Вернутся к фанфику
Эпилог
10 апреля 2025, 11:561945
Волшебная Британия пыталась выправить своё положение, словно корабль, выходящий из летнего шторма. Оставшиеся дни июня ускользнули песком песочных часов.
Время ползло утомительно для всех, кроме Тома Риддла. Как обладателя отчуждённости стороннего наблюдателя, Тома забавляли отголоски, разворачивающиеся в высших эшелонах волшебного общества. «Железнодорожная катастрофа 1945-го», как это назвали, и его личный вклад стали удобным открытием предохранителя. Стоит его установить, и все последствия его не касаются. Извергающийся взрыв — проблема для решения другими. Именно так Том и предпочитал.
Подобной рябью стала потеря вокзала Кингс-Кросс и платформы 9¾, а также пропажа «Хогвартс-экспресса»: локомотива и всех шести вагонов. В день Катастрофы с Поездом учеников вызволили из Норвегии с помощью набора экстренных портключей, которые зачаровал Отдел магического транспорта по предоставленным Принцем Прекрасного координатам. Когда студенты были вне опасности, это стало сигналом для Тома, что он может благополучно убрать Гриндевальда с поля.
Сам же поезд, однако, остался на склоне норвежской горы, и не было чёткого ответа, как его вернуть. Для первоначального переноса потребовались знания Мастера металлургии и его ученика, мощь Тёмного Лорда и усовершенствования космической геометрии, а также ритуальные жертвоприношения. Британия отставала по каждому пункту требований, а от мистера Шмитца и мистера Яношика не было ни слуху ни духу со дня их суда 14-го июня, несмотря на щедрое вознаграждение за их поимку живыми. В дни, последовавшие за Катастрофой, авроры выбили двери одного из захудалых пабов в Лютном переулке, известного своим фирменным блюдом — егершницелем с сомнительной «грибной подливкой», — и допросили клиентов. В награду они получили вторичные слухи: двое якобы сменили имена и сбежали в Аргентину на лодке. Вознаграждение увеличили, а в «Ежедневном пророке» напечатали объявление, предупреждающее всех, чтобы они были начеку, не появится ли крупный светловолосый волшебник с гробом.
Маршрут поезда Лондон-Хогсмид был сокращён из-за потери платформы отправления, а поскольку Другой министр-маггл расстроился из-за раскопок сотен искалеченных трупов под Кингс-Кроссом, становилось маловероятно, что Министерство магии получит другую железнодорожную линию, если только они не построят её сами. То, что волшебники спасли своих с одной магической жертвой (Гриндевальд) и бросили маглов на произвол судьбы, укрепило нелестное мнение Другого министра о характеристике его магического коллеги. Затем возникли новые осложнения: норвежские законоговорители потребовали приемлемую компенсацию за «сохранность» поезда, а позже дикий Норвежский горбатый дракон заметил поезд и решил, что его будет безопаснее хранить вместе с остальными его сокровищами. У министерского Отдела международного магического сотрудничества было достаточно дел, чтобы занять себя, ведь им усложняло жизнь то, что бюджет был сокращён из-за отмены чемпионата Британской лиги по квиддичу в этом году.
Судя по всему, 1945-1946-й учебный год отменил традицию «Хогвартс-экспресса» прошлого века. В новом учебном году родителям придётся привести своих детей в недавно отремонтированный атриум Министерства, откуда их по каминной сети доставят в Хогсмид. Маглорождённые должны будут аппарировать с и без того перегруженными сотрудниками Министерства из Отдела магического образования. Все были не в восторге от этой импровизированной меры, даже родители, которые давно предупреждали об опасном влиянии новомодных магловских изобретений, но в целом пришлось признать, что новенькие блестящие паровозы и излишества вагонов первого класса не то чтобы популярны.
Для учеников, вывезенных в Норвегию, Совет попечителей Хогвартса провёл экстренное собрание и проголосовал за то, чтобы имя каждого ученика, участвовавшего во взломе оберега, было указано на массивной мемориальной доске в Зале трофеев. Их имена и факультеты будут выгравированы, пояснил председатель Совета Брутус Малфой, на Особой награде за заслуги перед школой. Более половины этих имён принадлежали членам Слизерина, поэтому Совет не слишком возражал против необходимости платить за доску большего размера, чтобы вместить дополнительные слова. Список подписей Гермионы пришёлся здесь кстати, и даже Брутус Малфой не осмелился возразить, что документ, созданный руками маглорождённых, возможно, ненадёжен.
«Триумф факультета Слизерин», — возвестили газеты после голосования попечителей в тот же день, когда они объявили о заключении соглашения между коалицией семейных поверенных и Комитетом по назначениям Ордена Мерлина. Все принимавшие участие в победе над Гриндевальдом мальчики-слизеринцы должны были получить Орден Мерлина третьей степени — за исключением Нотта. К его великому сожалению, родители Нотта раскрыли его альтер-эго Зелёного Рыцаря в тщательно сформулированном публичном заявлении, в котором говорилось о стремлении к совершенству в определённых выдающихся родословных. Публичное признание привело Нотта к награждению Орденом Мерлина второй степени, той же наградой, которую Комитет назначил Гермионе, разработавшей план взлома ограничительного оберега вокруг поезда. Благодаря её находчивому решению, детей вывели из-за стола переговоров на стороне Гриндевальда, и Министерство получило другие альтернативы, кроме как ставить всё на Альбуса Дамблдора.
Хотя Комитет по назначениям быстро согласился с требованиями второстепенных действующих лиц, они колебались по поводу наиболее подходящих наград для Тома Риддла и Альбуса Дамблдора. До Тома, который не был посвящён в частные дискуссии старух и чудаков из Комитета, дошли слухи, что они не одобрили его безрассудный поступок так же сердечно, как газеты.
Во время частного допроса с аврором Эвелином Макклюром, во время которого Тома попросили прокомментировать демонстрацию дуэльных приёмов из воспоминаний, переданных Отделу магического правопорядка, возник вопрос о его репутации.
— Никому не повредит, если Вашей фотографии на странице будет достаточно, чтобы поддерживать продажи газет, даже если в самой статье Вы упоминаетесь лишь в одной строке. Редактор рад-радёшенек; он не держит на Вас зла, — сказал ему Макклюр. — Но Вы взбаламутили влиятельные круги, и некоторым людям, глядящим в далёкое будущее, это не нравится. Отдельный деятель, пренебрегающий официальными полномочиями, чтобы нести справедливость так, как он это понимает… Что ж, это подрывает основы гражданского общества, — он похлопал по значку на груди с золотой эмблемой ОМПП в виде солнечного круга с длинными лучами. — Вам не кажется, что Ваши действия подрывают ценность моего положения как блюстителя правопорядка?
— Нет, конечно, нет, — оскорблённо ответил Том. — Я не пренебрегаю законом. Торквил Трэверс выдал мне приказ о выдаче разрешения, все подписи на месте, — он порылся в кармане своей мантии. — Вот, у меня всё с собой. Мне нравится время от времени разглядывать блестящие сургучные печати…
— Выдан задним числом, — пробормотал Макклюр себе под нос. — Послушайте, они просто не могут уважить прецедент, созданный вознаграждением частных лиц, которые берут дело в свои руки, когда им попадёт вожжа под хвост. Частным лицам не нужно брать дело в свои руки. Вот почему существует закон, и почему ОМПП был создан для его поддержания.
— Вы слушаетесь официальной бумаги, которую называете законом, — сказал Том, — и я принимаю это как вашу личную причуду. У меня есть официальная бумага, подписанная теми же людьми, которые пишут закон. Я не понимаю, о чём Вы так беспокоитесь; между ними нет разницы.
— «Нет разницы»! — плевался Макклюр. — Если раньше я не находил никаких законных причин для беспокойства, то теперь Вы мне одну дали.
— В этом нет необходимости, — сказал Том. — Я нашёл решение для всех беспокойств: я попрошу мистера Трэверса замолвить за меня словечко перед Комитетом, а взамен я напишу редактору «Ежедневного пророка» и скажу несколько хороших слов о его предвыборной кампании. Затем, когда Торквил Трэверс станет Министром магии, старейшины влиятельных кругов смогут быть спокойны, зная, что я больше не буду ненадёжным сторонним наблюдателем, а скорее дружелюбным членом общества изнутри и убеждённым сторонником институтов волшебников. Нет ничего более «внутреннего», чем дружба с Министром, разве нет?
— Это, — заметил Эвелин Макклюр, — один из способов заверить влиятельные круги в том, что они не допустят разгуливающего на свободе необузданного чернокнижника. Хватит того, что повсюду бегает Альбус Дамблдор.
Комитет собрался; Дамблдору должны были вручить ту же награду, что Нотту и Гермионе, Орден Мерлина второй степени. Том получил, к своему не особенно скрытому удовольствию, Орден Мерлина первой степени.
Медаль первой степени так просто не раздают. В среднем это происходило раз в десятилетие, потому что члены Визенгамота знали, что каждый её обладатель снижает ценность их собственного голоса. Когда вручали Орден Мерлина первой степени, то это было за «выдающиеся действия» и кандидату, который, по общему мнению, хорошо вписывался в ряды элиты в сливовых мантиях. Каждый, кто соответствовал первому критерию, но не соответствовал второму, обычно удостаивался награды второго или третьего класса. Том начал понимать, почему слизеринцы были так зациклены на налаживании и поддержании связей: если кто-то входил в особый клуб с особой формой, то не следует допускать, чтобы любой проситель получил возможность запятнать этот особый престиж.
В то время как Том был доволен своей долей добычи после поражения Гриндевальда, получив подтверждение того, что всё, что они с Ноттом конфисковали в качестве «улик» у немецких диверсантов, по закону принадлежало им, Гермиона с положением дел была отнюдь не согласна.
Она читала газеты, магловские и волшебные, что было в её обычной привычке. Но вместо того, чтобы спросить Тома, что он думает о речи этого политика или о том неуклюжем новом постановлении, она притихла. Зловеще притихла. Том привык к категоричному характеру Гермионы, наряду с её незаинтересованностью в сокрытии своего мнения, поэтому её молчание… что ж, беспокоило его. Потому что он знал, что эти мнения никуда не делись. Когда они обменялись взглядом через комнату, он почувствовал, что мысли вихрем проносятся за мягкими карими глазами Гермионы, которые и близко не были такими мягкими, каким он привык видеть её взгляд. Не тогда, когда он был направлен против него.
Когда Отделом магического транспорта Министерства багаж из «Хогвартс-экспресса» был доставлен обратно в Лондон, пути Тома и Гермионы разошлись. Том вернулся в Йоркшир, где его бабушка хлопотала над ним и жаловалась на возмутительный спад железнодорожного сообщения. Из-за взрыва на станции регулярные поезда Кингс-Кросса были направлены через Паддингтонский вокзал, но это привело к настолько серьёзному затору на платформе, что пришлось задействовать городскую полицию. Поезда были набиты битком. Руководству железнодорожной сети пришлось убрать просторные вагоны первого класса, чтобы вместить больше вагонов третьего и второго, в которых были компактные ряды сидений вместо бесполезных отдельных купе.
С поезда в Йоркшир Том сошёл, как только кондуктор пробил его билет. Он мог бы смириться с медленным магловским транспортом, если бы он предлагал ему первоклассный сервис, но он не станет терпеть общения с «плебеями». Он также не станет стоять, а на этих утренних маршрутах в час пик были только стоячие места. Итак, он аппарировал и позволил Мэри Риддл предположить, что он был Храбрым Юношей, выдержавшим столь ужасные страдания, причинённые безжалостной рукой коммерческой эффективности.
Гермиона, несмотря на множество завуалированных и ещё большее число очевидных приглашений, осталась со своими родителями на юге. Том писал ей каждый день, и она отвечала со своей обычной пунктуальностью, вырезая газетные колонки, которые хотела, чтобы он прочитал. Но её словам недоставало неформального дружелюбия, к которому он привык; её предложения напоминали дважды переписанное эссе, избавляя Тома от тех милых чернильных клякс, которые она оставляла, когда её мысли передавались с той же энергией, с какой они к ней приходили.
Тому это не нравилось. Это напоминало ему… себя. В частности, раздражительность себя-первокурсника, который игнорировал свой Контраст, пока не набрался смелости, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Похоже, на этот раз ему придется выступать в качестве Контраста. Но его не беспокоило, что Том был Контрастом. В этом же есть смысл? Если Гермиона — Контраст Тома, то Том — Контраст Гермионы. Выражаясь словами Миртл Уоррен, в романтической повествовательной арке жизни Гермионы Том был героем второго плана и любовным интересом главной (ничуть не скучной и запредельно умной) героини.
В своём следующем письме Том отправил лист с одной-единственной строчкой:
Ты вынесла свой вердикт, Гермиона?
Он не ожидал, что Гермиона аппарирует в его спальню, пока он спит, что его разбудит хлопок, как от выстрела, что с затуманенными глазами он будет лихорадочно искать свою палочку и одним быстрым движением вызовет Разоружающее и Щитовое заклинания. Палочка Гермионы вылетела из её руки и шлёпнулась на покрытый ковром пол, прежде чем Том опустил свою.
— В следующий раз было бы неплохо предупредить. Что, если я голый? — сказал Том, кладя палочку обратно на тумбочку. — Я не особенно возражаю, но, полагаю, ты — да.
— Ох, Том, — сказала Гермиона, присаживаясь на край кровати и поправляя драпировку своего халата. Том разглядел под ним кружевную отделку её ночной рубашки, но ради того, чтобы как можно быстрее забыть о праведных моральных прогнозах Гермионы, притворился, что ничего не было. — У меня в голове проносилось так много мыслей, что я не могла уснуть. Я хотела сказать тебе тысячу вещей — о твоём полубезумном бегстве, о твоей нелепой маскировке, о твоём постоянном безрассудстве, о твоей раздражающей скрытности, которая особенно выводила меня из себя потому, что ты не прилагал особых усилий, чтобы сохранить всё в тайне от меня. Вы с Ноттом намекали всю дорогу! Lèse-majesté, сказал о тебе Нотт. Оскорбление королевского достоинства! Аргх!
— Но? — подсказывал Том. — Всегда есть «но». Ты бы здесь не сидела, если бы его не было.
— Но, — сказала Гермиона. — Ты единственный человек по эту сторону Статута, который понимает, что я имею в виду под поговоркой «болтун — находка для шпиона». Ты не мог никому сказать правду, не подвергая их опасности. Единственным человеком, которому ты рассказал, я подозреваю, был профессор Дамблдор. Даже когда ты совершал один безрассудный поступок за другим, ты принял единственно правильное решение — признаться взрослому, которому доверяешь, который может постоять за себя в любой опасности. И ведь это сработало, да? Профессор Дамблдор спас тебя от дементоров, — она демонстративно проигнорировала неминуемые и громкие возражения Тома, — и после этого вы попали в заголовки тех газет: «Принц и Профессор». Сотрудничество с Дамблдором привлекло к вам двоим непосредственное внимание Гриндевальда. Итак, да, в логическом смысле я понимаю, почему, по твоим расчётам, ты в конечном итоге выбрал Дамблдора. Почему ты не сказал мне, — фыркнула она, а её пальцы сжались в кулаки с побелевшими костяшками. — Но это не значит, что мне это должно нравиться!
— Хорошо, — сказал Том. — Я рад, что ты высказалась. Если это поможет, я хотел тебе всё рассказать. Я хотел рассказать всему миру, — потрясённо покачал он головой. — Но был и Нотт. Нотт попросил меня молчать, потому что он параноил из-за того, что его участие делало его мишенью. Он хотел, чтобы мы притворялись никчёмными школьниками как можно дольше. Когда мы рассказали Дамблдору, это по большей части случилось потому, что Нотт признал, что он «слишком молод, чтобы умереть», и умолял о помощи. Не верь никому, кто говорит, что я не уважаю своих приспешников.
— Умереть, — сказала Гермиона. — Вот ещё о чём я не могу перестать думать. Хоть ты и не убивал людей, твоё прямое вмешательство приводило к их смерти. Сталелитейный завод Тинворта, помнишь? На фотографии были тела!
— А, эти, — отмахнулся Том. — Мне те фотографии тоже не нравятся.
— Скажи, они были безвкусны?
— Совершенно, — согласился Том. — Это было преднамеренное искажение восприятия. Из-за них казалось, что всю работу сделали авроры.
— Я не это имела в виду, — сказала Гермиона. — Я собиралась упомянуть о том, что профессор Дамблдор назвал «бременем на душе». Я нашла перевод «Федона», в котором говорится, что душа вынуждена платить наказание за свои смертные поступки, ибо вечная душа привязана к той же природе, что и при жизни. Самые счастливые души — это те, кто при жизни практиковал «гражданские и социальные добродетели, называемые воздержанием и справедливостью». Убийство людей — ни гражданская, ни социальная добродетель!
— На мой вкус, слишком похоже на религию, — выразительно зевнул Том. — Ты меня разбудила, а теперь снова усыпляешь.
— Том, — сказала Гермиона. — Я серьёзно. Знаешь, по крайней мере для волшебников душа реальна. Ты должен беречь свою! В «Федоне» сказано, что «философия предлагает очищение и освобождение от зла». Я написала Дамблдору и спросила, что, по его мнению, это значит, и он ответил, что это «раскаяние».
— Гермиона, — сказал Том, — я правда ко всему отношусь серьёзно. Неужели ты думаешь, что я стал бы тратить своё время на легкомысленные интрижки? Ты знаешь, что это не так. А ещё ты знаешь, что «философия» — сложное понятие. Если взять двух греческих философов и амфору вина, они могли бы придумать дюжину новых «философий» за вечер. Ответ Дамблдора — это всего лишь мнение, и к нему следует относиться соответствующе.
— Но, — нерешительно заговорила Гермиона, — разве ты ничего не чувствуешь из-за того, что отнял чью-то жизнь?
— Не раскаяние, нет, — сказал Том. — Возможно, возмездие. Не сказать, что я сижу без дела и размышляю о том, как относиться к содеянному. Всё уже сделано, так какой в этом смысл? Если я допустил ошибку, то раскаяние — наименее полезное средство исправить ситуацию. Чувства не возвращают мёртвых к жизни. Я бы предпочёл продемонстрировать своё раскаяние делом и заклинанием.
Том откинул одеяло и подполз к краю кровати возле Гермионы. Он взял её руки и прижал их к своей груди:
— Твоё нежное сердце много говорит о твоей натуре. Это в твоей природе — жалеть тех, кто не заслуживает твоего сочувствия, а в моей — вообще не испытывать жалости. Ты лишь напрасно будешь утруждать себя, если попытаешься навязать мне стандарты поведения других людей. Они считают, что раскаяние само по себе справедливо, в то время как я использовал бы свою власть, чтобы действовать во имя справедливости. Скажи мне, Гермиона, теперь, когда у тебя была возможность оценить факты моих так называемых подвигов, можешь ли ты определить, что я действовал неправильно? Меня могут обвинить в недостатке сдержанности, но уж точно не в злодействе.
Гермиона вздохнула:
— Думаю, ты точно подметил насчёт сравнения с другими.
— Конечно, — сказал Том и заключил её в крепкие объятия. Она положила голову ему на плечо. — Нет никакого сравнения. С чего бы? Я Особенный.
Гермиона не смогла удержаться от смеха:
— Не знаю, почему у меня никогда не получается на тебя злиться, Том.
— Потому что ты меня любишь, — ответил он.
Гермиона подняла голову с его плеча, но прежде чем она успела что-то сказать, Том прижал свой палец к её сладким розовым губам.
— Не нужно ничего говорить, — сказал Том. — Мне плевать на слова. Искренность для меня — это поступки. Значимые действия. Когда ты будешь готова показать мне, что ты это серьёзно, я буду ждать. Двадцать второе декабря. Запиши дату, — похлопал он по подушкам. — А теперь, когда ты закончила говорить то, что должна была сказать, пойдёшь домой? Знаешь, я по тебе скучал. Может, я и не сожалею о смерти немецких революционеров, но я сожалею, что твои дни — и ночи, — на которые я заявил о своих правах, были так несправедливо у меня отобраны, — он вздохнул и грустно покачал головой. — Не так я определяю справедливость, Гермиона.
— Уверена, что твое определение справедливости, Том, — это всего лишь мнение, и к нему следует относиться соответсвующе, — сказала Гермиона. — Но я тоже скучала по тебе. Очень странно быть одной в доме, когда мама и папа в клинике или навещают пациентов. Я так привыкла отбиваться от других за последний кусочек тоста, а теперь ем в одиночку.
— Тебе и не обязательно, — сказал Том. Он откинулся назад и приподнял край одеяла. — В смысле, в одиночку. Это холодный и ужасный опыт, которого я бы никому не пожелал.
— Включая себя? — спросила Гермиона.
— Включая меня, — сказал Том.
— Что ж, полагаю, было бы жестоко оставить тебя одного… — медленно произнесла Гермиона.
— Рад, что ты согласна, — не говоря больше ни слова, Том поднял её под мышки и укутал Гермиону одеялами. Он натянул покрывало и подоткнул его ей под подбородок, а затем поцеловал в лоб. — На завтрак будет кеджери с копчёной пикшей, его подадут в девять. Спокойной ночи.
Он проскользнул под одеяла и под покровом темноты развязал пояс халата Гермионы.
— Халат останется надетым, — предупредила его Гермиона.
Том разочарованно вздохнул:
— Разве я не превозмог достаточно наказаний?
— Жалеешь себя там, Том? — спросила Гермиона. — А я думала, ты сказал, что испытывать сожаление выше твоих возможностей.
— Если это то, что чувствуют все остальные, — сказал Том, — тогда, я думаю, мне лучше без этого.
Он держал Гермиону под своим подбородком, наслаждаясь ощущением того, что она снова так близко. По какой-то причине он спал глубже и дольше, когда она была в его постели. Когда он спал один, как в спальне Слизерина, сон был пустой тратой часов, которые он мог бы потратить на более продуктивную деятельность. Он вставал так рано, как только мог, чтобы посвятить дополнительное время учебе. Но с Гермионой сон был чем-то другим. Это не было неправильным использованием продуктивного времени; это было продуктивное занятие само по себе.
В последующие дни Том жалел, что время, потраченное на заботу о других людях, не было таким продуктивным, как с Гермионой. Дамблдор отправил ему шквал писем с просьбой к Тому заглянуть на чай и отчитаться о своих действиях. Том проигнорировал их. На последних нескольких письмах, доставленных совой, был указан обратный адрес комнаты в «Кабаньей голове», и после некоторого расследования, чтобы определить, нет ли в этом подделки, Том обнаружил, что новым местом жительства Дамблдора действительно была старая таверна. Совет попечителей Хогвартса выгнал его из замка на время пересмотра условий его найма по рекомендации нескольких известных семей, которые выразили «глубокую озабоченность» руководством школы. Затем ОМПП отправилось и обыскало коттедж Дамблдора в Годриковой впадине, так что профессору больше негде было остановиться, кроме как у своего брата-трактирщика, пока собирались доказательства для официального расследования Министерства.
Том счёл это крайне забавным. Предложения предоставить ему комнату от волшебных семей тихо сошли на нет по мере того, как на плечи Дамблдора опускались унижения. Объявление о том, что Альбус Дамблдор, предполагаемый истребитель Тёмного Лорда, должен был получить лишь Орден Мерлина второй степени, вызвало ряд вопросов и такое же количество тихих предположений относительно растраченной впустую молодости некоего старика. Каким-то образом свидетельство о смерти Персиваля Дамблдора на фирменном бланке Министерства магии оказалось на первой странице «Ежедневного пророка» и породило ещё одну волну слухов.
С другой стороны, Том позаботился о том, чтобы не пренебрегать своей связью с мистером Торквилом Трэверсом. И, к его удовольствию, это принесло свои плоды. Всё, что для этого потребовалось, — несколько приятных слов о мистере Трэверсе репортёру — тому самому, который охотно цитировал его как «надёжный источник» относительно семьи Дамблдор, несмотря на то, что Том был слишком молод, чтобы когда-либо их знать, — и о принятии приглашения на ужин в семейном таунхаусе в Татсхилле. Они присутствовали с Гермионой, поскольку Гермиону представили семье во время тренировки с Квентином Трэверсом для прохождения медицинского экзамена на кандидата в авроры.
Гермиона изъявила желание тренироваться, но она не могла делать это в поместье Риддлов — миссис Риддл, без сомнения, вмешалась бы в любые упражнения, которые, по её мнению, не подобали леди. И некоторые мероприятия включали в себя мётлы, которыми нельзя было управлять среди магглов. Том всё ещё находил странным то, что Гермиона настаивала на карьере аврора. С её Орденом Мерлина она поднялась выше уровня рутинной секретарской работы, и если бы она подала заявку на должность секретаря Визенгамота, ей, вероятно, бы не отказали. Ей определённо не отказали бы, если бы она подала своё заявление под именем «мадам Гермиона Риддл».
Том рассчитывал, что волшебный таунхаус семьи Трэверс будет напоминать блокированную застройку в стиле тюдоров, которые он видел в Монтрозе, — открытые деревянные каркасы и нависающие вторые этажи, слой снега и сани, запряжённые лошадьми, вдали идеальной сцены с рождественской открытки. Но волшебный район Татсхилл в Глостершире носил более древний характер. Дом Трэверса был одним из длинного ряда непритязательных прямоугольных фасадов, строгих, побелённых известью стен под крышей из красной глиняной черепицы: таков был стиль традиционного римского домуса.
Внутри, что неудивительно, он был больше, чем снаружи, центр занимал бассейн во внутреннем дворе и столовая под открытым небом сбоку, в которой, к облегчению Тома, были обычные стулья и нормальная британская еда вместо откидных диванов и ферментированного рыбного соуса. Миссис Трэверс, ведьма с пухлыми румяными щеками и ямочками на локтях, подала на ужин отбивные из телятины и запечённую брюкву, а мистер Торквил Трэверс доложил им о происходящем в Министерстве магии.
— Лучшего времени для вступления в Корпус авроров не найти, — сказал мистер Трэверс Тому и Гермионе, пока брал с сервировочного подноса отбивную и передал его против часовой стрелки. — Продвижение гарантировано, а качество наставников этого года заслуживает моего полного одобрения. Мне пришлось призвать нескольких пенсионеров, всех до единого, у кого ещё твёрдая рука, вернуться на службу, чтобы обеспечить надлежащее обучение нового поколения. Активными аврорами, которые могли бы быть инструкторами, разбрасываться нельзя: отдел и так испытывает нехватку кадров.
— Нехватку? Я слышала, что в этом году было больше подающих надежды кандидатов, — сказала Гермиона. — Я знаю, что Розье в конечном итоге подал заявку. Я рассчитывала, что он переключится на Магические игры и спорт, после того как они отменили мораторий на квиддич.
— Чтобы превратить кандидата в аврора, требуется три года, — сказал мистер Трэверс. — До тех пор нам не хватает людей. Это было неизбежно. Члены команды авроров, которых вы забрали с железнодорожной станции, перенесли крайне неприятное выздоровление и попросили отпуск. К сожалению, они были одними из наших лучших.
— Ой, — ахнула Гермиона. — Я читала о возможных побочных эффектах тёмной магии, но и представить не могла, что они могут длиться так долго. Знай я об этом, осторожнее бы призывала заклинания…
— Это не было прямым результатом ваших действий, мисс Грейнджер, — сказал мистер Трэверс. — Это, несомненно, работа Геллерта Гриндевальда. — Тихим голосом он добавил: — Держите это в тайне: пока они находились под Империусом, команда авроров была вынуждена избавиться от маглов. Им было поручено собрать их сотнями, гарантируя их послушание и довольство, пока их хоронили заживо. После чего Гриндельвальд провёл свой ритуал Инферни над умирающими телами. Их воспоминания были слабыми и притуплёнными в течение нескольких дней после того, как проклятие покинуло их разумы, но осадок ложного блаженства не длится вечно, — с сожалением покачал он головой. — Они утратили способность призывать телесного Патронуса, а отсутствие возможности подать сигнал делает их бесполезными для обычного патрулирования.
— Магловские газеты сообщают, что их правительство по-прежнему ужасно расстроено ритуалом Инферни, несмотря на то, что лидеры знают, что это были не мы. Очевидно, что в этом виноваты немцы, — сказал Том. — Полагаю, это не очень хорошо отражает тот факт, что тела были выкопаны с восторженными улыбками на лицах. Гриндевальду удалось нанести удар по Статуту о секретности даже после его вполне заслуженной смерти.
— Что думаешь, Грейнджер? — спросил Квентин Трэверс. — Как ты считаешь, другие маглы согласятся с тем, что инферналы действительно были результатом какого-то безумного немецкого эксперимента? Маглы обладают некоторыми знаниями основ алхимии, хотя я сомневаюсь, что они хоть сколько-нибудь близки к нашим. Всё-таки у них нет наших магических ингредиентов.
Гермиона прикусила губу и потыкала брюкву вилкой:
— Подозреваю, что этим займётся военная разведка маглов. У них есть закрытые отделы, которые не делятся информацией с канцелярией премьер-министра, поэтому мы можем никогда не узнать, к каким выводам они пришли, если министр не знает и ему не скажут. Другой министр — это главный контакт с Министерством волшебников, да? Хорошо известно, что нынешний премьер-министр склонен к постыдным нескромностям, но следующий может быть другим. Завтра выборы, и мама с папой уверены, что победит мистер Эттли.
Трэверс спросил:
— Ты возьмёшь выходной от тренировок, чтобы проголосовать?
— Я не могу голосовать, пока не могу, — сказала Гермиона. — Голосуют по достижению двадцати одного года.
— И не с семнадцати? Поразительно, — сказал мистер Трэверс. — Разве маглы не причудливая раса? Удивительно, что они позволили голосовать женщинам. Выглядит как именно такое варварское регулирование, которое бы они одобрили.
— Ой, эм, — сказала Гермиона взволнованным голосом. — Они разрешили это только в 1928 году.
— Как я и сказал: варварство, — провозгласил мистер Трэверс, и все за столом, включая Тома, согласно закивали.
Румянец на лице Гермионы продержался до появления десерта, когда миссис Трэверс принесла большую миску трайфла. И это был не просто какой-то трайфл, а фирменный летний десерт 1945 года с очищенными белыми персиками, бисквитом, пропитанным шерри, и заварным кремом с завитком из вымоченной ежевики. Том не мог сдержать ухмылки, наслаждаясь плодами собственного успеха. Когда миссис Трэверс спросила, понравились ли ему фрукты, он ответил такой подобострастной похвалой, что Гермиона пнула его под столом.
После ужина мистер Трэверс отвёл Тома в свой личный кабинет, одну из многих комнат в доме, выходившую окнами во внутренний двор и украшенную гипсовой фреской в виде греческой фаланги, которая наводила понтонный мост через бурлящую реку. Солдаты были облачены в бронзовые доспехи с прорисованными мускулами и тянули деревянную лебёдку, все они раскачивались под действием оживляющего заклинания. На глазах у Тома солдат был поражён пылающей стрелой и с криком упал в реку. Мистер Трэверс постучал палочкой по фреске, чтобы заглушить шум, затем налил каждому по порции бренди из шкафчика за столом.
— Я прочитал Вашу рекомендацию во вчерашнем «Ежедневном пророке», — сказал мистер Трэверс. — Её восприняли весьма благоприятно. Не хотелось бы видеть конца нашего сотрудничества, мистер Риддл. Мы ведь часто оказываемся друг другу полезными, что скажете?
— Согласен, — ответил Том. — Моя Гермиона скоро станет аврором. Моему сердцу было бы большим утешением знать, что у неё есть надежные союзники на расстоянии вытянутой руки. Нелегко начинать карьеру с меньшим количеством связей, чем, уверен, могут похвастаться её коллеги-кандидаты. Я прежде не считал, что зачисление в Рейвенкло нанесёт ущерб образованию Гермионы, но в мире незнакомой политики ей не хватает природных инстинктов слизеринца. — Том покрутил бренди по бокалу. — С другой стороны, не каждый может быть слизеринцем.
— Нет, — согласился мистер Трэверс. — Истинными слизеринцами рождаются, а не становятся.
— Именно, — сказал Том.
— Скажите, — сказал мистер Трэверс, — определились ли Вы, по какому пути пойдёт ваша карьера? Я слышал, что Гораций Слагхорн разослал рекомендательные письма на Ваше имя всем главам отделов Министерства. Он обнаружил, что никто не получил от Вас заявлений, и взял на себя ответственность за то, чтобы Вам предложили должность, достойную Ваших талантов. Брутус Малфой сообщил, что Гораций выделил для Вас место в своей коллекции. Прошла всего неделя после выпуска, а Вы уже попали на Полку! Должно быть, это рекорд, — усмехнулся он и продолжил: — Нельзя умалять Орден Мерлина первой степени, но волшебник Вашего уровня наверняка не согласится с тем, что достиг вершины своей карьеры в нежные восемнадцать лет. Ваши карьерные перспективы, мистер Риддл, заинтересовали знатных людей, многие из которых не прочь, а может быть, и жаждут познакомиться с Вами.
— Можете передать этим знатным людям, конечно, с моим глубочайшим уважением, что у меня уже есть планы, — сказал Том, отставив бокал с бренди. — Свадебные.
У Томаса Бертрама оставалось несколько недель, чтобы доработать детали свадьбы Лукреции Блэк с Игнатиусом Пруэттом. Ожидалось, что она станет главным событием летнего светского сезона, поэтому каждая деталь должна быть точной: рассадка, танцы, еда и зрители. Семья невесты оплачивала услуги профессионалов, так что нельзя их разочаровать. Тем более что Том использовал эту свадьбу как тренировку для той, которая действительно имела значение: его собственной.
Он ждал её поистине с нетерпением.
***
Гермиона Грейнджер и Том Риддл поженились 20-го декабря 1945 г. И 21-го декабря. И, наконец, 22-го декабря. Двадцатого декабря Гермиона и Том зарегистрировали гражданский магловский брак в Лондоне. После этого Том посетил приходского священника в Хэнглтоне и забрал свидетельство о браке от англиканской церкви, что в какой-то мере было излишне, ведь они уже получили своё гражданское свидетельство. Семья Тома несколько месяцев размещала объявления о бракосочетании в местных газетах, а оглашение брака в церкви зачитывали на воскресных службах на протяжении недель, поэтому в брачном свидетельстве не было никакого смысла, кроме как потешить дотошность Тома. Двадцать первого декабря они принесли бумаги в административные службы Визенгамота в Министерстве магии, в последний полный день перед наступлением рождественских праздников, а оставшиеся люди в отделе ограничивались аварийной диспетчерской бригадой ОМПП и горсткой обслуживающих эльфов. Гермиона и Том пошли подавать свои формы, но в ответ их встретил взгляд глаз-бусинок ведьмы за столом. — Последний рабочий день в году. Вы торопитесь, дорогуши? — спросила ведьма, прожигая их взглядом поверх оправы своих очков. Она поджала губы и медленно просматривала стопку пергамента. — Да, — сказал Том, молча поставив рождественскую корзинку на стойку. В ней были бутылка пряного вина, пачка печенья с тмином и толстое поленце белого козьего сыра. — А Вы бы не были, если бы не были обручены с таким прелестным созданием, как моя Гермиона? Уверен, Вам не терпится отметить праздники со своими близкими так же сильно, как и мне. — Том! — прошептала Гермиона. — Кажется, ты намекаешь слишком толсто. Том наблюдал, как ведьма медленно достала штемпельную подушечку и резиновую печать, а затем ещё медленнее принялась заверять каждую страницу. — Ведьмам нравится потолще, — сказал Том. — Так пишут в книгах. — Так в книгах не пишут, — ответила Гермиона с покрасневшим лицом. — Я прочёл больше романов, чем ты, — сказал Том. — Что даёт мне статус эксперта в этом вопросе. Но затем они получили свою дублированную проштампованную копию и квитанцию для оплаты канцелярской пошлины, и Гермионе второй раз в её жизни сказали, что теперь она может гордо называть себя «миссис Риддл». Двадцать второго декабря в церкви Литтл-Хэнглтона прошла свадьба, у подножия холма, на котором стоял главный дом деревни. Дата была знаменательна тем, что исполнялось десять лет с того дня, как Гермиона стала Контрастом, хотя девятилетняя Гермиона в то время ничего об этом не знала, и она была уверена, что восьмилетний Том тоже не имел об этом ни малейшего представления. Том был одет в сшитый на заказ фрак и цилиндр из сияющего фетра, и он выглядел одновременно и очень красивым, и довольно бледным и беспокойным. Его взгляд метался из стороны в сторону, пальцы дёргались внутри белых перчаток. Он не мог успокоиться, пока не собрались гости, включая Грейнджеров и всяких кудрявых кузенов Грейнджер, членов высшего общества Северного Йоркшира, а также мистера Томаса и миссис Мэри Риддл, сидевших на почётном месте в первом ряду. Возле них сидел мистер Том Риддл-старший, с подтянутой фигурой, изящными волнами уложенных волос и кожей, которая всё ещё сохраняла лёгкий золотистый загар после долгих месяцев сельских развлечений. Отца Тома пригласили на свадьбу. Гермиона понятия не имела, почему он пришёл. Она определённо не просила его приглашать и не видела его имени в списке гостей к обеду, который подавали после венчания. Она подозревала, что Том знал о приглашении, потому что он украдкой перебрасывался взглядами с отцом, и каждый раз, когда их глаза встречались через переполненный неф, он неловко удерживал зрительный контакт и улыбался. Старший Том Риддл становился всё более дёрганным по мере продвижения свадьбы, и к тому времени, как Гермиона шла к алтарю со своим отцом, а Том взял её за руку перед священником, успокаивающе потирая большим пальцем лавровые листья на её серебряном кольце, старший Том Риддл сорвался. — Доктора сказали мне, что это просто сон. Ужасный кошмар, но не имеющий под собой реальной основы. Только призрак, созданный немощью моего внутреннего разума, — сказал он, вставая со своего места. Он указал пальцем на Тома, а затем на Гермиону. — Но это был не сон. Я был заперт в тюрьме бесконечных мучений, и всё это было реальностью! Том посмотрел на него с добросердечной улыбкой. — Я помню, — хрипел Том Риддл-старший с диким взглядом безумца. Он зачесал свои волосы рукой. — Я всё помню. Всё, что она сделала со мной… Это то же самое, что ты делаешь со мной сейчас! — Отец, — нежно сказал Том. — Ты в порядке? Томас Риддл положил свою руку на плечо сына. Он сбросил с её с громким криком. — Я был бы в порядке, если бы ты не вторгся в мою жизнь! — сказал отец Тома. — Моя жизнь была бы идеальной. Она была идеальной, но была разрушена. Тобой и ею! Он указал пальцем на Гермиону, чьё лицо частично скрывали складки её белой шифоновой фаты. Она начала вытаскивать свою палочку из узкого рукава своего свадебного платья. Рукав не тянулся так же хорошо, как привычные ей джемперы: он был подогнан по руке и застёгнут на пуговицы на запястье. — Хватит! Хватит! ХВАТИТ! — ревел отец Тома, приближаясь к центру. — Эта тюрьма больше ни дня меня не сдержит! Когда он попытался с поднятыми кулаками подобраться к Тому, викарий оттеснил Гермиону за кафедру. Она оторвала пуговицы на рукаве, вытащила палочку и приготовилась призвать Щитовое заклинание, чтобы отразить любой удар на Тома. Но отец Тома так и не ударил его. Его поймал за запястье его собственный отец, а затем другой мужчина, старший констебль Суиндон, повалил его на пол, выкрикивая непристойности, в то время как свадьба превратилась в смесь шокированного шёпота и вспышек фотоаппаратов фотографа, присланного газетой «Рипон Обсервер». Прихожане встали со своих мест, чтобы поглазеть на происходящее. Трое мужчин у входа сняли свои сюртуки и помогли констеблю задержать размахивающего конечностями Тома Риддла, которого быстро довели до дверей церкви и вывели с глаз долой. Гермиона нервно вздохнула: — Деревня будет годами судачить о нашей свадьбе. — Ой, замечательно, — отметил Том. — Я рад, что «обыденный» — последнее слово, с которым будут ассоциировать наш счастливый союз. Под конец свадебного обеда, на котором миссис Уиллроу подала сладкий масляный торт, покрытый белым марципаном, Гермиона задала вопрос, который горел огнём на задворках её разума на протяжении всей этой ситуации в церкви. — Том, ты знаешь, кто пригласил твоего отца? — Да, — сказал Том. — Это же был ты? — Как ты узнала? Гермиона вздохнула: — Думаю, у тебя больная любовь к появлению на первой полосе газет. — Тебе стоит радоваться, что мой отец опозорился на виду у всей деревни, — сказал Том. — Моё будущее наследство одним махом стало гарантировано. И я даже пальцем не пошевелил. Гермиона ела торт и морально готовилась к своей предстоящей пятой свадьбе — и да, она запомнила число, потому что Том отсчитывал каждый рубеж, — церемонии магических клятв. Самая любимая у Тома, что он не преминул ей сообщить, но не стал делиться точными деталями предстоящего события. — Неизвестность усиливает эмоции, — сказал он ей. — Если я испорчу тебе сюрприз, твои эмоции будут не такими глубокими и искренними. А я хочу, чтобы всё прошло идеально. Всё должно быть идеально, ведь это моя свадьба. — Разве ты не хотел сказать «наша свадьба»? — спросила Гермиона. — Я так и сказал, — согласился Том. Как обнаружила Гермиона, причиной сюрприза церемонии было то, что Том выбрал для её проведения кладбище. Кладбище Литтл-Хэнглтона, возле церкви, в которой прошла их магловская церемония, огораживали вбитые в грязь металлические колья. На кольях были вырезаны рунические фразы для отталкивания немагических существ, а их одинаковый размер и зачаровывания говорили о том, что это массовое производство. Колышки палатки, догадалась она, купленные в магазине спортивных товаров. В том же магазине можно было купить складные котлы для готовки и отпугивающий докси спрей. Снег лежал на земле хрустящим белым одеялом, тропинка утоптанного льда вела от дороги к более вычурной половине кладбища, которую занимали могилы семейства Риддл. По обеим сторонам снежной насыпи, выложенной вдоль дорожки, на шипастых ледяных шпалерах распустились прозрачные бутоны роз, сверкающие под мерцающим светом магических фонарей — сосудов под временными световыми чарами, стекающими с карнизов расположившихся повсюду мавзолеев и памятников. А в качестве лёгкого штриха загробного юмора скульптура ангела в центре кладбища была зачарована так, чтобы он держал букет ледяных цветов вместо массивной косы. Гермиона потуже запахнула мантию и обновила согревающее заклинание, которое наложила ранее. В декабре в Йоркшире холодно, а по вечерам ещё холоднее, но Том настоял, чтобы всё произошло сегодня: двадцать второго декабря. Это была не просто их «жестяная» годовщина, согласно книгам по этикету, которые Гермиона много лет назад передала в приют Вула, — которую Том с радостью применил к ним с Гермионой, несмотря на то, что ему снова и снова напоминали, что это нелепо и невозможно, — но также и дата зимнего солнцестояния. Зимнее солнцестояние усиливало действенность магических дел от заката до рассвета, по крайней мере, так утверждали учебники Гермионы по астрономии. Она была уверена, что это применимо и к сбору аконита и цветов лунной росы, но сомневалась в его эффекте на магические обеты. Должно быть, Том прочитал слова «больше силы», и присущий ему цинизм по отношению к суевериям тут же выбросился в окно. В конце покрытой льдом тропинки ждали Том и его приспешники в чёрных плащах и в натянутых на головы капюшонах. Это напоминало о днях, когда Том отправлялся навстречу приключениям под своим печально известным псевдонимом, и при виде этого Гермиона задумалась, не произошли ли за десять лет, разделявших Тома-сироту и Тома-жениха, какие-либо изменения в его персоне. Она помнила десятки писем, изящные обороты речи, лежащие на едва сдерживаемом недовольстве, всепоглощающее желание показать миру, что Том Риддл равен любой исторической фигуре, которую в книгах называют только по имени. Это было просто абсурдно, но для Тома оптимизм был искренним. Как только он завидел Гермиону, со сверкающими из-под капюшона глазами и развевающимся плащом, Том прервал свой разговор с мальчиком возле него, будто в нём был какой-то автоматический инстинкт обнять её, как только он заметит её присутствие. Его рот открылся, и в холодный воздух взвилась слабая дымка, составляя слоги её имени. Она не слышала это, но знала; она знала, что Том Риддл изменился за эти долгие десять лет. Когда-то он презирал институт брака, считал, что это уловка, которую Общество использует, чтобы надуть слабых и легковерных. Но теперь его сомнения были забыты, и он был готов нырнуть с головой в самое большое надувательство в жизни. — Гермиона, пора, — сказал Том, сделал шаг вперёд и взял её за руку. Она заметила едва уловимую дрожь в его голосе и яркий цвет его щёк. Он казался не таким красивым, как на их магловской свадьбе, но каким-то образом… Более пронзительным. Несмотря на холод, его ладонь была горячей, как в лихорадке. — Хорошо, давай закончим побыстрее, — сказала Гермиона. — У меня с собой кувшин какао с ромом, который я взяла во время чая из буфета. Я за день ни разу не присела. — Ты как будто не рада, — Тома словно оскорбил её недостаток энтузиазма. — Это пятый раз за три дня, Том, — сказала Гермиона. — Я всё это время ношу свои парадные туфли. — Ты должна была сказать, — заявил Том. — Ты же знаешь: несчастье ведьмы — горе её мужа. — Прошу прощения, разве это не моя реплика? — встрял Нотт. — Знаешь, можешь всё сделать сам, если хочешь. Третья сторона необязательна. Это просто традиция. Мы не хотим мешать вашему маленькому tête-à-tête; мы просто отправимся в деревенский паб и подождём, пока вы закончите. По пути сюда я слышал, что выпивка бесплатна, пока есть что пить. Так что не обессудь. — Тогда давай начнём, — сказал Том, и церемония началась. Встреча фигур в плащах в полночь на кладбище должна была быть зловещей. Под тёмным облачным небом звуки природы: завывающего ветра и скрипящих веток — заглушал зачарованный барьер. И всё же по какой-то причине Гермиона не чувствовала никакого страха, когда Том взял её за руку, а Нотт положил свою палочку над ними обоими, и золотая верёвка скрутилась над и между их переплетёнными пальцами. Их связали сияющие усики, запястье к запястью, со странным покалывающим теплом, которое прорывалось сквозь плоть и зарывалось так глубоко, что, казалось, души Гермионы. Она задрожала. Ощущение было странным, но не то чтобы неприятным. Оно напоминало ей о призыве её Патронуса, только Патронус приходил изнутри, а это — наоборот. Нотт произнёс речь — саркастично и монотонно, будто зазубрил её накануне экзамена. Том поклялся в своей части обета, что будет исполнять свой долг мужа-волшебника в рамках своей свободы, в этой и каждой жизни. Это довольно неординарная формулировка, разве нет? Она не могла припомнить подобную строчку из образца клятв в книге про волшебные свадьбы, «Матримониальная магия». Затем Трэверс опустил свою палочку на костяшки Гермионы, и их опутала вторая золотая верёвка. Их связанные руки выглядели, словно их обмакнули в котёл Жидкой удачи. У Тома перехватило дыхание. Жуткое ощущение того, что в сущность магического существования вписаны постоянные чары, было поистине обескураживающим. Алхимия изменяла основы магического естества, и за ней тянулась репутация самого могущественного из магических искусств. Эта магия — магия души — шла уровнем выше. — …Я оставлю все прочие беспутные предприятия; своему мужу-волшебнику я посвящу такие благочестивые и благоговейные беседы, о которых он меня так усердно просит, — повторила Гермиона, и её ошеломила полная ликования ухмылка обрадованного этими словами Тома. В устарелом языке волшебного мира было своё очарование. В книге объяснялось, что намерение определяет значение в том случае, если слово имеет как архаичное, так и современное употребление. Например, «беседовать» с другим человеком — более старое определение, исчезнувшее из магловского языка, — означало «составлять ему компанию». Гермиона задумалась над иронией ситуации: кладбище её не беспокоило, как и непередаваемая сила магии души, которую древние учёные едва ли понимали. А вот энтузиазм Тома по поводу санкционированной «беседы» был за гранью. Золотой свет померк. Трэверс сложил свою палочку в карман, и кружок свидетелей удостоил их вежливыми аплодисментами. Том не стал задерживаться, чтобы получить хлопки по спине, которые Лестрейндж с удовольствием раздавал во имя братского поощрения. — Уберите всё, прежде чем отправиться в паб, — приказал он. И не отпустивший руку Гермионы с самого начала церемонии Том крепко сжал её и аппарировал прямо в свою спальню.***
«Элоиза стояла на коленях под окном, стараясь расслышать музыку. В гостиной Шлосс Альдерсбах играло фортепиано, и это было единственное пианино на всю деревню. Скрипучий церковный орган под присмотром пожилой фрау Бахмайер и в подмётки ему не годился. Музыка фортепиано, мастерство его музыканта… О, ничего подобного она и не слыхивала! Какие чудесные мелодии, исполненные с такими великими эмоциями! Она чувствовала в своей душе такую боль, о существовании которой и не знала, будто она становилась целой, а Элоиза и не ведала, что какой-то её части не хватало. Она в благоговении вздохнула. Бренчание пианино резко оборвалось. Элоиза приготовилась бежать, но её юбка зацепилась за живую изгородь. Окно распахнулось, и тёмная фигура схватила её за запястье. Захватчик обладал до невероятно чарующей красотой: бледная, как у призрака, кожа, точёные черты лица, пытливый взгляд, серьёзный вид. Она была заворожена его видом. Как может кто-то столь привлекательный, как Максимилиан фон Альдерсбах, избегать компании, как это было у него в обыкновении? У него была карета и ездовая двойка, но никто не помнил, чтобы видел их выезжающими. — Жители деревни знают, что лучше не приближаться к этому дому ночью, — прорычал Риттер фон Альдерсбах. — Я не допущу ни вторжения, ни кражи. — Пожалуйста, сэр, я не воровка! — воскликнула Элоиза, отчаянно дёргая свою руку. Пальцы Риттера были тонкими и нежными, но они держали её крепко, как железный зажим. — Тогда объясните своё присутствие, — приказал Риттер. Он потряс её руку. По лицу Элоизы катились слёзы: — Я услышала музыку из Рая. Я не смогла пройти мимо! — Вы ошибаетесь. В этом доме ни толики Рая, — сказал Риттер, покачав головой. — Не возвращайтесь. Если только Вы не хотите столкнуться с дьявольским проклятьем. Мужчина отпустил её руку и захлопнул окно. На стекло опустились шторы. Элоиза потёрла саднящее запястье, полная решимости найти новый способ пробраться к дому. Заносчивый аристократ просто пытался её напугать. Все знают, что нет никаких проклятий!» — Загадочный мистер Максимилиан***
Том прочитал все книги вдоль и поперёк, хоть велик был соблазн пролистать скучные сцены с танцами на балу и сварливыми матерями. Он изучил все техники. Он ждал этого момента два года, с тех пор как решил, что овладеть собственным помощником не такая уж плохая идея, как ему изначально её представили годы пламенных проповедей. Когда они оказались в его спальне, Том отпустил руку Гермионы и проводил её к кровати. Слуги перестелили старые простыни на новое постельное бельё из приданого, а его комнату обставили так, чтобы она больше подходила женатой паре, чем холостяку. Гермиона упала на толстое зимнее покрывало с возгласом: «Умф!» — пока Том кидал на пол свой плащ, сбрасывал ботинки и расстёгивал мантию, а затем он вскарабкался на неё сверху. — Гермиона, — бормотал он, целуя её в лоб, в каждую щёку и, наконец, в нежные, сладкие губы. Его руки запутались в её волосах, вытаскивая из них шпильки и отбрасывая их в сторону. — Гермиона, Гермиона, Гермиона… Гермиона поцеловала его в ответ, потирая холодные руки о его шею и плечи. Со смехом она сказала: — Ты не так красноречив, как обычно, Том. — Хочешь, чтобы я сейчас был красноречив? — спросил Том. Он расстегнул плащ Гермионы и принялся за пуговицы её мантии. — Можем завязать беседу, если хочешь. Или можем завязать беседу. Гермиона весело хрюкнула: — О, беседу? А она будет такой же благочестивой и благоговейной, как ты обещал? — Конечно, — сказал Том. — Я не допущу ничего иного, покуда жив. Холодные руки на его плече остановились: — Не знай я тебя лучше, — рассуждала Гермиона, — я бы сказала, что это строчка из романа. — Но ты меня знаешь, — сказал Том. — И знаешь, что я считаю романы всего лишь уютным чтивом для легковерных умов. — Я тебя знаю, — согласилась Гермиона. — Поэтому преполагаю, что ты считаешь, что всё это слишком настоящее, чтобы быть романом. — Именно, — сказал Том. — Прозе и не снилось это повторить, — он проскользнул по её шее губами и упивался трепетом её пульса. — Или это, — мантия Гермионы распахнулась. Том отодвинул в стороны половинки её воротника и оставил поцелуй на ямке у основания её горла. — Или это, — наконец распахнул он её расстёгнутую блузку и, задержавшись на одну минуту в своё удовольствие, чтобы полюбоваться Гермионой на своей кровати, оставил последний поцелуй прямо под нежным сатином её бюстгальтера. — Том… — Гермиона, — сказал Том, поднимая голову и любуясь раздетым видом его жены. Он был рад, что тон его мыслей был скрыт для всех, кроме обученного легилимента, потому что клеймо ЖЕНА ЖЕНА ЖЕНА отдавалось внутри эхом, будто в обычно слаженной работе его ума выскользнула шестерёнка. — Уверен, для нам обоим будет очень приятно. Ты мне доверяешь? — Да, но… — Хорошо. — Том! — приподнялась Гермиона на локтях. — Ты говорил, что будешь считаться со мной в первый раз. — Ну, полагаю, говорил, но… — Хорошо, — сказала Гермиона. Хитроумным движением коленей она повернула их так, что он внезапно оказался лежащим на спине, зарывшись головой в подушки. — В этой беседе первой говорить буду я. Одинокая лампа на каминной полке освещала лишь один участок комнаты. В тусклой полутьме покрывало было мятым, по полу разбросана одежда, а накрытое блюдо сэндвичей и ведёрко с шампанским, услужливо предоставленные слугами, оставались нетронутыми. Нежная ладонь проскользнула по голой груди Тома, и ногти сжали его сосок. От этого прикосновения он поморщился, но прокладывающая себе путь на южный фронт terra incognita рука подводила его к безумию. Он чувствовал нестерпимый жар, обжигающий его вены, заставляющий его действовать, вскочить и начать пировать сладкой, ничего не подозревающей дичью напротив. Он чувствовал норовистую неотложность так же отчётливо, как и чувствовал охватывающий его паралич из-за сдерживающей его неизвестности. Куда движется её рука? Что она делает? Лучше не прерывать весьма провокационные поползновения Гермионы, пока эти настойчивые вопросы не получат ответа. Ах! Её рука продолжала двигаться. От нужды его дыхание стало хриплым. Гермиона хихикнула ему в ухо, а её улыбающиеся губы нежно проскользнули по его щеке. Её глаза сияли в полумраке, и они лежали в кровати вместе, лицом к лицу, кожа к коже, пока Том считал в обратном порядке от ста и напоминал себе о существовании своего превосходного самоконтроля. Когда её рука обхватила его вокруг основания и сжала, он не удержался и вздрогнул. — Ой! — ахнула Гермиона. — Ты уже закончил? А это всегда так быстро? Я исследовала эту тему, но мне не удалось обнаружить чёткой продолжительности в числах. — Хн-нг, — простонал Том. Её большой палец погладил его вверх, огибая головку и проводя прямо по отверстию. — Ой, хм-м, — сказала Гермиона. — Теперь я поняла. Это всего лишь роса предвкушения, а не потоп удовлетворения. — А где конкретно, — поперхнулся Том, — ты набралась этих терминов? — В руководстве здорового брака, которое мне дала мама, — сказала Гермиона. — Ему несколько десятков лет, но, уверена, информация всё ещё актуальна. — Смотри, — сказал Том, взяв её за руку под одеялом. — Давай я покажу тебе, что актуально. Обхвати вот здесь пальцами. Двигай вот здесь большим пальцем, прямо под ребром… Гах-х! — Хах, — сказала Гермиона, чья коварная рука тёрла его по самым чувствительным местам, — ты прав. — Знаю, — процедил Том сквозь зубы. — Общие руководства… Не… Касаются… Кого-то… Вроде… Меня… Его тело сотрясала невыразимая дрожь, которая не поддавалась его контролю. От этого открытия лицо Гермионы озарила улыбка, и с самодовольным видом она вытерла липкую руку о своё бедро. — Так вот как это происходит, — сказала она, улыбнувшись себе под нос. — Интересно. — Это не всё, что происходит, — сказал Том. — Следом идут и другие вещи. — Да, согласно руководству… — К чёрту руководство, — сказал Том. — Я уже изучил всё, что мне нужно знать. Под удивлённые писки Гермионы Том зарылся под одеяла и переполз на её сторону кровати. Гермиона с любопытством подняла покрывало, чтобы исследовать, что происходит, и когда она увидела, как Том проскользнул между её колен, её глаза расширились, а щёки стали розовыми, сгорая от стыда. Она вернула одеяла на место, а Том, как бесстрашный исследователь женских тайн, нырнул обратно во тьму. Благодаря безжалостным тренировкам на протяжении последующих нескольких месяцев, Тома ничуть не смущало предстоящее путешествие. Его пальцы проскользнули по гладким бёдрам Гермионы, отчего она сдавленно ахнула где-то над одеялом. В коконе темноты он чувствовал, как её тело горит так же горячо, как и его собственное, жар страсти манил его так же сильно, как и её аромат. В прошлом Том заметил, что у Гермионы был отличительный запах. Что-то в её волосах и коже тянуло его к себе, особенно в летние месяцы, когда она ходила лишь в одном или двух слоях одежды, продиктованными скромностью. Сейчас её притягательный аромат был похож на него, но всё же слегка отличался. Он по-прежнему побуждал прикоснуться к ней, но настаивал на куда более… разгульном способе. Он нашёл морщинку её бёдер, мягкий лоскут кудряшек на их соединении. Он вспомнил откровение, что подобное действие вообще возможно, и к тому же его можно жаждать. Это был поворотный момент в образовании Тома, и теперь он приступил к восхождению за пределы теории. Его руки раскрыли скользкие складки плоти; Гермиона всхлипнула, когда он провёл по самой деликатной и сокровенной части её телостроения. Том сдавленно рассмеялся себе под нос. Так вот о чём толковали все эти вымышленные герои: Сайлас Спикерналл, Максимилиан фон Альдерсбах, Дон Рафаэль — те, кому эпилоги доставались без повествования, закрывающего дверь романтических приличий порядочности им в лицо. Кончики его пальцев во время своих исследований стали мокрыми и скользкими. Лишь после секундного колебания он попробовал странную, вязкую субстанцию на вкус и рассудил, что она приемлема. Он опустился к её источнику и, к своему удовольствию, обнаружил, что «росы предвкушения» там с лихвой. Его руки надавили и массирующими движениями открыли нежную кожу, высунулся его язык, и прижатые к матрасу весом его рук и плеч бёдра Гермионы рефлекторно дёрнулись. Он отказывался отступать и удерживал хватку её колен и внутренней стороны бёдер, пока Гермиона издавала такие звуки, что его кровь ревела у него в ушах и кое-где ещё. Том вспомнил своё шутливое замечание о «завоевании» своей жены, и именно тогда он понял его истинное значение. Он снова усмехнулся в окружении наркотического благоухания плотской тьмы и открыл свой рот, чтобы поглотить Гермиону своей неумолимой техникой. Он превозносился от криков, как всегда и делал, когда ненавистные ему сироты скатывались кубарем по пролёту и разбивали свои головы на лестничной площадке. Но крики Гермионы, эти великолепные вопли, раздающиеся над одеялом, были для него куда ценнее, чем любые когда-либо вызванные им слёзы. Кто угодно может довести сироту до слёз. Просто ударь его посильнее, и потекут сопли, это так же неизбежно, как повернуть кран. Никто другой не мог заставить Гермиону молить о пощаде, как он. Дрожь её голоса пробуждала в нём куда больше чувств, чем простое удовольствие от чужих несчастий. Это была удовлетворённость до самой глубины души. Он задался вопросом, почему традиционные супружеские клятвы в последние десятилетия вышли из моды. Нотт утверждал, что наказание в виде: «Нарушишь её — умрёшь» — отталкивало людей, но Том считал это трусливой отговоркой. Гермиона дрожала, а Том не шевелился со своими мокрыми до фаланги двумя пальцами. Он продолжил с удвоенным энтузиазмом, пока её ноги не обмякли по бокам, когда она слишком устала от того, чтобы сжимать его плечи, и он не услышал её громкий удовлетворённый вздох. Её рука проскользнула под одеяла и взъерошила его волосы. — Так вот к чему были все эти глупые романы, — сказала Гермиона, глядя на него сверху вниз. — Не только для этого, — ответил Том, поднимаясь на кровати выше, крепко вцепившись в изгиб талии Гермионы. — Есть много чего ещё. — Полагаю, тебе придётся мне всё показать. — Уверен, ты хочешь узнать, что идёт следом, — сказал Том, — не меньше моего. — Насколько ты уверен? — спросила Гермиона. — Крайне, — сказал Том и, приблизившись к ней, очень глубоко её поцеловал. Её волосы разметались по подушкам, накрывая руку, которой он обхватил её зардевшуюся щёку, а другая его рука сжимала её талию. Под одеялом он чувствовал мучительное трение её тела о своё. Пропитанный на всю длину её влагой, он безрезультатно тёрся о скользкое соединение её бёдер. — Хм-м, — сказала Гермиона, украдкой проведя рукой между их телами. — Может, ты прав. Прижавшись ближе и согнув ногу в колене на его бедре, Гермиона рукой направила его к своему скользкому входу. Его конец упирался в неё, его собственная рука регулировала угол, пока головка не приоткрыла узкий проём. Гермиона резко вдохнула, и Том остановил все свои движения. — Это… странно, — пробормотала она. — Странно в хорошем или плохом смысле? — спросил он. — Мне тяжело дышать, как будто внутри внезапно меньше места для воздуха, — отметила Гермиона. — Но это же нелогично? Мои лёгкие гораздо выше! — Хм-м, — ответил Том. — Тебе нравится? — Мне нужно больше времени, чтобы решить, — ответила она. — Конечно, — сказал Том и начал погружаться глубже, смакуя изумительное давление повсюду вокруг него. С каждым движением Гермиона медленно вдыхала, и она уткнулась лицом в углубление на его шее, а по мере его продвижения внутри, её руки похлопывали его по плечам. Пот собрался на бровях Тома. Его накрыло неистовой неотложностью, настаивавшей на том, чтоб он толкнулся разок, и всё закончилось. Это было потрясающе: знать, что Гермиона в его власти, чувствовать, как она сжимается вокруг него с таким буйным теплом, которое ни за что не сможет сымитировать бесстрастная рука в душе общежития. Не обращая внимания на порыв, он действовал размеренно, и Гермиона вздохнула в его ухо от нехватки воздуха. — Он полностью внутри? — спросила она. Её пальцы кружили вокруг его основания и исследовали место, где соединялись их тела. — Ой! Ещё так много! Мне кажется, во мне больше нет места, чтобы что-то принять. — Места полно, — пробормотал Том, продолжая покачиваться, пока достиг её дна. — Видишь? Как магия. — Это не магия, — возразила Гермиона, но все остальные её слова оборвались, когда он начал выходить из неё и медленно погружаться обратно в гостеприимное тепло её тела. Он двигался наружу и внутрь, дюйм за дюймом, от движений их тела создавали хлюпающие, первобытные звуки, что почти перекрывало быстрые вдохи Гермионы. — Ох, — прошептала она, — о, Том, кажется, мне нравится. — Отлично, — сказал Том с одобрением. — В будущем мы будем часто этим заниматься. Он продолжал упорно покачивать бёдрами, чувственно раскачивая разгорячённую плоть и обмякшие конечности. Том провёл ладонью по животу Гермионы, гадая, может ли он ощутить себя внутри неё. Его исследующая рука опустилась ниже и обнаружила, где его основание тёрлось о блестящие лепестки её входа. Он нашёл скрытую жемчужину её вершины и провёл по ней большим пальцем, за что был вознаграждён дрожью внизу живота Гермионы. — Том! — выкрикнула она. Том рассмеялся, целуя её в нос, а затем в обе щеки. Одеяла спутались и упали в сторону. Часы тикали на каминной полке, а лёд таял в ведёрке с шампанским. Пружинный матрас булькал под натиском испытаний Тома. Голая, прижатая под ним Гермиона зарделась розовым, её кожа блестела от приложенных усилий. Это было слияние лет заговора, через которое он, наконец, достиг завершения своего путешествия, и с торжествующим возгласом он достиг вершины своего ликования. Его рука продолжала гладить Гермиону между ног, даже пока он пульсировал внутри неё, и он не отступал, пока не вырвал у неё указания на её собственное глубокое удовлетворение. — Агх, — словно в ней не было костей, откинулась Гермиона на подушки. — Вот как надо вести беседу, — сказал Том, осторожно перекатываясь на другую сторону кровати. — Прекрати собой упиваться, Том, — сказала Гермиона. — А у меня нет причин упиваться? — спросил он. — Да ладно тебе, Том, — сказала Гермиона. — Я последняя, кому нужно сообщать о твоих достижениях. Она подняла колено и взглянула вниз, где свидетельства интимных ласк Тома сваляли её мягкие коричневые волосы. В самом центре сверкнула белая капля, соблазняя его снова обратить внимание на это восхитительное место. Том не обратил внимание на искушение, а вместо этого принёс поднос с сэндвичами и ведёрко с шампанским. Бутылка была тепловатой, но одно заклинание охладило её до совершенства, и он налил Гермионе бокал. Гермиона потягивала шампанское, притянув к груди одеяла. Облокотившись на подушки, Том любовался остатками румянца, задержавшегося на её щеках и горле. Она была его и только его. Гермиона — его жена, пятикратно: как мужчины, волшебника, в обществе, в глазах бюрократии и Бога. Он не рассчитывал, что когда-либо устанет от этой мысли. Она посмотрела на него с подозрением: — Ты же не будешь это делать снова? — Я за, когда ты за, — сказал Том. — В таком случае я отдохну, — сказала она. — Когда придёт время завтрака, попроси прислать поднос наверх. Она устроилась под покрывалом и довольно скоро начала тихо похрапывать. Том выскользнул из кровати и вернул поднос на стол, а затем поднял разбросанные ботинки и одежду с пола. Овладев нижним бельём Гермионы, он украдкой осмотрелся и, убедившись, что Гермиона спит, засунул лоскут ткани в свою коробку с трофеями на нижней полке книжного стеллажа. Она легла поверх разнообразных безделушек из его детства: сломанного йо-йо, припрятанных пенни, перьевых ручек, к которым он не прикасался уже много лет. Вся его коллекция, которой он так гордился, когда её собрал, в сравнении казалась такой ребяческой. Он закрывал коробку крышкой, когда от окна раздался тихий стук. Том обернулся через плечо. Занавески были полностью задёрнуты, кроме тонкой щели в середине, за которой виднелась только линия чёрного неба за запотевшим стеклом. В тёмные часы перед зимним рассветом на втором этаже дома это могла быть лишь сова. Но кто пошлёт ему сову в его брачную ночь? Том невербально приманил свою палочку и прокрался к окну. Готовый призвать заклинание в свою защиту — и Гермионы, — он открыл форточку и уставился в ночь. — Оставь на подоконнике, — приказал он. — Я отвечу в удобное для себя время. — Пс-ст, — прошипел Розье, уцепившийся за водосточную трубу возле окна. — Риддл! Сюда! Том прищурился: — Розье. Чего ты хочешь? — Ты — ты голый? — спросил Розье с отвисшей челюстью. — Да. Да, голый, — сказал Том. — Что ты натворил? — С чего ты решил, что я что-то натворил? — возмутился Розье. — Это Лестрейндж. Он потерял свои стопы. — Он проверил конец своих ног? — Это не шутка, — проворчал Розье. — Он правда их потерял. Он перепил в пабе, и когда попытался аппарировать домой, его расщепило. Мы искали их, но их всего две, а снега намело! Мы пытались раздобыть их до восхода солнца, пока маглы не заметили дёргающуюся стопу на фонарном столбе. Том повернулся к сложенной куче одежды на бюро и приманил свои брюки и мантию: — Мне правда, правда непонятно, почему я теряю на это время. — Ой, ну это просто, — сказал Розье с раздражающей бойкостью изрядно поддатого. — Мы же Семёрка Школяров, разве нет? Так нас зовут в газете. — Мне была противна игра сразу, как я про неё услышал, и мне всё ещё противен этот титул, — сказал Том. Он набросил свой плащ и начал перелезать через подоконник. — Клянусь, если мы не закончим к завтраку, я вас всех заставлю пойти со мной в магловскую церковь. Да, всё верно — сегодня воскресенье, и проповедь будет длиннее во имя Рождественских праздников. Надеюсь, вам придётся по вкусу ваше покаяние. Мне точно да. — Судя по всему, Риддл, — сказал Розье, — женитьба ничуть тебя не изменила. Ты всё такой же взвинченный, как и всегда. Похоже, я должен Нотту пять галлеонов. Хор голосов кричал ему вдоль деревенской дороги. — Риддл! — Ты что?.. — Как всё прошло? Было хорошо? Ты не читал «Le Jardin Parfumé»! — Аргх! — рыкнул Том, потирая виски. — Не могли бы вы все, пожалуйста, заткнуться?! — А я говорил, Розье, — сказал Нотт. — Облегчение напряжения Риддла никак не связано с его характером. У Тома не оставалось другого выбора, кроме как отсыпать всем щедрую порцию Жалящих сглазов во имя восстановления порядка и повторного установления своего авторитета. Досталось даже Лейстрейнджу, хотя едва ли он что-то почувствовал в своей комбинации алкогольного опьянения и тяжело заработанного высокого болевого порога. Том с удовольствием убедился, что могущественная магия души никак не отразилась на его собственных волшебных способностях или его характере. Он всё ещё мог производить беспалочковые невербальные сглазы, как и привык. И ему всё ещё нравилось, как морщились от боли его приспешники, когда принимали своё естественное положение в иерархии. Возможно, магию души и стоило должным образом изучить и исследовать. Но, разумеется, не раньше окончания его медового месяца.КОНЕЦ.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!