Часть 9 На подступах

Дни летят за днями. С тренировками, ожиданием игры, внезапно проснувшимся азартом к жизни я понимаю, что практически забыл о том, как мы здесь оказались. А ведь сейчас кажется, что мы на этом острове всегда. И попали сюда ещё до начала времен. Тогда первое время казалось, что мы сдохнем от холода. Вечный пронизывающий ветер, залезающий в слишком широкие рукава тонких арестантских комбинезонов, пробирающихся в щели фанерных серых стен, обнимающий твои ноги, легко просачиваясь через картонную подошву тюремной обувки. Когда казалось, что холоднее быть уже не может, мы выходили в море в старых лодках, и нас окатывало налетающей волной, обжигающей холодными языками не хуже Круцио. А потом мы промокали еще раз, когда казалось, мокрее быть уже не может, когда тянули эти тяжелые сети из соленой ледяной воды. Отчаявшаяся рыба хвостом хлестала нас по лицу, голове и рукам, и сотни мелких брызг вновь изгоняли те крупинки тепла, что каким-то чудом удавалось задержать на себе. Потом я думал, что мы сдохнем от усталости. Монотонная, мучительная работа с ночи до утра, когда, вернувшись в свою конуру, не можешь не то что умыться, но даже скинуть с себя мокрую просоленную, пропахшую рыбой робу, и так и падаешь на кровать, даже не разуваясь. Чтобы, провалившись на секунду в каменную тьму сна, вылезти оттуда мучительно, еще более разбитым, и понять, что тебе через полчаса опять на работу. В объятья к холодному ветру, колючим волнам и вынимающему душу запаху рыбы. Человек привыкает ко всему. Но я все-таки был уверен, что мы сдохнем от ран на руках. Тяжелая просоленная сеть особенно сильно и легко режет плоть, до мяса прогрызая не привыкшие к физическому труду ладони. Раздирающая боль от них и холод, от которого распухшие пальцы отказывались шевелиться вообще. Холод, боль и рыба — тогда казалось, что ничего другого в мире и нет. Сколько раз слезы комом подкатывали к горлу, и только приличное воспитание да семейные традиции мешали мне расплакаться, как грудному младенцу. Малфои никогда не плачут, проигрывая — только выше задирают нос. Только надменнее поджимают губы. Пожалуй, сильнее всего на меня подействовало то, как Нотт однажды нервно сглотнул, когда мы тянущей жилы холодной ночью собирались садиться в лодку. Впереди был трудовой день, мокрая сеть, холодные руки, запахи рыбы и тоски и у Нотта появилось такое отчаянное выражение лица, как будто он решил прыгнуть с лодки, едва окажется подальше от берега — броситься в холодную ледяную кашу мутной воды и там пропасть навсегда. Магию прочно сдерживали наручники, думаю, у Тео бы получилось утонуть. И его желания и его чувства были до того мне понятны, что я разозлился. И на него, и на себя, и на весь этот чертов холодный равнодушный мир. — Рано сдаваться. Мы еще полетаем, — тихо сказал я ему тогда и встретил полный надежды начинающий теплеть взгляд. Никаких конкретных идей у меня тогда не было. Просто я твердо знал, что мы не останемся здесь, не сдадимся так просто. Не то, чтобы нашу игру сейчас я воспринимал как движение к победе — это всего лишь возможность отвлечься в длинной череде безнадежных будней. На самом деле наручники слишком хорошо работают, нам с ребятами отсюда не выбраться. Но им об этом знать не обязательно. Можем же мы хотя бы на секунду вообразить, что все в порядке? Что никакой войны никогда не было. Не было смертей, несправедливости и наказаний? Холодного дыхания дементоров и ослепляющих зеленых всполохов. Не было ни побед, ни поражений. Мы все: и волшебники, и маглы сейчас просто дети, играющие в футбол. Матч состоится, все поздравят победителей, и мы разойдемся по домам. Свободные. Счастливые. Оседлаем свои метлы и полетим к родителям. И абсолютно не важно, что мой отец и отец Нотта приговорены Визенгамотом к поцелую дементора и сидят безумными где-то в подземельях Азкабана. Что мать Гойла и сестра Забини предпочли аресту гибель в Адском пламени, разные у нас ходили слухи по поводу судьбы девушек и женщин в стенах Аврората. На секунду я закрываю глаза. Сейчас я не буду об этом думать. Я притворюсь, что есть только игра. Только смешной черно-белый мяч, скачущий по мокрой и липкой земле. * * * Иногда у Драко такой вид, как будто он сейчас кого-нибудь придушит. И я почти вижу, как он делает над собой усилие и притворяется, что все в порядке. Иногда у Драко такой вид, задумчивый и немного грустный, что мне хочется сгрести его в охапку, прижаться к нему носом, лбом, всем своим телом и зашептать отчаянно, горячо, неостановимо: — Я люблю тебя, Драко. Чертов сукин ты сын. Иногда мне кажется, что предстоящий матч — это часть наших будней в Хогвартсе. Просто в рамках расширенного магловедения нам заменили квидич на футбол. И сейчас войдет мадам Хутч, сверкнет своими зелеными чуть сведенными к носу глазами и закричит громким густым голосом: — Начинаем тренировку. Но вместо нее кричит Дейв. Мадам Хутч погибла при битве за Хогвартс. Лесные ведьмы прошли тогда сквозь трещину в защитном куполе. Ведьмы были голодны, и их было много. Тело не получилось восстановить. Только рука осталась. Гроб казался слишком большим для нее. Я невольно смотрю на руки Драко. Я люблю на них смотреть. Тонкие. Сильные. Белые. Уверенные. У него есть такая привычка. Пальцами правой руки он иногда оглаживает указательный палец левой. Это довольно странный жест. Обычно Драко так делает, когда задумывается о чем-то. Я долго неосознанно любуюсь на этот жест, пока до меня вдруг не доходит: там же всегда было кольцо. Маленький серебристый дракон с тонкими воздушными крыльями. — Что стало с кольцом, Драко? — спрашиваю я. Он сперва смотрит на меня в недоумении. А потом кривая ухмылка, вполне в духе Снейпа взрезает его лицо. — Им так и не удалось его снять, — мстительно ощерившись, говорит он. — Чего только они не делали. Неучи. Как будто не знают, что кольцо рода нельзя снять с наследника. Только после его смерти. А убивать им меня почему-то было нельзя. Они решили снять его вместе с пальцем… Когда Драко говорит, он не смотрит на меня. Спокойное лицо его обращено к черному квадрату окна. В глазах его отражается ночь. Ещё пара часов, и мы накинем серые робы, закроем двери и отправимся в порт. Работа не ждет. Как справлялись они с этим все это время? Мерлиновы кальсоны, сколько же меня не было с ними. «Вместе с пальцем» — эхом отдается в моем мозгу. И я понимаю, что сейчас я кого-нибудь убью. В ужасе я смотрю на тонкие белые пальцы Драко, и у меня перехватывает дыхание. Он перехватывает мой взгляд и снова ухмыляется. Холодно. По волчьи. — Родовое кольцо не могло этого допустить. Оно просто растаяло и исчезло. Как же негодовали бравые авроры потом. Эта его волчья ухмылка совершенно сводит меня с ума. Хочется взорвать все Министерство и Азкабан, вместе взятые. Хочется сгрести Драко в охапку, окружить сотней охранных чар и никогда не выпускать из своих объятий. Я знаю, что я идиот. Ничего из этого не возможно, пока на нем эти поганые наручники. Со снятием которых я не могу продвинуться ни на дюйм. — Покажи мне еще раз книги по теории магии, — прошу я его после тренировок. Мокрые и голодные, возвращаемся мы в нашу каморку. Я готовлю рыбу, стараясь не замечать, как раздуваются от омерзения его тонкие точеные ноздри. Что ж. Я тоже уже ненавижу рыбу. Но наколдовать еду из ничего я не могу. Четвертый закон этого парня на Г. Гермиона все время твердила нам о нем ещё в палатке. Закон я запомнил хорошо, а вот имя этого догадливого волшебника все время вылетает из головы. Я знаю, после еды, когда осточертевшая рыба камнем падает в желудок, хочется просто закрыть глаза и завалиться спать. Но я не могу этого себе позволить. Мне нужно вытащить тебя отсюда, Драко. Чего бы это мне ни стоило. — Покажи, пожалуйста Он фыркает сдержанно, вежливо стараясь скрыть раздражение. Наверное, он расценивает мой интерес к книгам как свою расплату за ужин. В конце концов у нас готовлю только я. А может быть, он воспринимает все это как продолжение наказание, расплаты за метку, которую носит на руке. Шелестят страницы. Сухие слова, обрывки стройных теорий мелькают у меня перед глазами. Я вижу как старается Драко не показывать мне темных книг. Не показывать мне своей боли, я слышу лишь ее отголоски. Я вижу лишь чистые белые страницы, хотя знаю, что за них было заплачено кровью. В романах, которые так любила тетя Петуния, обязательно бы сказали: «И вдруг я увидел это. Всего пара фраз, которая изменила всю мою жизнь». Наверное, роясь беспрестанно в магических книгах в воспоминаниях Драко, я надеялся именно на это. Но жизнь всегда оказывается заковыристее наших мечтаний о ней. Не было одной фразы. Не нашлось тех единственных слов, произнеся которые, я мог бы избавить ребят от кошмара наручников. И все же. Пара намеков здесь. Несколько умолчаний там. Многозначительная пауза тут. По отдельности ничего особенного, но собравшись вместе, эти осколки порождали весьма интересную картину. Если волшебник очень хочет остановить враждебную магию, направленную на другого… Если он готов заплатить за это что угодно… Нет на свете такой магии, которую нельзя было бы расколдовать, имея сильные намерения и чистые помыслы. Ну, насчет помыслов я не был уверен в их чистоте. Но уж об этом как-нибудь договоримся с магией. Почему-то мне кажется, что ее горячая сила не расценит мои намерения как неподобающие. Я чувствовал, что стою где-то очень близко с разгадкой. Будь на моем месте Гермиона, она давно бы уже все поняла, создала бы подходящее заклинание и освободила бы всех. Но мы имеем то, что имеем. И мне думать над этим еще несколько недель, месяцев, лет? И все это время наручники будут мучить моих сокурсников, Драко будет бледнеть еще больше и сжимать губы в тонкую острую линию, Гойл будет заедать боль, Забини — нервно курить сигарету за сигаретой, затягиваясь судорожно и порывисто, а Нотт будет просто смотреть в стену, и лицо у него будет при этом таким, что я сам почувствую железный вкус крови во рту. — Хватит, — чуть хрипло прерывает мои стенания Драко. — Спать уже пора. Завтра вставать до рассвета. Пусть так. Все равно уже ничего путного в голову мне не приходит. Я падаю в кровать, еще даже не успев закрыть глаза, проваливаюсь в сон. Сперва я почти ничего не вижу, только серый скудный свет всполохами. И отчаянный гомон тысячи ворон. Они каркают оглушительно громко, слетаясь будто со всех сторон, крик продолжается, постепенно глаза мои привыкают к слабому свету, и я вижу ветки. Голые ветки высоких прямых деревьев. Они мечутся на ветру, они словно бы пытаются порвать небо. Ведь на самом деле за тучами всегда прячется солнце. И мне вдруг приходит в голову совершенно дурацкая мысль. Я понимаю, что из-за птиц практически ничего не слышно. И я смотрю на Драко, идущего рядом и во все горло ору: — Я люблю тебя, знаешь? Очень люблю тебя! А Драко вдруг оборачивается ко мне. Улыбается так по-настоящему тепло и задорно. И тихо шепчет одними губами, так тихо, что если не всматриваться в него пристально, то и не поймешь: — Я знаю, Поттер. Знаю…