти выкрикнул Томас. – Знаю, что больше не смогу быть среди вас. Томас откинулся на спинку плетёного кресла. Темнело. Начинало холодать той августовской прохладой, когда ещё камни домов и мостовой отдают свой жар, но по ногам начинает тянуть ледяным воздухом с реки и залива. – Томас, у меня есть подарок для тебя, - Матвей сказал и сам засмущался, как будто он прощается ни с другом, а только что ни с любовником. – М?.. - отрешённо спросил Томас, уже погружённый в свои невесёлые мысли; он точно рассчитывал уговорить Матвея не уходить из группы, а сейчас видел, что это у него не удалось: Матюша всё решил для себя и не поведётся на обещания, что все всё забудут и он будет в безопасности и неприкосновенности среди коллектива, где есть злой на него и чего-то от него теперь хотящий О'Брайен. – Пока мы записывали мои партии, - Матвей достал со спинки кресла свою толстой кожи сумку-папку, поставил себе на колени и стал там рыться, нашёл и выложил на стол сбоку обыкновенную школьную нотную тетрадь. - Пока записывали, сочинил вот это. Это под твой голос. Томас взглянул на Матвея, потом на тетрадь, взял её в руки, открыл и стал быстро пробегать глазами по написанным там шариковой ручкой нотам. Сначала он не сильно вчитывался, но потом что-то его зацепило в коне первой страницы, он вернулся глазами к началу и теперь уже читал ноты, явно пропевая их про себя. За эти две недели Матвей сочинил двенадцать композиций под голос Томаса, сейчас существующих только в клавире, но которые можно было оркестровать или скромненько декорировать, добавив к ним несколько инструментов группы. Матвей так, как только он мог, благодарил друга за всё, что тот ему дал, за помощь и поддержку, но главное - это было точно прощание для Матвея, как подношение с просьбой простить и отпустить. И Томас отпустил Матвея. Раз и навсегда. Уже приступив к занятиям и втянувшись в учёбу, через два месяца, где-то с середины октября, когда всё вокруг было украшено в тыквы и декоративные паутинки, магазины были заполнены свечами в различных светильниках и искусственными цветами, а люди готовились праздновать сначала Хэллоуин, а потом День Всех Святых, Матвей стал слышать буквально из каждого динамика ту самую, не нравящуюся ему больше всех песню, в которой он сделал неожиданный и такой нервный аккорд, так и оставленный на записи. Песня действительно стала хитом, правда для клипа к ней использовали те видеозаписи, что делали в процессе репетиций и записи альбома. Клип тоже стали крутить на всех музыкальных каналах. Сам альбом вышел и был доступен для слушателей по платной ссылке на одной из интернет платформ. На обложке альбома были чёрно-белые, очень стильные фотографии опять же с репетиционного периода. Среди музыкантов был и портрет Матвея с гитарой во время исполнения своей партии, но только чёлка так упала на его лицо, что никто не мог его рассмотреть. Как и обещал Диттер, Матвей получил и свой гонорар за работу, а потом ему стали поступать и отчисления за использование и прокат композиций из этого первого альбома от всех, кто был заинтересован в их музыке. Сначала денежки капали совсем небольшие, но со временем две мелодии из двадцати в этом альбоме были признаны классикой, одна, та самая нелюбимая, вошла в сотню лучших музыкальных композиций последних двадцати пяти лет по оценке музыкальных критиков, и денег стало приходить за это ранее Матюшено творчество значительно больше. Правда, он уже этого тогда не замечал. Как-то раз, уже через много лет, Матвей слушал кавер-версию, исполняемую студенческим оркестром его родной Консерватории - случайно нашёл в интернете. Да-да, той самой песни. Так вот, его, Матвееву партию отдали нескольким виолончелистам, разбив ещё и на отрывки и голоса, видимо решив, что сыграть одному человеку то, что тогда в порыве страсти и вдохновения сыграл Матвей, одному человеку невозможно. Свой сольный альбом на музыку, написанную Матвеем и подаренную в обыкновенной нотной тетрадочке, Томас записал в тот период, когда он, после пятнадцати лет совместной работы с группой на время расстался со своей командой из-за внутренних ссор и разногласий. Назвал этот свой первый сольный альбом Томас “My friend's voice”. Критики утверждали, что основной темой текстов песен на эту волшебную музыку, - Томас указал авторство Матвея, - была печаль о невозвратной потере и несбывшихся надеждах, а фанаты гадали что за друг там такой был у фронтмена знаменитой группы? Альбом имел успех у очень ограниченной группы меломанов, знатоков и подлинных любителей подобной музыки, коммерчески оказался провальным. Но всё это случилось уже значительно позже и не имело значения для Матюши.