Часть 1 Под воду и обратно

Темная вода накрывает с головой. Пахнет тиной. В ушах булькает. В рот, нос набирается вода. Не могу вздохнуть. Не могу выбраться, выплыть. Не могу пошевелиться. Совсем. Инстинктивно делаю рывок вверх, на секунду выныриваю из воды, жадно глотаю воздух. Сладкий, дурманящий, наполненный ветром, запахом далекого прибоя и цветущих трав. Но спутанное, крепко связанное тело неумолимо тянет назад, в холодную тьму воды. Краем глаза успеваю заметить яркий свет над водой. Это, наверное, последнее, что я вижу в жизни. * * * Плеск. Какой-то звук, вроде всхлипа. — Это что ещё там? — сердится рулевой. Ну да, нам сети надо вылавливать. Не дай бог опять застрянет в них какая-нибудь идиотская птица. Задолбаешься потом отделять рыбу от перьев. И запах... — Да показалось, — тянет Гойл. И я понимаю, что он вкладывает в свои слова больше надежды, чем имеет. Вернее так: он хотел бы, чтобы это было правдой. Но наверняка не знает ничего. И снова всплеск. Краем глаза успеваю заметить мокрую отчаянную морду, вынырнувшую из воды, и молящий взгляд. Где-то все это уже было. Давно. В прошлой жизни. Не раздумывая, не размышляя больше, в следующую секунду понимаю, что я уже в холодной воде. Надеюсь, максимально близко от того места, где вынырнула на секунду голова какого-то мелкого, явно не водоплавающего зверя. С благодарностью думаю о том, что в список хороших манер входило умение плавать. И нырять. Холодный воздух обжигает. Набираю его много, про запас и ухожу вниз, вглубь, где уже почти у самого дна барахтается маленький связанный щенок. Конечно, ребята нас подхватили. Рулевой на этот раз ничего не сказал. Может, потому что нас было больше? Бросил только сердито: — Сухой одежды тут нет. Ну и Мерлин с ней, с одеждой. Сердце мелкого мокрого животного бьется хоть приглушенно, но уверенно. Счастливчик. Распутываю ему лапы, делаю искусственное дыхание. Это входило в предварительное обучение. Перед работой здесь. Надо же, пригодилось. Он начинает дышать резко, рывками, извергая изо рта холодную затхлую воду залива. — Малфой. Хватит отлынивать. Сеть нужно вытащить сегодня. Я слышу в голосе командира раздражение. Понимаю, что премиальных мне не видать. Ну и пусть их съедают дохлые пикси. Я молча и криво ухмыляюсь в ответ. Иногда это единственное, что остается, когда тебе нечего сказать. Мокрый худой щенок дрожит на ветру, и я запихиваю его за пазуху. Там он быстро успокаивается, согреваясь, и засыпает. А у меня становятся свободными руки и по всему телу разливается смешное тепло от этого комка шерсти. — Ты всё-таки больной на голову, — шепчет мне Гойл. — На фига было нырять? Ты решил заделаться благотворителем? Я только фыркаю в ответ. Что бы ни случилось, я знаю точно, ребята будут на моей стороне. Просто потому, что теперь у них никого, кроме меня, нет. Ничто не нарушает больше привычную рутину работы. Мокрая, ранящая руки тяжелая сеть. Вонючая рыба. Мы приносим смерть. Мы ловим и убиваем во имя спасения человечества. Нет. Не так, во имя консервного завода марки… Забыл. Не могу удержать в голове эти магловские хвастливые названия. Сколько уже здесь, а так и не выучил. Когда полуслепое солнце всё же взбирается на середину неба, мы добираемся до корабля, сгружаем с лодки улов и просоленные бесконечные сети. Вода стекает с них на палубу, на ноги, на одежду. Командир прав: сухой одежды в нашем деле нет и быть не может. И вот мы уже на берегу, и Гойл, подозрительно косясь на меня, говорит тихим голосом: — Ну, выгружай уже его… — Кого? — искренне не догоняю я. — Щенка. И тут я понимаю, отчего это у меня так тепло на груди. — Даже не начинай… — цежу я сквозь зубы, но он перебивает меня. — Только не говори, что ты из-за этого комка пуха готов нарваться на наказание. — Шерсти, — меланхолично поправляю его я. — Чего? — Гойл удивленно смотрит на меня. — Комка шерсти, Грегори. Шерс-ти. Пух у цыплят… — Да иди ты, — обиженно бросает он и уходит. Здесь, на берегу, у нас у всех жилье в разных сторонах. Таково условие. Наверное, они боятся, что мы договоримся между собой. Или придумаем что-нибудь. Я знаю, что на самом деле он волнуется за меня, может, боится остаться совсем один, если я в какой-то момент окочурюсь. — Зачем обязательно нарываться? — кричу я ему вдогонку — Может, еще все обойдется... Но я знаю, что не обойдется. Без магии мне никто держать у себя щенка не позволит. А выбросить его сейчас на берегу — все равно что оставить в море. Там, по крайней мере, он бы умер быстро. Без империо тут не обойтись. И тогда браслеты сработают, передадут сигнал в центр. А там… Да пошли они все к Мерлиновой бабушке. Щенок начинает возиться у меня за пазухой, и я понимаю, что нужно добыть какую-нибудь еду для него. Например, рыбу. Наверняка собаки такое едят. Это я уже смотреть больше на неё не могу. * * * Первое ощущение, которое приходит: тепло. Огромное, всепоглощающее тепло, обнимающее, накрывающее с головой. Наверное, я уже умер. И это рай. Вот что думаю я, жмурясь. И боюсь открывать глаза. Меня укачивают плавные движения. И далекая перекличка голосов. — Есть будешь? Я слышу над ухом тихий голос. И понимаю, что, кажется, еще никуда не делся с этой земли. — Надеюсь, ты любишь рыбу, — говорит мне человек. Он пахнет морем. И солью. И отчаяньем. А еще ветром. Небом. И тишиной. И он улыбается. Криво. Но всем собой, а не так, как некоторые люди, улыбка которых похожа на пришитый хвост. А потом... Потом он ставит передо мной огромную миску свежей ароматной рыбы. И я теряю связь с реальностью, счет времени, я на вершине блаженства, в собачьем раю. Когда я в последний, двенадцатый раз вылизываю миску, я вдруг понимаю, что человека рядом нет. Сердце ноет от приближения беды. Я бросаюсь вперед, ведомый запахом, и наталкиваюсь на закрытую дверь. Из-за нее я слышу сдавленный стон и грохот упавшего тела. Только бы открыть эту чертову дверь. Кто-то напал на моего человека, кто-то терзает его. Вот как раз тот момент, когда я могу помочь ему. Я откуда-то знаю, что двери открываются ручками. И их надо опустить вниз. Но проклятая ручка слишком высоко, и мне никак не дотянуться до нее. Я слышу из-за двери как бьется в агонии мой человек, слышу сбившееся его дыхание, и меня оглушает запах боли, крови и слез. Наконец мне удается подпрыгнуть достаточно высоко. Я повисаю всем телом на проклятой ручке двери, и она поддается, нехотя пропуская меня. Он лежит на полу. Губа, прикушенная до крови. Взмокшие светлые волосы прилипли ко лбу. Он абсолютно белый, измученный, опустошенный. Глаза закрыты, и только по запаху я понимаю, что он жив. Не размышляя, я подбегаю к нему, встаю лапами на грудь и начинаю вылизывать лицо. Сантиметр за сантиметром. Острые скулы, тонкие веки с длинными ресницами, упрямый, чуть вздернутый подбородок, точеный нос. Как же я люблю тебя, человек… * * * Когда всё заканчивается, я прихожу в себя на полу. Последнее время я быстро теряю сознание. Что-то теплое, мокрое и шершавое старательно трется о мое лицо. Ну конечно, виновник торжества. Щенок. Он смешно раздвигает пальцы на лапах, стараясь устойчивее закрепиться у меня на впалой груди. И лохматые его уши стоят торчком, неуловимо напоминая мне кого-то из прошлой жизни. — Все, все — отбой, — говорю я ему и сам поражаюсь, до чего хриплый у меня голос. Все-таки порция круциатуса не идёт на пользу голосовым связкам. Есть совсем не хочется, но я заставляю себя разогреть воды и через силу проталкиваю в сведенное судорогой горло горячий некрепкий чай. Заварка стоит дорого. Нам не по карману. Щенок в это время деловито вылизывает свою пустую миску, явно намекая на продолжение банкета. А потом он забирается мне на колени и сворачивается клубком, как кот. Так, как будто нет ни холода, ни смерти. И весь мир — это сплошной цветущий луг наслаждений. — Спать давай пошли, — шепчу я ему на ухо, и он послушно соскакивает на пол и выжидательно смотрит на меня, как будто понимает каждое слово. Я, конечно, предполагаю, что он будет спать на своей «кровати». Ну, на самом деле, и у меня не совсем настоящая кровать. И у него. Ему я бросил зимнюю куртку. Мне позволили ее взять с собой. Но на работе ее невозможно использовать, она будет сохнуть вечность, а больше я никуда особенно не хожу. Поэтому с легким сердцем я отдаю щенку свою куртку, а сам заваливаюсь на старый тюфяк, найденный в самом темном углу под общей лестницей. Здесь, в квартире, первоначально ничего не было. Не знаю, может быть, предполагалось, что я буду спать на полу. Я вытягиваю налитые тугой болью ноги, стараюсь максимально расслабить все тело, хранящее отголоски пережитого, и тут мне на грудь со всего размаха плюхается жизнерадостное лохматое недоразумение. Смотрит на меня влюбленными счастливыми глазами и блаженно улыбается. Будто видит лучшую вещь в своей жизни. Ладно, о будущей жизни щенка я подумаю завтра. А сейчас я закрываю глаза, и меня укачивает океан усталости и боли. И всю ночь меня охраняет маленький теплый страж, смело кусающий за хвост все мои ночные кошмары. Такой, пожалуй, может прогнать и дементоров. Если б такие тут были. Если б в них была тут нужда. На самом деле, на этом острове и без дементоров пакостно. Настолько, насколько это может быть на промозглом, сером, каменистом, полупустом острове рыбаков, заполненном бараками вынужденных поселенцев. Избывающие наказание. Так мы называемся здесь. Блестящая идея договориться с магловскими надзирательными органами. В невидимых им браслетах для сдерживания магии мы практически беспомощны. А встроенные в браслеты датчики постоянно информируют министерство о нашем местонахождении и роде занятий. Не сбежишь. Магловские преступники тут на время. Мы — навсегда.