Глава 37. Рассвет

Он даже не мог себе представить, насколько страх за близкого отличается от страха за самого себя. Когда боишься за себя, это можно пережить. Страх можно сжать внутри груди, заставить молчать и притвориться, что переживешь. А когда в опасности тот, кого любишь, страх становится другим. Он разливается по всему телу, путает мысли, делает дыхание рваным, а руки холодными. В нём нет логики, нет здравого смысла, только одно глупое, упрямое желание – спасти и спрятать в безопасное место. И тогда собственные проблемы вдруг кажутся жалкими, почти смешными. То, из-за чего ещё вчера хотелось рвать волосы на голове, сегодня выглядит пустяком. Зато его улыбка, даже мимолётная, способна сделать тебя счастливее, чем что угодно. Его боль ощущается сильнее собственной. Ло понял это в тот день, когда буквально силой вломился в квартиру Джона, когда ладони дрожали так, что он едва сдерживался от того, чтобы врезать его родителям. А сердце… сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Когда каждая секунда и шаг до его комнаты жгли пальцы. Заходил, боясь поднять глаза, боясь увидеть не своего Харриса, а пустую оболочку. Или хуже. Узнать, что это конец. Тот самый конец, который не предупреждает и не объясняется, а просто стоит посреди комнаты и смотрит на тебя в упор. Сердце сжалось болезненно, когда он увидел его. Джон лежал неподвижно, будто выброшенный из реальности, и не отреагировал ни на грохот, ни на чужие шаги. Не вздрогнул, не повернул голову, не подал ни единого признака, что вообще слышит. В ту секунду Ло по-настоящему испугался, что опоздал. Мысли путались, в ушах звенело, а мир сузился до этой комнаты и фигуры на кровати. Он стоял, не решаясь сделать шаг, словно боялся, что любое движение подтвердит самое страшное. И, только пересилив этот парализующий ужас, он подошёл ближе и обнял Джона. Крепко и отчаянно, пытаясь удержать его в этом мире собственными руками. Только тогда стало ясно, что он ещё здесь. Что он дышит и не против продолжать объятия. После этого ему захотелось стереть все воспоминания об этом дне. Обо всём, что было до того момента, как он бросился к Джону. Будто жизнь по-настоящему началась только с этого рывка, с хлопка двери, с чужой квартиры и с имени, сорванного с губ в пустоту. Бросился к нему, к своему последнему и единственному варианту пути, не оставляя себе ни запасных решений, ни права отступить. Он чувствовал, что не сможет обнять Харриса так сильно, как на самом деле хочет. Не хватит рук, либо он просто задушит его в своей жадной попытке убедиться, что тот в безопасности. От этого даже становилось обидно, от невозможности выразить всё до конца, показать всю глубину своего страха, привязанности, той почти болезненной нежности, что копилась внутри многие годы. Но, кажется, Джон и без слов это понял, когда спокойно гладил его по спине, медленно и размеренно, будто заново учил дышать. И Ло никогда бы раньше не поверил, что Харрис сможет вот так его жалеть. Сидеть молча после их короткого разговора, который снял самые острые страхи, и держать его так, словно это что-то само собой разумеющееся. Ему не хотелось вспоминать лица родителей Джона, их пустые взгляды, их странную тишину, не хотелось прокручивать в голове, что именно он им наговорил и что успел натворить, стоя в их прихожей с дрожащими руками и сбившимся дыханием. Но при всём этом он не чувствовал стыда. Ни капли. Ло знал, что поступил правильно, и знал так же ясно, что иначе не смог бы жить с этим дальше. Он бы не простил себе, если бы остался дома, если бы продолжил просто ждать, вглядываться в экран телефона, оправдывать тишину усталостью или случайностью, если бы даже не попытался узнать, что случилось на самом деле. Лололошка часто говорил себе, что переживёт. Повторял это, как инструкцию в любой ситуации, в которую умудрялся вляпаться. Он знал, что у тьмы обязательно есть выход к свету, иначе сама тьма не имела бы смысла. Знал, что любая печаль когда-нибудь упрётся в тупик. Знал, что настанет день, когда он сумеет простить всех или хотя бы перестанет носить в себе это тяжёлое ощущение ненависти к своему молчанию, и обретёт что-то похожее на счастье рядом с тем, кто действительно станет близким. Он просто не догадывался, насколько быстро это произойдёт. Что хватит одного месяца, чтобы жизнь перекосило, перекроило, вывернуло наизнанку и собралось заново уже в другом порядке. Он не понимал, почему всё это выпало именно на май, почему именно этот месяц стал таким плотным на события. Почему это случилось именно с ним. Но разве в такие моменты важно искать ответы, когда руки любимого человека медленно перебирают твои кудрявые локоны, путаются в них, будто нарочно, и потом осторожно распутывают? Было даже смешно, что именно рядом с Джоном он умел просто отключать мозг, с тем, кто вечно хвастался своим «положительным влиянием на окружающих». Лололошка лежал у него на коленях, чувствуя через тонкую ткань тепло чужих ног, пока тёмная комната прятала их лица и не давала разглядеть ни усталость, ни красных глаз, ни слишком честные выражения, которые обычно стараются не показывать. Жаль окно не открыть, звук жизни на улице помог бы расслабиться. Теоретически Ло мог бы с ним справиться, если бы захотел, но идея снова что-то ломать в квартире Джона вызывала странное стыдливое чувство. Особенно это окно, которое раньше ассоциировалось с глупыми разговорами, закатами и чем-то спокойным, почти домашним. — Джон, пойдём отсюда… — тихо сказал он, всё-таки нарушая тишину, хотя часть его отчаянно хотела пролежать так ещё хотя бы несколько минут. Но с каждой секундой, проведённой в этой квартире, внутри нарастало неприятное ощущение, будто стены медленно сдвигаются ближе. Давила сама мысль о том, что родители Джона всё ещё где-то рядом, за тонкими перегородками, и, судя по тишине, уже не возились в коридоре. — Что, уже наскучило? — спросил Джон спокойным, почти ленивым тоном, не прекращая перебирать пальцами пряди. Ло всё ещё было трудно привыкнуть к такому тихому Харрису, без привычной колкости в голосе и напряжения в плечах, будто его аккуратно выключили из режима вечной обороны. — Нет, я… я просто не хочу встречать лето в твоей квартире, — Лололошка чуть поморщился, подбирая слова. — Не принимай на свой счёт. Он всё-таки приподнялся, опираясь локтем о кровать, и тьма комнаты тут же сместилась, обнажив слабый силуэт его лица. — Смотрю, для тебя начало лета имеет какой-то сакральный смысл, — Джон усмехнулся, но без злобы. — Мне уже морально готовиться тебя успокаивать, когда ты увидишь, что с рассветом ничего не изменилось и мир не взорвался? — Ты так говоришь, будто я из тех людей, которые искренне верят, что первое января автоматически чинит им жизнь, — пробурчал Ло, окончательно садясь ровнее и неловко одёргивая край кофты. — А кто тебя знает, — хмыкнул Джон. — Я с тобой Новый год ещё не встречал. Может, ты ещё и пишешь свои желания на листочек и сжигаешь их. Ло фыркнул, но уголки губ всё равно предательски дрогнули. Он дёрнулся, собираясь встать следом, и ладонь сама собой, без всякого умысла, хлопнула Джона по бедру. Хлопок вышел звонкий. — Ай, — Харрис дёрнулся. — Прекрасно. Вот уж не думал, что в отношениях первым начнут бить именно меня. Он попытался встать с видом оскорблённого достоинства, но ноги, отсидевшие слишком долго, решили внести свои коррективы в этот драматичный жест. Колени дрогнули, корпус повело в сторону, и ещё секунда и он бы впечатался в пол. Но не успел. Лололошка инстинктивно подхватил его за талию и плечо, удерживая на месте. Ситуация была настолько нелепой, что у Ло свело губы от сдерживаемого смеха. Он уже почти позволил себе улыбнуться, но поймал на себе угрюмый взгляд Джона, который явно отрицал любые шутливые комментарии про падение. — Бьёт – значит любит, — с нарочито серьёзным видом процитировал Ло, глядя куда-то в сторону, словно зачитывал древнюю мудрость. И тут же внутри неприятно кольнуло. Потому что он правда иногда позволял себе лишнее, толкнуть или шутливо стукнуть, хлопнуть по плечу сильнее, чем нужно. Не со зла, никогда намеренно, но сейчас это вдруг показалось ему глупым и неправильным. Джон выпрямился, аккуратно высвободился из его рук и сделал шаг к шкафу. — Ну тогда меня родители, видимо, вообще не любили, — протянул он с кривой усмешкой. — А твой отец тебя, выходит, просто обожал. В его голосе звучала привычная ирония, но под ней пряталось что-то острое, не до конца зажившее. Ло это почувствовал сразу, и мимолётное веселье окончательно испарилось, оставив после себя тихую, неловкую паузу. — Ладно, — угрюмо пробурчал Лололошка, опуская плечи, – возьму и свяжу себе руки. Или ещё лучше отрежу. — Даже не думай, — тут же отозвался Джон с хитроватой усмешкой. — Твои ручки мне ещё понадобятся. Он сказал это почти шутливо, но потом выражение его лица всё-таки изменилось, насмешка сошла на нет и осталась только усталость. — И не принимай всё так близко к сердцу, — уже спокойнее добавил Харрис. — Я хоть и идеальный, — он криво усмехнулся, — но рядом с тобой не вижу смысла притворяться. Мне нужно время, чтобы отойти от… недавнего. Эти слова зацепились в Ло неприятной занозой. Не потому что были обидными, а наоборот. Он вдруг особенно остро понял, что им здесь нечего делать. Что каждый лишний вдох в этой квартире даётся тяжело, будто лёгкие работают через вату. — Ну так давай уйдём отсюда, — почти прошептал он, и в голосе прозвучала просьба, которую не хотелось прятать. — Пожалуйста. Джон уже стоял у шкафа, лениво распахивая дверцы одну за другой. — Подожди, я хотя бы переоденусь, — пробормотал он, на ощупь перебирая вешалки. В темноте это выглядело почти комично, но Харрис двигался уверенно, будто действительно знал расположение каждой вещи наизусть. Лололошка тяжело вздохнул. Терпения хватило ровно на секунду. Он потянулся к столу и щёлкнул выключателем настольной лампы. Свет вспыхнул резко, бело и беспощадно. Оба одновременно зажмурились. — Чёрт… — выдохнул Джон, прикрывая глаза рукой. Пространство вокруг медленно приходило в себя после ослепительного вторжения света. Из плавающих в глазах золотых кругов проступили очертания знакомой комнаты, мягко тонущей в амбре единственной тусклой лампы. Её свет лениво растекался по углам и отбрасывал на стены беспокойный хоровод теней. Лололошка бывал здесь, но всё ещё мог найти какую-то новую деталь. Вот трещинку в штукатурке, причудливую игру света и тени на книжном шкафу. Однако сейчас его внимание, скользнув по обстановке, намертво зацепилось за другое. На Джоне… и его спине. Тот начал переодеваться при нём. Дыхание у Ло сперлось где-то под горлом, а желудок совершил тихий, неприятный кульбит. Это была не просто худоба, а хрупкая четкость линий. Под кожей, бледной, как старый фарфор, проступал каждый позвонок, отчеканивался каждый реберный изгиб. Можно было не просто заметить худобу, а буквально пересчитать ребра, одно за другим. Ло раньше видел, что Джон стройнее, но сейчас, без одежды, это было ещё заметнее. В голове тут же, навязчиво и заботливо, стукнула мысль, что он обязательно откормит его этим летом. Даже начал думать о том, что именно приготовит уже завтра, но… Мысль эта, не успев оформиться, начала таять и терять форму, как сахар в горячем чае. Потому что Джон, демонстративно скинувший футболку, не торопился одеваться. Он стоял, задумчиво перебирая вещи в шкафу, и этот безмятежный, обыденный жест на фоне его хрупкой наготы был… сбивающим с толку. Линии его лопаток, игра мышц на спине при движении, все это затягивало взгляд в какую-то интимную, тихую воронку, откуда мысли уже начинали плыть куда-то в сторону, далекую от простой заботы. — А куда мы пойдем? Голос Джона вернул его к реальности. Тот развернулся всем корпусом, и Ло поймал краем глаза движение, но взгляд его упрямо, с почти физическим усилием, упирался в пол где-то в районе ножки кровати. Он чувствовал, как жар медленно, неумолимо поднимается от шеи к самым мочкам ушей, наливая их густым румянцем. В воздухе повисла странная, густая пауза, будто Джон тоже вдруг осознал эту наготу между ними и замер, давая Ло шанс собраться. — Не знаю, — наконец выпалил Лололошка, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Он прокашлялся, уставившись в трещинку на стене, как будто в ней была заключена вся мудрость мира. — На улицу или к тебе? — уточнил Джон, и его голос внезапно опустился на полтона, стал тише, будто он задавал вопрос не про маршрут прогулки, а про что-то гораздо более личное. — Давай на улицу, — быстро согласился Ло. И, спохватившись, добавил, глядя в ту же спасительную трещину: — Только оденься… потеплее. Под рассвет будет прохладно, замёрзнешь ещё. Последнюю фразу он промямлил уже почти шепотом, и в его голосе проскальзывали нотки легкой, сбивчивой нервозности и забота, пытавшаяся замаскироваться под простую практичность. Джон лишь едва заметно пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая покорность. Он вытащил из шкафа олимпийку и простую футболку, и на этот раз не стал медлить. Не стал растягивать этот странный, полный невысказанных мыслей момент. Он натянул футболку, скрыв бледную спину, а затем и объемную олимпийку, которая моментально сделала его более привычным. Лололошка, всё еще чувствуя, как по его щекам ползет неспадающий жар, вдруг поймал себя на мысли, от которой стало еще хуже. А что, если это было намеренно? Что если эти медленные, будто выставленные напоказ движения, эта задумчивая демонстрация… что если это был тихий, дерзкий вызов? Или же его собственное воображение, взвинченное и смущенное, просто растянуло секунды в долгие, душные минуты? Но что бы там ни было, смущение свое он выдавал с головой. Он чувствовал, как его лицо, открытая книга, на каждой странице которой крупными буквами написано «Я СМОТРЕЛ». Пятый раз за минуту прокашляться было бы верхом нелепости, и Ло молчал, давясь этой тишиной, уверенный, что пик неловкости уже пройден. Он ошибался. Джон, уже почти одетый, осталось только застегнуть олимпийку, вдруг резко замер. Пятки его развернулись на месте с тихим скрипом половицы, и он предстал перед Ло во всей своей внезапной, цельной завершенности. Его взгляд был прикован к Лололошке, неотрывный и полный какой-то тяжёлой серьёзности. В комнате повисло напряженное молчание, в котором тикали настенные часы и стучало сердце Ло где-то в ушах. — Так ты пялился, — произнес Джон. И всё — эта фраза, плоская, как лезвие, и тон, в котором не было ни капли настоящей серьёзности, а лишь сухой, прекрасно скрытый до этого момента сарказм. Он не спрашивал. Он констатировал, поймав с поличным. Ло нервно сглотнул, комок в горле казался размером с кулак. Но затем, волна внезапного, почти дерзкого озарения. А с чего, собственно? С чего он должен извиняться, краснеть и прятать глаза? Разве в его взгляде было что-то постыдное? Внезапное чувство права, горьковатой уверенности поднялось из глубин. — Да, — выдохнул Лололошка, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. Он даже выпрямил плечи. — И? Он сказал это не вызовом, а спокойно, даже с оттенком зарождающейся гордости за эту внезапную смелость. Эффект был мгновенным. Маска сарказма на лице Джона дрогнула и поплыла. Его уверенность, казавшаяся незыблемой секунду назад, дала трещину. Он явно ожидал бормотания, оправданий, новой волны смущения, но не прямого признания. Он замялся, на миг потеряв дар речи, и в его широко открытых глазах мелькнуло чистое, неподдельное изумление. Поле битвы внезапно перестало быть ему подконтрольным. — Так какие вопросы? — разорвал Ло натянутую, гробовую тишину. Его голос прозвучал непривычно ровно, почти вызывающе. Он видел, как в глазах Джона мелькает замешательство, и эта зыбкость в придавала ему только больше уверенности. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем нужно для простого ответа. И когда Джон наконец заговорил, в его интонации появилась новая нота, не сарказм, а что-то более дерзкое и любопытное, зеркально отражающее внезапную смелость Ло. Он деловито уперся рукой в бок, приняв позу, полную показной уверенности. — Понравилось? — выпалил он, и в этом вопросе сквозила уже не насмешка, а прямой наглый интерес. Лололошка не моргнул глазом. Его мозг лихорадочно работал, но на поверхности царило ледяное спокойствие. Он даже позволил себе легкую, едва уловимую ухмылку. — Не знаю, — ответил он, растягивая слова с притворной задумчивостью. — Не могу дать полный отзыв, не увидев всё. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Деловая поза Джона дрогнула. Его глаза расширились, а на скулы, несмотря на всю бледность, выступили яркие, чёткие пятна румянца. — Так. Тише… — он произнес это сквозь зубы, и голос его на миг сорвался. Казалось, он изо всех сил сдерживается, стараясь не покраснеть ещё больше. — Я оделся, так что поздно. Пошли. Он сделал резкий шаг к двери, явно пытаясь вывести ситуацию из зоны опасной откровенности. Но Ло, окрылённый своей внезапной властью над ситуацией, не отставал. Идея, дикая и забавная, уже созрела в его голове. — Ну я могу помочь раз-... Он не успел договорить. Реакция Джона была молниеносной. Он развернулся, и холодная, чуть шершавая ладонь плотно легла на рот Лололошке, намертво запечатав остатки фразы. В глазах Джона вспыхнула настоящая, неподдельная паника, и он в один миг потерял и остатки румянца, и всю напускную уверенность. Он стал похож на призрака. — Воу, — выдохнул он, и в его голосе зазвучала хрипотца. — Я до свадьбы таким не занимаюсь. Но тут же, будто спохватившись, что эта фраза звучит слишком по-детски, он резко сменил тактику. Он отнял ладонь, но не отступил, а пристально впился взглядом в Ло, пытаясь разгадать эту внезапную перемену. — И с какого перепугу ты вообще таким смелым стал? — спросил он уже без тени насмешки, с чистым, почти недоуменным любопытством. Лололошка, получив обратно дар речи, лишь спокойно вытер губы тыльной стороной ладони. Внутри всё ликовало и пело от этой странной победы. — Осознал, что больше смысла мяться, как восьмиклассница, нет, — произнес он тихо, но очень чётко, глядя Джону прямо в глаза. В его словах была простая, неоспоримая правда, которая рано или поздно пришла бы. Эта новая уверенность была Лололошке в диковинку, но от того лишь было слаще. Внутри него шла война, холодный, рациональный страх с горячим, иррациональным желанием. Желанием нащупывать хрупкие границы дозволенного, легонько нажимать на них, чтобы понять, где та черта, за которой последует отпор. И это желание, пугающее и манящее, странным образом пересиливало страх быть отвергнутым. От этого противостояния внутри всё переворачивалось. Так вот как ощущаются те самые «бабочки в животе». Не только нежное трепетание, а целый вихрь, выворачивающий наизнанку. — Это ты таким способом решил меня отвлечь? Если да, то поздравляю, у тебя это получилось… — Джон пробормотал сквозь почти стиснутые зубы, резко, почти яростно застёгивая молнию олимпийки по самое горло, будто пытаясь создать броню между своим внезапно обнажённым смущением и соседом. Ло в ответ лишь мягко ухмыльнулся, чувствуя, как уголки его губ тянутся вверх против воли. Он не стал ничего говорить. Говорить было уже лишним. Из комнаты первым вырвался Джон, не вышел, а именно вылетел, будто спасаясь от духоты сгустившихся между ними намёков. Но в коридоре его стремительный побег резко оборвался. Он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Родители, конечно, уже давно убрали все следы того кошмарного вторжения, подняли мебель, собрали осколки случайно разбитой вазы, отмыли полы. Но убрать нельзя было другое, призрачный отпечаток того ужаса в самом воздухе. Это были не воспоминания, а сами ощущения, леденящий запах угрозы, давящая тишина после грохота, чувство беззащитности в каждом сантиметре знакомого пространства. Джон стоял, плечи его напряглись, и он, казалось, вот-вот начнёт тонуть в этом внезапно нахлынувшем море. Но Ло не дал ему шанса. Твёрдо, без лишних слов, он взял Джона за запястье, не за руку, а именно за запястье, и вывел его из квартиры. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отсекая прошлое, по крайней мере, на время.

***

В подъезде царила гробовая тишина, какая бывает только в такое время. Их торопливые шаги гулко отдавались по бетонным ступеням, нарушая сон дома. Звук эхом скакал по голым стенам, спускался вниз вместе с ними, к заветной двери на улицу. Каждый шаг приближал к спасению, к глотку свободы. И вот он скрип двери, и... Воздух. Настоящий, не квартирный, не подъездный. Прохладный, влажный, пахнущий спящей землёй, листвой, воздух раннего утра врезался им в лица. Они остановились как вкопанные и, синхронно, будто по команде, сделали глубокий, полногрудный вдох. Лёгкие горели от свежести, а с них, как шелуха, осыпалось последнее напряжение, оставшееся в стенах. Их встретил предрассветный сумрак. Ночь уже не властна, но день ещё не собирался расцветать. Фонари уже погасли, сдавая свои посты. Мир тонул в мягких, разбелённых тенях, лишённых резкости и ясности. Контуры пятиэтажек, сонные деревья в дворике, детская горка, всё знакомое и тёплое сердцу. Тишина здесь была иной. Не мертвой, как в квартире, а живой. Её наполняло далёкое, едва слышное пение первых, самых отважных птиц, не песня, а скорее пробные ноты, прошивающие воздух серебряными нитями. Где-то капала с крыши последняя капля ночной росы, и её звонкий удар по асфальту растворялся в тишине. Свежесть была обволакивающей, она пропитывала одежду, касалась щек прохладной ладонью, заставляла кожу покрываться легкими мурашками. Влажный запах нагретой за день и остывшей за ночь земли смешивался с тонким, пьянящим ароматом цветущих где-то в темноте сирени или черёмухи. Где-то высоко, в разрыве между крышами, небо на востоке начинало чуть светлеть, лишь тонко сереть, обещая скорое появление красок. Они стояли на пороге этого замирающего мира, два смущённых, взбудораженных парня, и дышали. Всё, что было в квартире, старые страхи, напряжение, всё это осталось там, за спиной, в освещённой лампой коробке комнаты. Здесь же, в этом сизом, дышащем предутреннем просторе, было только «здесь и сейчас». И этот миг, звенящий тишиной и пахнущий маем, был полон бесконечных, ещё не сказанных возможностей. Ло оглянулся на Джона. Тот стоял, прикрыв глаза, лицо слегка поднято навстречу влажному воздуху. На его обычно напряжённых чертах разлилось редкое умиротворение. Строгость и сарказм растаяли, как ночной иней под первым лучом. Он казался хрупким и беззащитным в этом пепельном свете, и Лололошке вдруг не захотелось двигаться. Боялся спугнуть. — Что смотришь? Пошли давай, куда ты там хотел? — голос Джона, слегка охрипший от тишины и прохлады, врезался в завороженность Ло, всполошил его, заставил миру вокруг снова обрести чёткость. Парень на секунду замялся. Куда? План был расплывчат: «на улицу». А дальше? Сейчас, сердцем, а не головой, он понимал, что хочет не прогулки. Ему отчаянно хотелось найти уют. Некий потаённый, нетронутый уголок, где они могли бы укрыться от всего мира, даже от этого спящего двора. В голове мелькнула мысль, что если такое желание будет посещать его каждое утро, придётся срочно раздобыть велосипед. Он мягко улыбнулся и, не говоря ни слова, шагнул вперёд, уводя их от глухих стен подъезда в сторону выхода из двора. Двор был тих, бездыханен, закутан в предрассветную вату. Окна пятиэтажек слепо и глухо смотрели в сизую муть. Они были здесь первыми живыми душами, нарушителями покоя. Нужно успеть до рассвета. Найти место до того, как первый луч тронет верхушки деревьев, до того, как мир начнёт шуметь, желтеть, оживать. В этом было что-то глубоко значимое. Он никогда раньше не задумывался о таких вещах, не придавал значения смене времени суток. Рассвет был просто фоном для недосыпа. Такая мелочь, а такая важная. Но может, это и не мелочь уже. Ускоряя шаг, Лололошка изо всех сил старался не засмеяться. Джон рядом начал смешно корчиться. Он, явно, не был фанатом таких скоростей для прогулок. Но, что удивительно, он молчал, стиснув зубы, ни единой жалобы не сорвалось с его губ. Впрочем, в них и не было надобности, всё и так было написано на его лице. — Вот скажи мне, куда мы так бежим? — наконец не выдержал Харрис, и слова его вырвались прерывисто, на бегу, окрашенные легкой хрипотцей от непривычной нагрузки. Но ноги его при этом не сбавляли шага, он упрямо поспевал за соседом. Знал бы дорогу, то ещё бы и перегнал. — Будет слишком банально, если я скажу, что на встречу лету? — бросил Ло через плечо, и в его голосе звенела озорная, почти детская улыбка. — Фу, будет. Лучше молчи, — фыркнул Джон и для пущего эффекта даже высунул язык, как старый ворчун. — Сам же спросил, — подметил он, но мысль его уже улетела вперёд, прочь от этого шутливого препирательства. И тут же, словно по мановению волшебной палочки, в памяти всплыло то самое место. Чёткое, ясное, как будто его только вчера видел. Над ним будто загорелась невидимая лампочка. Он, полный внезапного энтузиазма, резко затормозил, вкопавшись пятками в асфальт. И прямиком в его спину, с тихим, глухим «уфф», впечатался ничего не подозревавший Джон. Пока тот только открывал рот для потока закономерных жалоб, Ло стремительно развернулся и схватил его за руки. — Я вспомнил! — радостно выпалил Лололошка, и глаза его горели в предрассветном полумраке. Вся его фигура излучала такой мощный заряд энергии, что, кажется, могла бы осветить всю улицу. Джон, всё ещё слегка оглушённый столкновением и этим внезапным захватом, медленно моргнул. Энтузиазм Ло явно не успел передаться ему по воздуху. — Удиви, — произнёс он сухо, без особой веры в грядущее чудо. — Знаю я одну полянку, — почти зашептал Ло, наклоняясь ближе, как будто делился величайшей тайной. — Идти максимум минут двадцать. — Двадцать? — голос Джона сорвался на фальцет, в котором смешались ужас и неподдельное возмущение. Он уставился на Ло, будто тот только что предложил пешком дойти до соседнего города. — Если ты не заметил, то я сейчас не в лучшей форме. Но в его протесте уже не было настоящей силы. Было лишь ворчание, за которым скрывалось усталое, но безоговорочное согласие следовать за этим сумасшедшим. В тайне, конечно же, которую он сейчас яро отрицал, ему нравился такой Лололошка. Горящий идеей, но из вредности хотелось поворчать. — Не переживай, понесу свою принцессу на руках, если потребуется, — ухмыльнувшись, бросил Лололошка, чувствуя, как дерзость и нежность причудливо сплетаются в его голосе в незнакомый узор. И, не дав Джону опомниться, снова рванул вперёд, вернув бешеный темп пробежки. О предстоящем рывке он, конечно же, не предупредил. Просто потянул за руку, и Джон, потеряв на миг равновесие, понёсся вслед, как привязанный. — Ощущаю себя в нелепой романтике, — выдохнул Харрис, но уже не протестуя, а скорее констатируя абсурдность происходящего. Его голос, подхваченный скоростью, нёсся за Ло, будто флаг на ветру. — Не вижу минусов, — почти тотчас отозвался Лололошка. — В жизни нужно пробовать все жанры. На том и порешили. Харрис смирился. Жалобы смолкли, осталось лишь сопение да стук сердца, смешивающийся со звуком их шагов. Город отступал, улочки сужались, превращаясь в просёлки, а затем и вовсе в едва заметные тропинки. Воздух густел, наполняясь запахами земли, сырой коры и молодой листвы. Трава по краям пути блестела, отяжелев от обильной росы, и вскоре их кроссовки стали промокать насквозь, отдавая в ноги леденящей свежестью. — Брр, забыл про эту гадость, — буркнул на удивление уже Лололошка, когда холодная влага коснулась кожи. И Джон, который обычно был ворчуном, лишь кивнул в полном согласии. Но все вопросы, все бурчания и сомнения разом отпали в тот самый миг. Ло, будто проводник в тайное святилище, провёл Джона сквозь последнюю стену из колючего шиповника и раскидистых лопухов. И открыл ему полянку. Небольшую и неприметную. Затерянную, будто лоскут зелёного бархата, брошенный меж стволов высоких, молчаливых деревьев. Трава на ней росла неравномерно, где-то по щиколотку, где-то почти по колено, образуя мягкие, небрежные волны. Здесь пахло по-другому, не просто сыростью, а какой-то чистой жизнью. Они замерли на краю. Рассвет не наступил, а разлился. Сначала тонкой, золотистой прозрачностью, пронизавшей листву. Потом нежным, розоватым румянцем, коснувшимся верхушек деревьев. А затем потоком мягкого, ясного света, который залил полянку. Тени стали длинными и ласковыми, воздух зазвенел от невидимого тепла, и сам воздух, казалось, запел тихую, светлую песню. Джон стоял, не желая нарушать тишину. Он просто смотрел. И в его спокойных глазах отражалось солнце. Он наконец-то понял. Понял эту сумасшедшую пробежку, этот безумный энтузиазм, эту дерзкую руку, которая тянула его сквозь мрак и кусты. Он понял, почему Ло так обрадовался. Потому что он привёл его не просто на поляну. Он привёл его на самый край ночи, чтобы вместе с ним шагнуть в новый, сияющий день. Это был конец мая. Но начало их лета. Харрис недолго думал. Знал, что такой момент терять нельзя. Его нужно отлить в вечность, сделать своей точкой отсчёта. И он совершил этот шаг, или, вернее, наклонился к нему, запечатлев тишину между ними долгим, бережным соприкосновением губ. Он втянул Лололошку в поцелуй, уже не испытывая, не пробуя на вкус, а погружаясь с головой. И в этом не было страха. Не было той привычной дрожи «а вдруг что-то не так». Потому что ему отвечали. Взаимность была не в движении, а в самой ткани этого момента, в том, как Ло замер на миг, а потом расслабился, отдаваясь течению, как его пальцы инстинктивно вцепились в рукав олимпийки Джона, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие в этом внезапно перевернувшемся мире. Солнце, поднимаясь выше, пронизывало их сквозь листву золотистыми стрелами, отбрасывало на траву одну общую, сросшуюся тень. И тогда, в этом тепле и свете, стало понятно – всё было решено задолго до этого утра. Возможно, тем самым днём у подъезда, когда их взгляды впервые зацепились не просто как соседей, а как двух одиноких маяков в море одиночества. Им об этом просто никто не сказал. Пришлось догадываться самим. Теперь они смогут поверить, что всё будет хорошо. Не только поверят, а и увидят, как это хорошее, день за днём, будет вплетаться в их жизнь. Увидят, что счастье уже здесь. В этой поляне, в этом мае.