Глава 36. Сквозь преграды

Удивительно повезло, летние каникулы в этом году начались ещё в мае, а не с первого числа, последний учебный день выпал на пятницу. Вроде бы мелочь, всего пара дней, но именно из таких мелочей и складывается ощущение внезапной, почти украденной свободы. Будто лето не постучалось, а тихо проскользнуло внутрь раньше срока. Табель за год выдали ещё три дня назад, но Джон так и не увидел в этом событии повода для гордости. Показывать оценки родителям или как-то отмечать их он не собирался. Быть отличником для него давно перестало быть достижением, это было скорее привычкой, обязанностью, чем-то вроде автоматического режима, который включается сам и не требует одобрения со стороны. В их семье окончание учебного года никак не отмечали. Не было ни торта, ни поздравлений, ни даже дежурного «молодец». Харрис вернулся домой, тихо прикрыл за собой дверь и поймал себя на странном чувстве, что свободы у него, кажется, было больше тогда, когда он каждый день ходил на уроки, чем сейчас, когда впереди целое лето и бесконечное «будь дома». Он разулся, прошёл по коридору и почти сразу свернул к себе, словно спасаясь от молчания родителей. Как только переступил порог своей комнаты, мысли тут же сорвались с места и побежали в одном направлении. Джон бросил рюкзак куда-то в угол, сел на край кровати и уставился в стену, уже не видя её. Зависать дома днями он точно не собирался, это даже не обсуждалось. Лето должно запомниться, особенно это. И, главное, не в одиночку. Как бы встретить его с Ло? Куда пойти сначала? Что сделать такое, чтобы потом вспоминалось не как «то лето», а как их лето? Мысли накатывали одна за другой, складываясь в смутные планы и обрывки идей. И чем дольше Джон лежал, глядя в потолок своей комнаты, тем яснее становилось одно: это лето он точно не собирался прожить вполсилы. Как-нибудь выкрутится, конечно, сможет. Будет по утрам сидеть на кухне с учебником, лениво перелистывая страницы и создавая видимость занятости, чтобы у родителей не возникало лишних вопросов. Впрочем, в последнее время их вообще почти не возникало, и это пугало куда сильнее, чем постоянный контроль. Давяще, но мысли упрямо не желали возвращаться к этому. Он думал о Ло. О том, как уже этим вечером выйдет к нему, вдохнет полной грудью тёплый воздух и на несколько часов почувствует себя живым. Плевать, что потом он снова вернётся сюда в эту аккуратную, вылизанную золотую клетку. Пока ему дают возможность дышать, он будет делать это жадно, не оглядываясь. Джон так увлёкся этими мыслями, что не заметил ни шума в коридоре, ни осторожных шагов, остановившихся у его двери. Поэтому мать застала сына в почти мечтательной позе, с расфокусированным взглядом и едва заметной улыбкой на губах. Кажется, это её смутило, она так и осталась стоять в дверях, не решаясь войти дальше. Будто ждала приглашения. Харрис приподнялся на локтях и вопросительно посмотрел на женщину. Та не заходила в его комнату уже несколько дней, и её внезапное появление ощущалось чужеродно. — Что-то случилось? — он быстро согнал улыбку, слегка прокашлялся и попытался придать голосу нейтральность. Присутствие матери напрягало сильнее, чем он хотел показывать. Она молчала слишком долго. — Сынок… ты ведь знаешь, что мы любим тебя? — наконец произнесла мама, и в её голосе прозвучало что-то надломленное и неуверенное. Что за… странный вопрос? Джон напрягся ещё сильнее. Он не делал резких движений, но его тело само выдало тревогу, расслабленная поза сменилась на застывшую и настороженную. Почему именно сейчас? Почему таким тоном? Интонация была выдохшейся, будто каждое слово давалось ей с усилием. Он только сейчас по-настоящему посмотрел на неё. Мама всегда выглядела уставшей, это было почти её постоянным состоянием, но сегодня это бросалось в глаза особенно. Ни следа косметики. Синяки под глазами не замазаны, кожа тусклая, плечи будто чуть опущены. Раньше она даже дома старалась скрывать недосып, словно боялась, что малейшая слабость разрушит образ идеальной хозяйки, женщины, у которой всё под контролем и которая всегда чувствует себя прекрасно. А сейчас этот образ трещал по швам. Её рубашка была помятой. Мелочь, такая незначительная, что любой другой мог бы даже не обратить внимания. Но Джон заметил сразу. И в тот же миг на секунду перестал дышать. Она никогда не позволяла себе такого. Никогда. Всегда гладила вещи с почти болезненной дотошностью, водя утюгом по ткани до идеальной ровности. Одна складка могла вывести её из себя, испортить настроение на весь день. А сейчас ткань на груди и рукавах была смята, словно она просто накинула рубашку впопыхах, или не нашла в себе сил сделать иначе. — Мам, что случилось? — Джон поднялся с кровати и почти сорвался с места, делая быстрый шаг к женщине. Она не отступила и не подошла ближе. Даже не пошевелилась. Только глаза едва заметно расширились, будто слово задело что-то внутри. Точно… он давно так её не называл. Даже в собственных мыслях чаще звучало сухое «мать», отстранённое и безопасное. Но сейчас этот болезненный, выбивающийся из привычной картины вид надавил на него сильнее, чем он ожидал. Не столько тронул, а напугал. — Ничего, — резко ответила она, и лицо её изменилось слишком быстро. На губах растянулась широкая улыбка. Не та, привычная натренированная, когда она изображала заботу и участие. Нет. Эта улыбка будто не принадлежала ей вовсе. Слишком натянутая. Слишком пустая. От этого выражения Джону вдруг захотелось сделать шаг назад. Закрыть дверь. Отгородиться. — Любим… любим, — почти неслышно прошептала мама, глядя куда-то сквозь него. Её взгляд не цеплялся за лицо сына, не фокусировался. Он скользил мимо, словно Джон был лишь частью интерьера. И в этот момент ему стало по-настоящему не по себе, не от слов, а от того, как они были сказаны. — Я приготовила много еды. Не знаю, насколько она тебе понравится… ты всегда носом воротил. Такой смешной… — она продолжала говорить, будто обращалась не к сыну, а к пустоте. Или… будто к человеку, которого уже нет. Смешной? Не знает, понравится ли? Харрис всегда считал, что умеет сохранять рациональное мышление в любой ситуации. Что эмоции это шум, а он умеет их фильтровать. Сейчас эта уверенность трескалась. Он не паниковал, не повышал голос, не делал резких движений, но тело всё равно выдавало его: напряжённые плечи, чуть сжатые пальцы, едва заметное дрожание в ногах. Но лицо оставалось каменным, привычная защита, отработанная годами. — Мне посоветовали один хороший рецепт, ещё давно. Вот вспомнила недавно о нём. Пойдёшь кушать? — в той же странно ровной, почти отрешённой манере продолжила мама и наконец подняла на него глаза. Она смотрела долго. Не угрожающе, не зло, скорее пусто и пристально, словно пыталась совместить перед собой две несовпадающие картинки. Этот взгляд был хуже любого крика. В нём не было упрёка, не было контроля, только усталость и что-то надломленное, тщательно прикрытое. Почему ему так сложно понять её мотивы? Почему поведение собственной матери пугает сильнее, чем любая ссора или наказание? Она будто неловко собрала себя из обломков привычного образа заботливой, строгой, безупречной и попыталась склеить всё обратно. Но клей оказался плохим, трещины были слишком заметны. — Сейчас пойду, — произнёс Джон, придавая голосу всю холодную, выверенную спокойность, на которую был способен. Он сказал это ровно, без паузы, без вопросительной интонации, и, кажется, женщину такой ответ устроил. Она продолжала смотреть ему в глаза ещё пару секунд, после чего снова улыбнулась. Затем, встав на цыпочки, неловко, почти неумело, потрепала его по голове. Джон даже не успел отстраниться, он просто не ожидал, что мать вообще способна на подобный жест. По телу тут же прошлись мурашки, холодные и резкие, будто кто-то провёл ногтями по коже. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, пока она плавным, слишком спокойным шагом уходила на кухню. Что происходит? Если раньше он просто настороженно прислушивался к происходящему, то сейчас ему стало по-настоящему страшно. Не тревожно, не неприятно, а именно страшно. Страх был глухим и вязким, как туман, в котором невозможно разглядеть источник опасности. Будто всё это поведение не причина, а последствие огромной катастрофы, которая уже случилась, но он просто не понял этого. Ноги словно приросли к полу. Нет. Он не хочет. Он не хочет возвращаться к ней. Не хочет есть с ней в одной комнате. Не хочет жить с ней в одной квартире. Не хочет, чтобы она к нему прикасалась. И больше всего его пугало даже не это. Он боялся не за себя, а за то, что если с ним что-то случится, Ло расстроится. Эта мысль вцепилась в него крепче любого ужаса, стала якорем и одновременно слабым местом. Он не имел права сорваться или сломаться, точно не сейчас. Ему пришлось сдвинуться с места. Пришлось пойти, чтобы не вызывать лишних подозрений, чтобы не дать ей снова посмотреть на него той улыбкой, от которой внутри всё сжималось. Чтобы просто не выделяться. На кухне оказалось хуже, чем он ожидал. Там была не только мать, та самая, что ещё недавно улыбалась, а теперь сидела с лицом, полным апатии, будто из неё вынули всё содержимое. За столом был и отец. И его выражение лица было точно таким же пустым и отрешенным. И Джон даже не мог понять, что пугает его сильнее, та ненормальная, натянутая улыбка или вот эта их общая, мёртвая отстранённость от мира. — Садись с нами, кушай… остынет же, — тихо пробормотала мама, не поднимая на него глаз. Её голос был спокойным. Слишком спокойным. Становилось только хуже. На столе и правда было накрыто пышно. Так они накрывали только на праздники, дни рождения, редкие «правильные» поводы, когда всё должно выглядеть благополучно и правильно. А сейчас был обычный день. Никакой даты, никакого события. Тогда к чему это количество еды, эти миски, тарелки, аккуратно разложенные приборы? От одной только мысли об этом внутри что-то неприятно сжималось. Переваривая ещё один тревожный факт, Харрис осторожно опустился на стул, выбрав место у стены, так, чтобы спиной чувствовать опору. Будто это могло помочь. Есть не хотелось совершенно, горло было сжато, желудок отрицал любую пищу. Но ему казалось, что если он не съест хотя бы ложку салата, если не выполнит этот негласный ритуал, всё закончится плохо. Чем именно, он не знал, но ощущение было отчётливым и липким. Рука нервно дёрнулась, когда он потянулся к одной из мисок. Это движение не осталось незамеченным. Родители почти синхронно обратили на него внимание, но не обронили ни слова. Мать лишь аккуратно, почти заботливо, наполнила его тарелку, будто торопя, мол, начинай уже. И он начал есть. Запихивал в себя безвкусный салат, не чувствуя ни соли, ни текстуры, ни вкуса. Жевал слишком быстро, забывая дышать. В груди жгло, к горлу подступали рвотные позывы, но он продолжал, будто от этого зависело что-то важное. Ложка за ложкой. Лишь бы не смотреть на них. Лишь бы не слышать. — Мы тебя всё равно очень любим, — спокойным, будничным тоном сказал отец. Ложка глухо ударилась о тарелку. Джон резко отложил её и сдвинул всю еду подальше от себя. Нет. Он не будет есть. Не будет продолжать. Не будет сидеть с ними за одним столом и делать вид, что всё нормально. — Нет, — таким же ровным тоном ответил Харрис. Встал резко, стул скрипнул по полу. Последнее, что он успел увидеть, что отец открывает бутылку дорогого виски, наливает себе стопку и тут же опрокидывает её, даже не выдыхая. Мать на его отказ никак не отреагировала, ни удивления, ни раздражения, ни обиды. Лицо осталось пустым. Джон громко хлопнул дверью своей комнаты. — Открутим ему ручку от окна… или вовсе заложим его, — тихо прошептала женщина, забирая у мужа бутылку и делая глоток прямо из горла. По щеке скатилась слеза. Она тут же вытерла её тыльной стороной ладони, словно это была просто досадная мелочь. — Хорошо, — кивнул мужчина. Заметив, как его взгляд блуждает по столу, женщина молча придвинула к нему миску с салатом. — Ешь прямо из миски. Не хочу мыть посуду… — устало пробормотала она. И он покорно согласился.

***

Джон не мог успокоиться. Мысли метались, сталкивались друг с другом, рвались в разные стороны, не давая ухватиться ни за одну из них. В груди было тесно, будто воздух внезапно стал слишком густым. Но среди этого хаоса он точно знал одно, что может его спасти. Знал и цеплялся за это знание, как за поручень в падающем лифте. Ло. Хотя бы сообщение. Одна строчка, один значок «онлайн», что угодно. Или лучше сразу позвонить? Плевать. Пусть родители слушают за стеной, пусть делают вид, что не слушают, они и так уже всё поняли. И он понял, что они поняли. Грёбаный Ричард с его громким голосом, с его вечной привычкой не фильтровать речь… Впрочем, сейчас это было совершенно неважно. Сейчас главное взять телефон, и всё станет хоть немного, но легче. Он схватил его дрожащими пальцами. Чёрт. Сообщение не отправлялось. — Да ты издеваешься… — прошептал он, уставившись в экран. Интернет не грузился. Не «тормозил», не «падал», а просто… отсутствовал. Полностью. Джон замер, медленно осознавая это. Нет значка сети. Нет даже слабого сигнала. Стоп. Что? Он тут же попытался позвонить. Раз. Второй. Безрезультатно. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в голове мгновенно включилась тревожная, холодная ясность. Деньги на счету были. Он знал это. Связь не могла просто так пропасть. Экран мигнул, и тогда он увидел. Сим-карты не было. Совсем. Телефон в его руках вдруг перестал быть чем-то привычным и надёжным и превратился в бесполезный, мёртвый кусок железа. Джон уставился на него, будто надеясь, что тот сейчас передумает, что всё это ошибка, глюк или плохая шутка. Гнев накрыл резко, волной. Хотелось с размаху швырнуть телефон в стену, услышать, как он разлетается на части. Хотелось выскочить из комнаты и пойти к родителям. Кричать. Требовать. Спросить, что за чертовщина здесь происходит, и как они успели утром всё это провернуть. Как вытащили симку, как отключили их квартиру от интернета. И почему именно сегодня он забыл свой телефон дома. Просто почему забыл взять его с собой в школу, даже не подозревая чем это обернётся. Ему хотелось устроить истерику. Прямо как в тот раз. Взять и не стесняться в выражениях. Но нет. Он резко выдохнул и сжал телефон в руке. Нет. Он этого не сделает. Не сейчас. Не так. Зачем телефон, если можно просто взять и пойти? Пойти и увидеть Ло. Это важнее, чем выяснение отношений с родителями, которые и так вызывают у него отвращение. Хочется коснуться чего-то нежного и светлого. Зарыться пальцами в волосы, вдохнуть знакомый запах и больше не отпускать. Держаться так, будто мир снаружи можно отменить простым усилием рук. Какой же он дурак… Джон рванул к двери. Плевать, как он выглядит. Плевать, что лицо перекошено, дыхание сбито, а глаза, наверное, выдают всё с потрохами. До двери Ло всего несколько секунд ходьбы, слишком малое расстояние, чтобы тратить его на стыд и самоконтроль. Об этом он подумает потом. Если вообще будет потом. После встречи. После того, как убедится, что Лололошка рядом и живой, и настоящий. Он схватился за ручку. Дверь не поддалась. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Лишние секунды. Дурацкие, ненужные секунды ушли на возню с ключами. Он потянулся к тумбе, на которой обычно они лежали. Пусто. Сердце ускорилось, будто кто-то резко выкрутил регулятор на максимум. Ладно. Спокойно. Он точно помнит. Ключи всегда лежали на своём месте. Всегда. — Где вы… — почти беззвучно пробормотал он, уже оглядывая прихожую. Взгляд метался, не задерживаясь ни на чём. Он открыл ящик, высыпал содержимое прямо на пол. Второй. Третий. Яростно, судорожно, не разбирая, что куда летит. Металл звякал, пластик ударялся о плитку, но нужного звука, звона ключей, не было. Он опустился на колени, судорожно шаря руками. Ничего. Не только его. Ни его ключей. Ни родительских. Мысль пришла не сразу. Она не ворвалась, она медленно, липко расползлась внутри, будто холодная вода, затекающая под кожу. Осознание. Он не выйдет из этой квартиры. Грудь сжало так, будто на неё опустили бетонную плиту. В ушах зашумело, а пространство вокруг стало странно плоским. — Нет… — выдохнул он. — Нет, мне просто кажется. Это всё из-за паники. Из-за усталости. Нужно просто попробовать ещё раз. Он вскочил и снова схватился за ручку. Надавил. Сильнее. Ещё. До боли в ладонях, до побелевших костяшек. Ничего. Ручка была мёртвой. Чужой. Как будто дверь больше не принадлежала миру. Дыхание сбилось окончательно. Вдохи стали короткими, рваными, будто воздух внезапно кончился. Он ловил его ртом, но лёгкие не наполнялись, только жгло в груди. — Откройся… — прошептал он, уже не зная, кому это говорит. Коридор начал плыть. Пол ушёл чуть в сторону, стены будто приблизились. Пальцы онемели, сначала слегка, а потом резко, сразу все. Руки дрогнули и опустились, он больше не мог сжимать, не мог давить, не мог даже снова взяться за ручку. Тело перестало слушаться. Он сполз по двери вниз, упираясь в неё спиной, будто это могло помочь. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался болью. Нет. Он не умрёт здесь. Это просто паника. Просто… паника. Но мысль о Ло, такая спасительная ещё минуту назад, теперь жгла сильнее всего. Потому что он был так близко и одновременно бесконечно далеко. И пока он лежал у двери, родители вышли к нему. Сначала появилась мать. Она будто знала, что застанет именно это, сгорбленное тело у порога, сбитое дыхание, пустой взгляд. На её лице не дрогнуло ни одной мышцы. Ни удивления, ни тревоги, ни даже раздражения. Просто констатация факта, как если бы она увидела сломанную вещь там, где и ожидала её увидеть. Она посмотрела на сына несколько секунд, слишком долго для обычного взгляда и слишком коротко для сочувствия. Потом молча развернулась и ушла в его комнату. Пока не пришёл отец. Он поднял нужный инструмент с пола, что лежал до этого в ящике, который Джон минуту назад вывернул в отчаянной попытке спастись. Теперь всё было проще, разбросанные вещи лежали на виду, нужный инструмент нашёлся почти сразу. Сын, сам того не желая, облегчил им работу. Сэкономил время. Джон видел, как мужчина тоже исчезает в его комнате. Он хотел встать. Хотел хотя бы пошевелиться. Но тело не слушалось. Ни ноги, ни руки, ни даже пальцы. Они будто налились свинцом, стали чужими, неподъёмными. Он ощущал их вес, но не имел над ним никакой власти. А вот сознание оставалось. И это так напугало его, что, впервые за долгое время, он захотел попросить помощи. По-настоящему. Не в шутку, не между строк, не намёком. Просто открыть рот и сказать, что ему плохо. Попросить маму, ту самую, которая только что прошла мимо, просто поднять его. Помочь начать дышать нормально. Но рот не открылся. Горло сжалось. Он будто смотрел на себя со стороны. Вот лежит у двери, согнувшись, как выброшенный на берег человек. Вот грудь поднимается слишком часто и слишком резко. Вот глаза, которые уже не ищут выхода, а просто фиксируют происходящее. И в этом оцепенении, в этой странной отстранённости, ему стало по-настоящему ясно одно, что если он сейчас не выберется, сам или с чьей-то помощью, то это место его сломает. И Джон сдался. Сдался не сразу, только после долгого, изматывающего сопротивления, когда в теле больше не осталось ни сил, ни злости, ни даже страха. Когда остаётся только пустота. Он приполз в свою комнату спустя какое-то время, сколько именно, он бы не смог сказать. Минуты растянулись, смешались, потеряли форму. И там он понял окончательно. Через окно он тоже больше не сможет увидеться с Ло. Ручки не было. Её просто открутили, аккуратно, без следов спешки. А все предметы, которые могли бы хоть как-то заменить её, исчезли. Подоконник был пуст. Комната вычищена до безопасной, стерильной беспомощности. Даже мысль о попытке выглядела нелепо. Он не помнил, что именно чувствовал в тот момент. В момент, когда перестал хотеть бороться. Перестал отстаивать себя, свои границы, свои права – всё то, что раньше казалось естественным и не требующим усилий. Память будто отказалась фиксировать это состояние, оставив только смутный отпечаток, как от слишком яркого света, после которого в глазах остаётся тёмное пятно. Вечером пришла мать. Как ни в чём не бывало. Спокойная, тихая, собранная. Она поставила перед ним тарелку с аккуратно нарезанными фруктами, одинаковые кусочки, ровные края, продуманная забота. Потом снова погладила его по голове, медленно, привычно, так, как делала это когда-то давно. Она пользовалась тем, что сын ничего не может сказать. Не может возразить. Не может отстраниться. Пользовалась его слабостью, его истощением, тем, что у него больше нет сил сопротивляться. Он лежал и смотрел в одну точку, чувствуя, как прикосновение скользит по волосам, не вызывая ни тепла, ни утешения. Только глухую отрешённость. — Спи, — нежно прошептала мама, когда поняла, что он всё-таки не встанет перекусить. В этом шёпоте не было угрозы. Но и выбора в нём тоже не было. Перед тем как уйти, она заботливо укрыла его пледом, поправила край, словно закрывала не сына, а хрупкую, уязвимую вещь, которую нужно беречь, но не обязательно понимать. Харрис послушался. Он уснул не потому, что хотел спать, а потому что больше не хотел быть в сознании. Не хотел думать, чувствовать, помнить. Не хотел просыпаться. И удача, на редкость, улыбнулась ему. Он спал долго. Глубоко. Без снов. Как будто мир на время позволил ему исчезнуть, не навсегда, но достаточно, чтобы ничего не болело. Как жаль, это ведь последняя пятница мая. Ло, кажется, боялся наступления лета. Боялся искренне, по-настоящему, хотя одновременно явно ждал его. В этом было что-то болезненно противоречивое, и Джон понимал этот страх. Но не смог успокоить его. Мог только молчаливо быть рядом, разделять это чувство и не оставлять одного. Хм. А ведь теперь он уже не мог. Как бы ни топило его везение в глубоком, вязком сне, бесконечно спать он не мог. Реальность всё равно настигла его, резким, достаточно громким происшествием. Звук был отчётливым, чужеродным, но первое мгновение на него даже не хотелось реагировать. Зачем вставать? Зачем прислушиваться? В этом шуме ведь нет надежды. Он даже не слушал, не понимал насколько долго это продолжалось. Зачем всё это если в этом шуме нет желаемого. Так ему казалось, ровно до того момента, пока его не накрыли руки. Не такие, как у матери. Не такие, как у отца. И даже не такие, как его собственные, хотя чем-то они были похожи. Эти руки были другими. Нежными и одновременно крепкими, живыми, настоящими. В них было тепло, было напряжение, была паника, и была надёжность, за которую цепляются инстинктивно, даже не осознавая этого. Только тогда Джон смог поднять голову. Только тогда он по-настоящему проснулся. Проснулся он в тот момент, когда его душили в объятиях, судорожно, почти болезненно. Это был паникующий Лололошка. Руки, которые ещё совсем недавно не слушались, мягко легли соседу на спину. Джон прижался щекой к его плечу, принимая происходящее без сопротивления и вопросов. Даже если это галлюцинация, даже если сон, он не хотел… не хотел возвращаться к реальности. — Джон… я так испугался, — нарушил тишину Лололошка, и после этих слов обнял его только крепче, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Сначала думал, что я дурак… что зря паникую из-за того, что ты не отвечаешь. А потом… когда решился прийти к тебе сам, понял, что мне просто никто не открывает… Голос дрогнул, и Джон это почувствовал, не услышал, а именно почувствовал, кожей, дыханием, напряжением пальцев. Так вот как он за него переживал. Так вот как боялся, пока Харрис всё это время был здесь, в четырёх стенах, без связи и выхода. — Мне всё равно было неспокойно, — продолжал Ло тише. — Дилан писал, что, может, вы куда-то уехали… ну, пятница же. Но… — он запнулся, словно заново проживая этот момент. — Я не смог успокоиться. И в итоге… я вам чуть дверь не выломал. Твоим родителям пришлось открыть. Джон медленно выдохнул. Впервые за долгое время спокойно. Его пальцы сжались на ткани чужой кофты чуть сильнее, чем нужно, будто он боялся, что если ослабит хватку, всё рассыплется. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить всё произошедшее, не знал, с чего начать. Но, кажется, сейчас это было не нужно. Сейчас достаточно было просто быть здесь. Дышать. Чувствовать тепло живого человека рядом. И впервые за этот день страх начал понемногу отступать. — Извини, я с ними так переругался… но они, кажется, смирились, — продолжал Ло, не отпуская его. — Смирились, но они никогда не примут тебя по-настоящему. Мне жаль, Джон… Слова повисли в воздухе и растворились в тишине. В комнате стало непривычно спокойно, слишком спокойно для этой квартиры. Где-то в прихожей раздавался шорох, кто-то ходил туда-сюда, задевая мебель, словно не находил себе места. Звук был негромким, но назойливым, как плохая мысль, от которой не удаётся избавиться. Харрис никак не отреагировал. Он будто отключился от всего вокруг, просто повис в объятиях Ло, позволяя себе редкую роскошь не держать лицо, не контролировать дыхание, не быть настороже. Тело само искало опору, и он нашёл её здесь. — Ничего страшного, — наконец выдохнул Джон. Сказал ровно, почти безэмоционально, но в этом «ничего» было больше усталости, чем равнодушия. — Я чуть с твоим отцом не полез драться, — продолжил Ло, уже тише. — Он, честно… будто был готов. Стоял так спокойно и хотел, чтобы я ударил. Но я не стал. Джон слабо усмехнулся и устроил подбородок на его плече. — Жаль, — коротко бросил он. И это была правда. Ему действительно было жаль, что тому человеку не прилетело хотя бы раз, не из злости даже, а из чувства справедливости. Лололошка фыркнул, но быстро стал серьёзным. Он чуть ослабил хватку, лишь для того чтобы взглянуть на Джона. — Джон, твои родители стали ещё более странными, чем раньше, — сказал Ло уже спокойнее, стараясь придать голосу почти будничную интонацию. Он говорил так, будто обсуждал погоду или сломанный лифт, но пальцы всё ещё судорожно сжимали край футболки Джона. — Будешь ходить ко мне в гости почаще. Фраза прозвучала как небрежная шутка, брошенная между делом, но под ней явственно чувствовалась просьба. Джон это услышал сразу, без лишних объяснений. — Буду, — ответил он негромко. Слово получилось простым и тяжёлым одновременно, будто он не просто соглашался, а выбирал себе единственный безопасный маршрут. Ло заметно выдохнул, плечи чуть опустились, и напряжение в нём стало менее острым, хотя совсем не исчезло. — Но меня правда это смущает, — продолжил он, нахмурившись. Теперь Лололошка смотрел на Джона внимательнее, почти изучающе, будто пытался собрать из обрывков цельную картину. — Почему твои родители ведут себя так, будто они ходячие трупы? До этого были такие идеальные из себя, ну прямо с обложки. А тут тебе на… — он нервно усмехнулся, но улыбка тут же погасла. — Джон, что с ними случилось? В его голосе не было осуждения, только искреннее недоумение и тревога, плохо замаскированная под разговорный тон. Джон невольно отвёл взгляд, уставившись в стену. Она казалась слишком близкой, будто медленно сдвигалась, лишая воздуха. Он провёл ладонью по лицу, задержавшись на переносице, словно мог этим жестом остановить поток мыслей, который снова начинал затягивать. — Не знаю, — сказал он после короткой паузы. — И не хочу сейчас об этом думать. Это прозвучало не как уход от ответа, а как просьба о передышке. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. И Ло, к счастью, это понял. А Джон, в свою очередь, понял, что объятья ощущаются намного интимнее, чем он себе до этого представлял.