Вернутся к фанфику

Часть 1. Препарация

30 октября 2023, 23:43
— Приспичило же лясы точить на ночь глядя, — процедил сквозь зубы Леви, силясь как можно быстрее добраться до лаборатории размашистым шагом, от которого гудение в ватных мышцах только нарастало. Стопы одеревенели: всю дорогу он неумно стоял на стременах от напряжения. Твёрдость подошв ощущалась острее, чем когда-либо, делая походку по-пьяному нелепой. Центр ступней больно перетянуло эластичным ремнём, бёдра и икры занемели, а колени держали тело на одном только добром слове и опоясывающей их экипировке. Отчаянно хотелось сбросить все ремни на месте, прямиком на пол и не потрудиться нагнуться за ними. — Будто забот этим двоим сейчас мало.       Около часа назад, по возвращении с экспедиции, Леви (безразличное лицо его, вероятно, не отражало всей степени измученности) попался на глаза Эрвину и оказался на посылках. Единственный без дела или тяжёлых травм и, как выяснилось, довольно бесполезный вне полевых условий, он был отправлен главнокомандующим составлять списки уцелевшего оборудования. Не трупов — и на том спасибо. И без того в груди что-то копошилось.       Списки были составлены неграмотно (зато на совесть) и сданы, но поручения на них не закончились. По правде говоря, никакой зудящей срочности в сообщении, которое нёс сейчас Леви, не было: ружья у виска никто не держал. Воплощение усталости в лице осунувшегося Эрвина дежурно поблагодарило за работу, верность и настоятельно рекомендовало отправляться отдыхать, а уже на следующий день да на свежую голову сыскать где-нибудь Ханджи Зоэ. Но и намёк особо не тянуть — все почести вымученному выразительному тону — был понят.       Вот Леви, злобно бормотнув в дверях что-то про кота и яйца, и отправился прямиком с порога кабинета Смита в логово чудачки с намерением затолкать ей злополучную записку поглубже в глотку. Эх, рождённая утомлением злость всегда была беспощадна.       В теле клокотала острая нужда передышки, а для спокойствия дурного сна Леви бы избавиться побыстрее от всех забот, чтобы не зудели мысли о необходимой встрече. Да и с аномальными общаться проще, когда сил ни на какие чувства не наскрести. Постановление внутреннего суда: с самым шалым майоров разделаться как можно скорее.       На входе в лабораторию в него с тяжестью и скоростью свинцовой пули влетела взвинченная, бормочущая что-то себе под нос Нифа с красными, распухшими от слёз глазами. Сочувствия истощённому Леви хватило только на вопрос о местонахождении дражайшей мисс Зоэ. Девушка, дёрнувшись, сжала губы и встревоженно глянула себе за спину. — Она...       А затем впилась в Леви страшным взглядом из-под бурой от пота чёлки, плетьми прилипшей ко лбу, и то ли хлёстко, то ли слёзно просила сейчас не приближаться к своему командиру.       Долго преграждать дорогу нежданному гостю лаборатории ей не случилось: откуда-то из коридора её имя гаркнул Кейджи, и Нифа стремительно умчалась в госпиталь, на ходу сетуя на то, что «без неё и мисс Зоэ здесь никто и пореза на пальце не вылечит»; на врачей, застрявших «в какой-то заднице» по пути в штаб разведки, которая «досрочно смотала удочки со сраной экспедиции»; на бедолаг медбратьев, которые «пороха настоящего не нюхали» и заблевали пол от вида внутренних органов; и в сердцах себя прокляла в придачу.       Леви, не сменивший курса, (того лёгкого оборота головы ему было с лихвой достаточно, чтобы понять: очкастая, вне сомнений, страдает где-то в своём подземелье) отстранённо заметил, что до приветливой простодушной девчонки, какой Нифа может показаться на первый взгляд, ей как ему самому — до титана. Где-то на задворках сознания, выпотрошенного выездом за Стены, стало по-глупому смешно.       Одиночный стук запястьем себе же по голове частично отрезвил, и Леви замедлил шаг, раздумывая, так уж ли вежливо будет сейчас тревожить горюющую. Опять по-отчаянному смешно. Он цокнул. И душка вежливости в разведке отродясь не водилось. Но уважительно ли? Сострадательно? Да хотя бы по-человечески – вот так с ноги врываться в свежие терзания?       Ночь, в которую поражённые разведчики держали путь домой, выдалась относительно спокойной: трупы в кои-то веки не сыпались из повозок, как зерно из пробитого мешка; как-то непривычно тихо звучали стоны раненых; и за Стенами воцарился зловещий покой. Уснула вся живость внешнего мира, а вместе с ней и бдительность измученных солдат. До ворот оставалось рукой подать, но такая покойная ночь не могла не ознаменоваться смертью.       Нападение было внезапным. Последнее ранение в этой экспедиции приняла на себя Калма – сжатая в огромной ладони до ненавистного всем разведчикам хруста, она лишилась ноги и стремительно теряла кровь. Леви был плохо знаком с этой учёной. Внешность у неё была неприметная, даже какая-то неопределимая для глаза, а натура — не по собственной воле одинокая и, пожалуй, увлечённая. Фанатичная даже, под стать своей командующей. Леви таких сторонился.       Ханджи всегда предпочитала седлать лошадей, а тут сидела в повозке для раненых у бока подчинённой и держала ту за руку, с отрешённой задумчивостью наблюдая, как кровь, прорываясь через тугую повязку, хлещет на доски, просачивается сквозь дерево и впитывается в гнилую почву. Что-то иногда шептала в чужие трепещущие веки. Судя по интонации — спрашивала. Вся переломанная, угасающая женщина не отвечала и периодически впадала в беспамятство.       Леви всегда смотрел строго перед собой на возращениях с миссий: ни разу эта любопытствующая тяга к страданиям, крупица которой — успокаивал себя Леви — присуща каждому человеку, не была настолько сильна, чтобы заставить его косить глаза в сторону мук. Но в ту ночь он отчего-то оказался прикован взглядом к прощанию двух учёных, к окутавшему их ореолу страшной силы, подобной ритуальной.       Калма тяжело дышала. Каждый трясущийся глоток воздуха — предсмертный хрип. Она всё нечленораздельно просила пить, но получала только успокаивающие поглаживания по грязным волосам. В одно из просветлений разума она остервенело вскинула руку и с завидной для будущей покойницы крепостью сомкнула ладонь на затылке своего командира, пальцами впиваясь в кожу, притянула к своему лицу и тоже сорвалась на запальный шёпот.       Леви не догадывался, какими были последние слова фанатички, но Ханджи Зоэ от них затряслась руками, растянула губы в похожем на болезненный оскале и захрипела смехом. Пот капнул со лба на чужие охладевающие губы. Тогда-то Леви и отвернулся. Ритуал был окончен.       По прибытии во внешний район и без того негустые ряды исследователей поредели окончательно. Бёрнер под руководством Зоэ зафиксировал время смерти. Должно быть, для родственников.       Леви отмахнулся от воспоминаний. План был предельно прост: вниз по лестнице, выплюнуть послание и обратно. Не сдержится — заодно упрекнёт очкастую в том, что она не помогает в госпитале, бросила там свою рыжую одну с раненными братьями по оружию, и... он найдёт ещё причины. Стыдно будет потом, главное, что сейчас полегчает. Может, на радостях даже уснуть выйдет. Хотя бы под утро. После Ханджи надо незаметно справиться о состоянии угодивших к белым халатам товарищей у какой-нибудь уставшей медсестры и постараться провалиться в сон.       «На Зоэ такая тяжесть грохнулась, может, не стоит на неё наседать?»       И правда, какой прок от того, что он сейчас ей ранку поковыряет? Совесть взыграла, но, увы, ненадолго. Зубы раздражённо скрипнули. Вспомнилось с досадой и болью: его чувств после смерти Фарлана и Изабель никто не щадил. Суровая реальность пировала на останках. С другой стороны, Ханджи одна их немногих была ко всем его гадостям, как минимум, терпима.       К чёрту. Она не сахарная, не растает...       «Сильная.»       ...и всё же пыл у Леви поутих.       Во имя Стен, остановить бы эти мысли. Да лишь бы уже поскорее отключиться!       Чванно прогулявшись по неказистой лаборатории, Леви остановился у перетянутого железными прутьями проёма, ведущего в сомнительного вида подвал. У вершины лестницы стоял деревянный ящик, напичканный перевязочными материалами, клочками марли и ватными тампонами. Где-то в белом пухе инородно блестели брошенные (видимо, по неосторожности) пинцет и крохотное лезвие на тонкой ножке. Леви привык звать их — то ли в шутку, то ли по незнанию — карликовыми ножами. Такими же, только иногда грязными или окунутыми в спирт, пользовались дилетанты врачебного дела в подземном городе. Раньше к их услугами, к сожалению, прибегать приходилось нередко.       В соседнем ящике пустовало множество опрокинутых набок бутыльков с подвязанными на каждом из горлышек этикетками, на которых кривым почерком выскребли "ф…р...маль..де…гд". На дне другой коробки одиноко подтаивал кусок, похоже, воска?       Всё это было частично припорошено какой-то серо-белой крошкой вперемежку с крупными камешками, напоминающими мел. Пыльная россыпь пороховой дорожкой тянулась из опрокинувшегося холщового мешка в темноту лестницы.       Учитывая толщину слоя грязи, в котором стояло медицинское (надо полагать) барахло, Леви был рад, что Нифа так и не дотащила этот набор горе-врача до госпиталя. А ещё пообещал себе спрашивать у господ докторов, из какой задницы они вытащили бинты, если угодит на больничную койку.       За дверью, ведущей в общий коридор первого этажа, послышалась ругань Нифы с чьим-то звенящим от напряжения голосом и семенящий топот. Леви выругался себе под нос за компанию, на удачу толкнул протяжно скрипнувшую решётку и влетел на лестницу. Едва очутившись на ступенях, он тут же оказался скрыт глубокой тенью. Под повторный визг петель он вернул прутья на законное место и, ведомый странным порывом, задвинул щеколду.       Объяснить природу тревоги, от которой скрутило живот, не получалось. В конце концов, он находился тут не по собственной прихоти, а волей главнокомандующего, но воздух всё равно затаился где-то в дыхательных путях, обжигая лёгкие. Возможно, потому что душная и скудно освещённая лаборатория с покосившимися на стенах досками пропахла каким-то нечистым спиртом, отнюдь не приятной стерильностью, а раскинувшаяся под ногами зловонная лестница словно была готова проводить Леви на родину – прямиком в поганые подземелья Стохеса.       Проклиная отсутствие лампы в руке и всё происходящее на чём свет стоит, Леви спешно двинулся вниз. Не хватало ещё в этой сырой дыре плесенью порасти.       Ступень — духота.       Ступень — теплота.       Ступень — затхлость.       Ступень — стылость.       Ступень — вонь.       Ступень — смрад.       Секундная вспышка жара в горле, и чувствительные стенки удушающе окатило огнём. Загорелся корень языка, а следом всю ротовую полость обожгло, словно кипятком. Привкус был примерно тот же — теплый, плотный, вязкий. Леви сжал губы, впечатал в них ладонь, и горячая жидкость, словно в отместку окатив горло новой порцией боли, стекла обратно в желудок. На языке остались влажные комки, и спину прострелило холодным отвращением. Леви обильно сплюнул, и вместе со слюной изо рта вырвалось обречённое ругательство, за которое похабник тут же был наказан приступом кашля. Горло опять сжалось. На ступень кляксой плеснулась желчь. Зрение смазалось, в глотке встала тошнота, и Леви беспомощно махнул рукой по темноте в поисках опоры, но вместо стены запястье врезалось во что-то склизкое, влажное и ворсистое. Новый приступ головокружения ввинтился в висок. Леви сделал растерянный шаг — направление его уже было не определить — и, угодив каблуком сапога во что-то скользкое, в позорном испуганном молчании спиной врезался в острый край ступени. Ещё несколько красных полос, должно быть, отпечатались на других частях тела, но, почти докатившись до подножия лестницы, Леви уже не знал, на каких: тупой болью саднило всё его существо, и пуще всего страдала бедовая голова.       «Если я поскользнулся на собственной блевоте, то ниже этой точки я ещё не падал», — отстранённо подумалось в полёте.       Но он всё ещё падал. Дальше и дальше в темноту, безуспешно пытаясь сгруппироваться на поросшем мхом и плесенью — так он объяснил странную на ощупь поверхность под ним — камне. Тело не слушалось, но наконец катилось по плоскому полу. Голова угодила в ножку стола, и на том звякнуло что-то стеклянное, потом — металлическое. Леви поморщился от наделанного шума. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то сбежался сюда и застал его в таком состоянии: не оправдаться. Уж выберется как-нибудь сам без причитаний, насмешек и дальнейших слухов. Раны зализать — не велика проблема.       И в этот момент смазанная темнота вокруг наконец устаканилась, Леви опрокинуло на спину, когда он туловищем угодил во что-то тёплое и твёрдое. Щурясь от боли и полумрака, он поднял руку к препятствию, чтобы на этот раз упереться кончиками пальцев в вертикальный ряд бугорков, обтянутых чем-то жарким и плотным. Мужчина вздрогнул вместе со странным объектом под своей ладонью и тут же уловил рассыпавшуюся под пальцами шероховатость: по чьей-то, очевидно, коже побежали мурашки. — Блять, — запоздало среагировал Леви в один голос с чужим визгом «Щекотно!», когда обнажённая спина — да что за чертовщина? — исчезла. Послышалось несколько шорохов, влажных хлюпов и мерзкий костный хруст, сопровождаемый тихим и протяжным ругательством. Наконец над тяжело дышащим Леви склонилось скрытое в тени лицо с какими-то неправильными очертаниями в области глаз, заслоняя один из немногих бедных источников света – керосиновую двадцатилинейку на деревянном коробе. Торчащие во все стороны короткие пушистые волоски вились под мерцающим светом вокруг взлохмаченной головы. Леви шальной мыслью захотелось пригладить своевольников, чтобы улеглись, как вдруг свисающие по бокам пряди пробежались по его лицу. Он безрезультатно дёрнулся в сторону от кончиков, иглами впившихся в кожу. — Оп-па, залётная пташка, — смешливо раздалось сверху.       В глазах встала болезненная сухость, и Леви зажмурил раздражённые веки в попытке прогнать чёрные точки, плесенью поросшие на зрении. – Ты?       Сквозь хаотичное мигание под веками он вычленил странные движения черт лица. Ханджи – кто, если не она? – задумчиво втянула в рот обе губы, растягивая и без того узкий рот в увлечённой улыбке, и уложила подбородок на ладонь, словно наблюдала донельзя занимательное зрелище. Рубашка прилипла ко вмиг похолодевшему позвоночнику. Леви оправдал странности пляской темноты и попытался проморгаться. Неизменная жёлтая рубашка Зоэ, скомканная и вся во влажных потных пятнах, валялась у её бедра. Утягивающие бинты на груди учёной были местами разодраны в клочья, словно их остервенело расчёсывали, а растрёпанные края стекали по животу и на манер шарфа были закинуты на шею. Ханджи выпустила губы изо рта, и зубы прошлись по плоти с лопающимся звуком. Леви замутило. Вечно ей не терпелось как-нибудь безобидно измучить своё тело и с интересом наблюдать за ним: оставить белые полосы от неаккуратных ногтей на предплечье; кусать щёку, пока солоноватый вкус не плеснётся в рот (она зачем-то однажды поделилась с Леви наблюдением: повреждения слизистой очень быстро затягиваются); выдрать с виска волос-другой; ущипнуть себя где ни попадя; оттянуть свежий бинт и подолгу всматриваться в рану. Леви списывал эти мелкие само вредительства на нервозность чудачки, вот только одним своим телом она никогда не ограничивалась. В бочке каждого увечья каждого солдата она была затычкой.       Но сейчас её испытующий взгляд вместе с вниманием был безошибочно прикован к Леви и никому больше. Словно уловив осознанность в его взгляде как раз в тот момент, когда чёрная пелена рассеялась, она выпалила: — Милый, не ударился? — тон всё того же хриплого, приглушённого голоса вдруг сменился на участливый. — Извини, я тебя слышала, но занята была. Зашиваюсь с сохранением! Сам понимаешь: тут уже и так слишком тухлятиной несёт, – женщина потянула с лица закрывающий рот кусок ткани. «Тухлятиной» – мягко сказано. Каждый вдох давался Леви с трудом. В этом подземелье стоял насыщенный, кислый спиртовой запах со сладковатой примесью гнили и железа, от которого будто лезвиями проходились по глазам и слизистую драло когтями. Смрад колом встал поперёк саднящего от рвоты горла. – Я, конечно, не чувствую, но мне так Микки сказал. — В душе не ебу, кто такой Микки, — огрызнулся Леви, заходясь новым приступом кашля. Почему-то из всего словесного потока, который выдал её заплетающийся язык, слух покоробило только незнакомое имя. – Так Захариус же, Мик, – пояснила она. – Высокий такой, с усами, из-под земли тебя достал. Хотя не знаю, чему он возмущается, всё равно он сюда не пролезет. В отличие от тебя, да, коротышка? – учёная озорно подмигнула и засмеялась над собственными словами, но тут же, спохватившись, кликнула куда-то в темноту: – Моб, воды дай! Без извести только!       Снова обратилась к Леви: – А ты у меня головой случайно в пилы со скальпелями не въехал? – буднично поинтересовалась она, теряя озабоченность голоса. Леви поморщился, периферийным зрением замечая, как от его уха по полу оттащили какую-то тряпку, на которой звякнули и бликом отразили тусклый свет инструменты.       Затем Ханджи встревоженно потянулась рукой к его лицу, но вместо подушечек пальцев виска и щеки коснулась плотная резина перчаток, отпечатавшая на коже что-то липкое и склизкое. Леви попытался откатиться в сторону, но только дёрнул шеей, и по позвоночнику прокатилась ломящая боль. — Не тронь, — просипел он. — А ты не шипи на меня, котик, — снисходительно ответила она и игриво щёлкнула его по носу пальцами. — Я ж помочь пытаюсь. За такое обычно «спасибо» говорят, невежа. — Хреновая у тебя пом...       Его заглушил скрип двери в неопределяемом углу подвальной комнаты, откуда показалась долговязая фигура, головой едва не упирающаяся в низкий потолок. Принадлежала, похоже, Бёрнеру.       Раздалось сдавленное: – Мисс Зоэ, Вы опять что-то уронили? – Никого я не роняла, он сам сюда стукнулся, – оскорблённо ответила Ханджи, швыряя Леви на лицо свою рубашку, и, игнорируя крики Моблита «Майор, да как так-то?!» и «Это вообще кто?!», заботливо добавила: – На, формалином не надышись.       Леви дёрнулся в омерзении, сбрасывая с себя кусок ткани. Тело прострелило болью, а следом – дрожью: от отвращения, от бессилия, от жара и ломоты в мышцах, от холода камня под спиной. Он попытался принять сидячее положение, но Ханджи бесцеремонно толкнула его в плечо, нравоучительно покачала пальцем у самого носа, шепнув: – Нельзя. Вдруг ты поранился, м?       Она перекинула через него ногу, усаживаясь сверху, и придавила своим немалым весом. Поднесла палец к теперь уже своему лицу, сложила губы трубочкой, призывая к тишине, и Леви был готов поклясться, что она вот-вот пустится в хохот: настолько развлекало её происходящее.       Взгляды, роднящиеся с выражением её глаз сумасбродством, Леви уже видел в подземном городе. Они кружили по каждой подворотне и тускнели в пустых проёмах окон. Но Ханджи была пьяна не тем, чем дети подземья топили свой разум. Какая-то дрянь питала её изнутри – дрянь ядовитая, губительная для всех, кроме неё самой. Помешательство не темнило её ум, а дарило пугающее озарение, из которого учёная черпала эйфорию, экстазно запрокидывая подбородок и кривя губы в попытке сдержать улыбку. Зоэ потворствовал даже свет лампы, по-прежнему опоясывая её голову и костром танцуя вокруг соломы волос.       Ханджи тем временем назидательно успокаивала Моблита: – Да будет тебе, мнительный ты наш. Будто мы с незваным гостем не справимся, – с этим бормотанием она расцвела улыбкой.       Стараясь не зашипеть от боли, Леви медленно подтягивал к себе ногу и кончиками пальцев ощупывал край сапога, силясь нашарить рукоять спрятанного там ножа. От напряжения снова кашлянул желчью куда-то вбок. Тошнота не спадала, только подпитывалась вынужденным частым дыханием. В голове что-то плавилось. По лбу и вискам текло, и чудилось, будто под кожу впитывалась погань, которой его вымазала Ханджи.       Леви нехотя признал: в шаге от его лица на металлической пластине в человеческий рост и каких-то подстеленных тряпках лежало тело – испещрённое трубками тело, вспоротое от ключиц до паха. Несколько сломанных рёбер в сгустках свернувшейся крови корягами торчали из груди; раздвинутые края плоти выглядели так, будто их рвали в нетерпении: ошмётки кожи и нити бывших сосудов свисали по бокам трупа, склизкие участки отслаивались и жирно блестели, расползаясь вместе с гнилыми ветвями вен и тёмными пятнами, тянувшимися откуда-то из-под спины. – Правда, Леви? – щебетнула Зоэ, поворачивая голову обратно к нему, и широко распахнула глаза, увидев, как встряхивает спазмами его скрюченное тело. – Ты чего дрожишь? Тут же не холодно. – Холодно, просто у вас жар, – отозвался Бёрнер, потирая лоб запястьем, как при головной боли. – Подонок, – на выдохе выпалил Леви. Его ожидания от Зоэ и так были невысоки, отчего-то её склонившаяся над мертвецом худощавая фигура с длинными конечностями; мёртвой хваткой зажатым меж пальцев скальпелем; бинтами, змеями разметавшимися по грудной клетке и выпирающим рёбрам; всклокоченными волосами; блестящим на загорелой коже потом, проступившим от нервного возбуждения; кривой улыбкой, размазанной по закушенным губам; и с горячностью пляшущей на языке околесицей – этот образ потеснил все другие, надуманные и фальшивые, и с щелчком вклинился в правильную картину мира.       На Бёрнера же, на единственного из всех исследователей, Леви возлагал надежды о здравомыслии. Но нет. Мужчина топтал все ожидания, беззастенчиво плясал под дудку сумасшедшей (кажется, в этом подвале всё подчинялось её воле), в темноте перебирал на полках шкафа бесконечные склянки в поисках – что она там попросила? – и молчаливо потакал каждой неаккуратно – нет, наверняка намеренно! – брошенной фразе, от которой у Леви волосы вставали дыбом. – Недостаточно холодно! – капризно возразила Моблиту Ханджи, многозначительно указывая на труп. – А у коротышки, наверное, просто давление упало.       Леви уже не слушал. Он дотянулся до ножа. Ослабевшей рукой опрометчиво замахнулся без цели: лишь бы угодить твари в место побольнее. Лезвие рассекло воздух с блаженным для ушей свистом. Ещё приятнее было услышать изумлённый атакой вздох. Ханджи отшатнулась назад и попыталась закрыться, но Леви знал, что она не успеет. Никто не успевал. Долгую секунду он ждал болезненного вскрика, но вместо этого раздался щелчок и тихий звон. По-наивному удивлённый взгляд кровавых глаз пялился на Леви через слегка оцарапанное стекло защитных очков. Предплечье Ханджи, выставленное заслоном, в испуганной конвульсии ударило руку Леви чуть ниже запястья. Пальцы разжались, и нож отлетел в сторону, с влажным хрустом рассекая мёртвую плоть. — Да что б тебя! — крик Зоэ звоном осел в ушах.       К ним, хватаясь за голову, подскочил Моблит, чьей болезненной бледности не мог скрыть даже оранжевый свет огня. — Капитан, вы не в себе... — Ты с кем, тварина, сравниваешь! — попытался кричать Леви, но из горла вырвались только глухие хрипы. — А если артерию перерезало?! Прямо в паховую связку угодил! — не снимая изгвазданных перчаток, Ханджи запустила пальцы в волосы у висков и оттянула с такой силой, что Леви показалось, будто у неё в ладонях вот-вот останется пара колтунов. — Бедренную не заденет, не волнуйтесь. — Заденет! Там подвздошная же! — её ладони заскользили ниже, к лицу, и, если бы не резина, сковывающая пальцы, ногти оставили бы несколько распоротых борозд под глазами. Но склизкие подтёки неопределимого цвета всё-таки следовали от оттянутых нижний век к щекам. — Под углом вошёл, не достанет, – заверил её Моблит. – Я сейчас с водой вернусь, только не вынимайте! Не трогайте себя, птомаин занесёте! И сделайте уже что-нибудь с капитаном, я вас прошу! – с этими словами мужчина уже бежал вверх по лестнице. — Что-нибудь, мать твою, — саркастично отозвался Леви, тяжело поднимаясь на локтях, подогреваемый глупой мыслью, что на ступенях Бёрнера ждёт неприятный сюрприз. Почему-то опять было смешно. Но пока Зоэ беснуется, у него точно есть время. — Я зачем с бальзамированием артерий убилась, а?! — продолжала скрипеть зубами Ханджи, взмахивая руками. Пламя над её головой от потоков воздуха заплясало яростнее, пока она свирепо вглядывалась в рукоять ножа, торчащую из ноги мертвеца. Зоэ врезала кулаком по стоящему рядом стеллажу с такой силой, что несколько книг выпали с полок.       Но на раскрытых страницах Леви разглядел совсем не печатные строки, а ужасающие правдоподобностью рисунки (наверняка этот подонок художник постарался) органов, отсечённых конечностей, костей с облезающим мясом. Другие развороты с аккуратной подписью «ткани» были заполнены множеством крохотных кривых окружностей, которые растягивались, растекались по бумаге и будто на глазах множились, складывались в завораживающую картину столь убедительной живописности, что Леви был готов поверить в существование каждой чёртовой грифельной линии.       Ханджи схватила за воротник рубашки Леви, согнувшегося в сидячем положении от тошнотворной рези в желудке, сжавшемся в комок, притянула к себе и, страшно сверкая совершенно обезумевшими глазами, зашипела ему на ухо: — У меня в распоряжении одна нога! — в шею прилетели брызги слюны. — С этой что не так будет — ты след… – она осеклась, с треском сжимая в кулаке грязную ткань, и скрипнула зубами. – Нет, милый Леви, тебе не нужно боят… – Да пошла ты, – только и успел обречённо перебить куда-то в ремень очков Леви, прежде чем изнеможённое сознание покинуло злополучный подвал. С него хватит.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!