Вернутся к фанфику
Часть 2. О симбиозах
3 ноября 2023, 02:06 Бёрнера, ещё мальчишкой, Ханджи приметила в кадетском училище и, хоть глаз её и был тогда, в начале пути, едва намётан на нужных ей людей, не прогадала.
После знакомства с тихим смиренником, за чьей молчаливостью, к её восторгу, крылся недюжинный ум, она каждую ночь не просто изнывала — прямо-таки ныла от нетерпения новой встречи, чувствуя себя брошенной на клятые шесть часов. Жительницы женских казарм на стены лезли с тягучего жалобного скулежа, и утихомирить пакостную соседку, зверем вывшую, у несчастных девочек получалось едва ли. Тогда Зоэ впервые узнала из чужих юных, горячных уст, что она «больная дура!». Узнала ненависть к тем, кто единогласно наречён юродивыми. Узнала измывательства. Те были единичные, но, наверное, поэтому и не лечили. Инструктор, помниться, заикнулся, что таких, как она, розгами сечь мало.
Ханджи глушила рыдания в грязных простынях, чувствуя, как неконтролируемо сотрясается её разум. Грудная клетка наверняка истончилась в том месте, где изнутри её избивало кровоточащее сердце, а снаружи расцарапывали ногти. Полуночная беглянка, спасаясь от душевной боли, непременно заканчивала в мужском крыле. Моблит со своими причитаниями и рисунками стал её морфием.
Словно голодом взятая, девочка с жаждой познавала, как он горел своим пристрастием к изображению. С тем же великолепием, с каким пылала под его рукой бумага. В благоговейном рвении художника к любимому делу Ханджи узнавала пожар своего ума.
Из-под карандаша юного парнишки тогда, годы назад, выходили те ещё благолепненькие пейзажики, но главное — донельзя правдоподобные портреты. Моблит никогда не приукрашивал объекты своих творческих исследований, а ревностно отражал даже неприглядные человеческие черты с дотошной точностью. А ещё он вплотную подпускал Ханджи к кипящему котлу своей работы, и девчушка ныряла туда с головой, не боясь обвариться.
Ей нравилось наблюдать. Она начинала наслаждалаться даже не столько вдохновенными порывами товарища, сколько упиваться их последствиями – отражёнными на бумаге неодушевлёнными, но оттого не бездушными и такими настоящими лицами, не способными ей ни в чём отказать. Ханджи так хотелось рассматривать людей! Без зазора расстояния и совести! Но этого нельзя было делать, потому что некоторые зануды были так жадны до самих себя, что попросту боялись быть изученными. Не подобраться было ни пока они в сознании: объекты с разной степенью грубости просили отвернуться; ни до спящих: эти, как назло, нутром чувствовали взгляд и порой с воплем просыпались.
Однажды друг поделился мечтой быть бродячим творцом — уличным художником, и разочарованием родственников в этом стремлении. Горе по части семейной Бёрнер разделил с Зоэ весьма неоднозначно. Пришлось успокаивать расстроенные чувства девушки, что ввели её в сущее дьявольское исступление! Столько соли на рубашке юноши ещё ни за одну истерику не оседало.
В тот вечер Моблита вынудили обрести сестру и поклясться никогда её оставлять. По утру по земле стелились в забытьи разорванные в клочья рисунки, за которые Ханджи столь же слёзно молила прощения, преклонив колени. На изувеченном полом лбу её зацветали синяки. Их красочность хотелось зарисовать и оставить при себе навеки, где-нибудь у сердца.
Спустя время Ханджи как ни в чём не бывало высказала согласие с семьёй друга. Разбрасываться умением милого Моблита на улицах — сущее расточительство.
Она сразу знала, какой работёнкой запрячь мастера, чтобы вернуть в его смятённый взгляд то упоительное остервенение, которое так жаждала видеть. Ханджи затребовала рисунок. Человеческий скелет как подарок на день рождения, дату которого сдвинула на месяцок-другой поближе. Это, в конце концов, лишь условность. Маленькая безобидная ложь послужила для банального удобства. Моблит смутился, но, вопреки ожиданиям Ханджи, не характером просьбы, а лишь её сложностью. К тому же, оказалось, ему ни разу не довелось видеть, что таится под слоем человеческой кожи. Несчастный!
Хоть прихоть и не была пустой блажью, у Ханджи не было острой необходимости в мазне Бёрнера из набора косточек: у неё хранилась искомая иллюстрация. Оберегаемая, на вощёной бумаге. Личная святыня, вырванная из книги о человеке, написанной сущностью божественной, не иначе! Но Зоэ нужно было заставить Моблита творить дальше, шире, чтобы нащупать ту грань, которую его гений не готов пересечь. Но границы дозволенного стирались стараниями Ханджи, как неудачные штрихи — ластиком.
Сначала она притащила с пустынных учений чью-то обглоданную койотом кость. И девушке хотелось ликовать, когда Моблит не отпрянул в отвращении, не окрестил её чокнутой, а заворожённо взялся за карандаш. К пущей усладе Ханджи он отобразил на бумаге даже ошмётки мяса и хрящи, и стайку кружащих мух, и стройные ряды трудящихся над плотью муравьёв!
Мёртвая гниющая антилопа? На его рисунке появились клювы грифов, впившиеся прямиком в рваные раны на боку и шее.
Дохлая крыса? И её поражённое болезнью тельце увековечилось в альбоме Бёрнера.
Но выгоднейшим образом таланты милого Моблита дополняли его гибкость и покладистость.
Он не позволял себе перечить Ханджи даже до её становления на командующую должность. Отчего-то сразу принял на себя роль безотказного, такого сподручного ей тыла. Женщина ревностно заперла его в собственной тени и с отчаянием человека зависимого тянула дурманящую привязанность. Тылу, пожалуй, было и невдогад его место в мировоззрении майора. Хотя, может, ему и нужен был гномон?
Но иногда Бёрнер… заигрывался. Забывал это самое неизвестное ему место. В такие моменты он становился слишком назойливым и дотошным… Словом, неудобным. Чересчур болезненным для неё. Ханджи предпочла бы, чтобы её ублажали выгоды дружбы, и ничего кроме. Как мог, как смел Моблит изводить её и ранить?! Гадко, гадко! Ей почву из-под ног выбивало с полтычка.
– Но нельзя же быть такой беспечной! Мисс Зоэ, а если бы вы себе или ему в кровь птомаины занесли?!
Сейчас Моблит пропускал мимо ушей все попытки пресечь гневную тираду и продолжал отчитывать командира, словно провинившегося отпрыска. Не унимался с этим своим обеспокоенным кудахтаньем, как курица-наседка, и Ханджи начинала чувствовать, что близится последняя капля к чаше её терпения.
Конечно, Зоэ не раз разъясняли, что буйные причитания – от беспокойства. Наставляли, что столь любящих людей надо беречь и ценить. А хотелось горевать навзрыд над этими высказываниями и кричать от мучавшей боли в лица адресантам. Ценность Ханджи видела в покое! Покое, который её настигал изредка, и то — по касательной. А в обеспокоенных особах, каким-то детским взглядом, Зоэ умудрялась рассмотреть только свою кликушескую матушку. Никакие убеждения в заботливости жеста больше не могли оказать действия.
Порой у занятой учёной не было ни времени, ни сил рассматривать и перебирать чужие чувства подобно гороху. Эта мудрёная наука за считанные мгновения разжигала азарт, но с той же стремительностью охлаждала пыл, в определённый момент становясь недоступной. Она глухо захлопывала перед Ханджи ставни, как Мария – свои ворота.
— Чшш, — зашипела она, кивком головы указывая на спящего Леви, только чтобы Моблит стих и снова стал уступчивым. Потревожит ли крикливый помощник сон горе-баламута – её не волновало. Тем более, по вздыманию грудной клетки Ханджи подозревала, что даже едкая химия не подчинит себе дрянной сон Леви. Хитрец не мог не бодрствовать, наверняка уши развесил. За неимением мест в забитом под завязку госпитале, сейчас он еле умещался на узеньком подоконнике, лёжа под открытым окном коридора первого этажа, снаружи лаборатории.
Коротышке бы промыть раздражённую слизистую, но у этого буйного пациента имелось противопоказание в виде излишней истеричности.
– Он устал и надышался, а не кружку трупного яда хлебнул и сверху шприцом внутривенно закинулся!
«Алармист хренов.»
— Надышался тоже ядом, – непреклонно возразил Моблит.
Если бы формалин оказывал такое страшное воздействие на организм, какое ему приписывал паникующий, то мертвецкие бы ежедневно пополнялись трупами их работников. Так, голова каруселью зайдётся, да желудок почистится. Подумаешь.
— Растворённым же. Никто его башкой в чистый формальдегид не окунал, – продолжила возмущаться она, упирая руки в бока. Голос гнусно принимался дрожать, а дерзость набирала обороты. – И раз уж на то пошло, то давайте тогда все втроём дружно возьмёмся за ручки, и до кладбища ползком!
— Мы были в масках и защитных очках...
— Ха, кладбища! Да тут до морга недалеко! — гаркнул из верхней лаборатории Кейджи.
— А ты вообще молчи, бездельник! — прикрикнула в ответ Ханджи, с дребезжащим облегчением воодушевляясь освежающему вмешательству. До грани — шаг.
— Я Калму спас? Спас. С меня взятки гладки, – попытка придать голосу равнодушную ровность провалена с треском.
«Что, партейку в цинизм захотелось?», — беспричинная злость ударилась в кончики пальцев, встряхивая до треска суставы.
У Кейджи дурно выходило притворство, в отличие от Зоэ, которая собаку съела на поприще лицедейства. Хоть доля товарища и была порядком легче: замалчивать переживания, хлебая спирт – дело нехитрое, а вот выуживать и себя угодные людям эмоции – та ещё задачка. Это ломало. Ломало непосильной тернистостью, несправедливой необходимостью! Ханджи от отчаяния желала равных — то бишь высших! — мучений всем людям, кто чурался её истеричных слёз.
— Ага, спас он. Перед её могильной плитой повторишь? — протянула она с укором. Её не раз стыдили за переодическое фырканье над горем, которое так вопиюще контрастировало с нередкими бурными воплями по поводу и без. Общественное порицание, как наказание за равнодушие, стало таким естественным, что даже «бездушная девка Ханджи», заучив эту последовательность наизусть, начала её множить.
А могильной плиты она для Калмы не желала и в помине. Желала упрятать и её в тень! Этой женщины было мало, так чертовски мало! Столько несовершенного! Загубленный, загубленный потенциал! Досада жгуча. До дрожи, до желания сбивать носок ботинка о стену, пока кровью не начнут истекать пальцы ног. Из недолгой жизни покойной было выужено слишком мало выгоды. Вот почему Ханджи, оказывая немалую любезность учёной, страстно мечтавшей приносить пользу, помогала отработать прижизненную бесплодность после смерти.
Калма и сама не дичилась такого исхода, знала, что станет с её телом. Из неё было нетрудно выклянчить позорное признание в собственной научной тщетности. И ведь Зоэ даже не пришлось врать. Подчинённая была в перспективе толковая, а толку, по подведённым итогам жизни, как от козла молока.
— Её хотя бы не сожрали, — злобно ответил Кейджи, за стеной стукнув чем-то стеклянным о стол. — Меня благодари, что она у тебя под ножом, а не у твари в зубах застряла! – тут он глухо застонал, видимо, пряча лицо в ладонях. – Хоть как-то утешиться дашь, Хан? Славную девку потеряли, любил я эту дурную.
О, так и она любила! Потребность в мёртвой кипела в Зоэ ожесточённее, чем во всех остальных исследователях вместе взятых.
— Тихо, прошу вас. Давайте не будем ссорится, — устало пролепетал Моблит.
Судя по скорбному выражению его лица, Ханджи впилась в него так хорошо знакомыми, совершенно страшными глазами. Едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться до надрыва. А следом невозмутимо расплылась в обманчиво покорной улыбке. Сладкой, скалящейся.
— Извини, — процедила она. Ладно, пока что есть, чем себя занять: подивиться словам Кейджи, например. Интересны, интересны и недосягаемы человеческие чувства! Честность этих людей порой становилась запутанней её собственного криводушия.
— Ты, Ханджи, по-хорошему, должна бы меня понимать, как никто другой. Вас же порой не оттащить друг от друга было. Прикипели. Спелись да сцепились намертво, — он цокнул, протяжно шипя с досадой, и эхом повторил: — Намертво...
На неразлучность Ханджи и Калмы указывали не раз. Вот только никакого «прикипели» тут и в помине не было. «Присосались» вернее опишет род их отношений. Нашептала как-то Калма Зоэ в ухо то ещё оскорбленьице. Любовно так нашептала, восхищённо донельзя. Паразиткой обозвала, щёлкнув язычком. Она в ответ только рассмеялась в голос, до треска сжимая податливое тело в судорожных объятиях. Почему-то правда глаз не заколола. Признавать свою зависимость от кого бы то ни было не хотелось страшно, но жить вне симбиоза Ханджи действительно в тягость.
Но скатывалась ли она в гадкий паразитизм? По крайней мере, предпочитала называть своё сосуществование с другими людьми обоюдовыгодным. В конце концов, и Калма черпала пользу из их дуэта.
А что до того самого «намертво» ... Эх, да уж, неприглядным образом сотрудничество завершилось. Но, раз ничего уже не попишешь, Зоэ в срочном порядке нужен новый кандидат. В одиночку ей придётся несладко.
Женщина прерывисто вздохнула и сбросила с головы нагревшуюся мокрую тряпку, уложенную на пылающий лоб Моблитом.
– Пойду к Нифе, – заявила она. Стены коридора давили ей на грудь и глаза. Прочь, прочь! Иначе сорвётся. – Не одной же ей с микропрепаратами ковыряться.
Хлопнув себя по бёдрам, Ханджи поднялась с подоконника, но тут же была насильно усажена обратно.
– Ну уж нет, вы тоже на проветривании. Майор, с вас хватит на сегодня мертвецов!
О чём он говорил? В том и проблема: мертвецов было непозволительно мало! Она еле успела прикусить язык, шмыгая носом.
– У нас времени в обрез, – настойчиво процедила Зоэ. «В обрез» – и то с натяжкой. На такой жаре каждый час лихо усугублял трупные явления. Не спасала даже подвальная стылость.
Ханджи покосилась в окно. Разве ж не могло лето быть более щадящим, хотя бы в преддверии её дня рождения (не настоящего, но кто уж разберёт)?
Ещё и смерть, как назло, такая грязная.
Сломанные рёбра повредили лёгкие и частично сердце. Кислородное голодание сделало своё дело: до живых нейронов было заведомо не докопаться. Ещё этот гадкий перелом в основании черепа. Вытекла добрая часть спинномозговой жидкость, а изъятую Леви разлил при падении.
Ханджи до трясучки тревожило, всё чудилось, что с минуты на минуту начнётся гниение кишечника, ведь бальзамирование органов у неё вышло скверно. Ещё и нож в области бедренной артерии мог вызвать протечку. Всё пошло по наклонной от спешки, темноты, мерзкого коротышки, пронизывающего тело жара, перевозбуждения и усталости, и… неопытности.
Ей нужно ещё тело. Не одно.
Вскипела жадность, с чьей поверхности повалили испарения ярости.
— Если марать руки ничем, кроме чернил, тебе не по нраву, — зло протянула она, скача голосом от угрожающего свиста до нервной дрожи, — то хотя бы не вмешивайся мою грязную работу.
Уже почти дёрнулась рука с намерением схватить за воротник, откинуть наглеца в сторону, как Бёрнер вкрадчиво заговорил:
— Вы устали, — она напряглась. Вслед за таким тоном порой скользит гадкая снисходительность. — Позвольте теперь мне поработать. Я вытащу нож, зашью артерию, если повредилась. Доведу до ума аспирацию жидкости. В конце концов, это моя работа, как заместителя, но вы ведь относитесь к своему дело слишком ревностно и упрямо, — он было нежно заулыбался, но стушевался под свирепыми красными глазами командира. — И потом: для вас сейчас есть другое занятие. Нужно будет справится о самочувствии капитана и всё ему объяснить.
Ханджи ещё с секунду взглядом вскрывала помощника, в недовольстве кривя губы, а затем просияла, и наполовину вскинутая рука расслабленно обвисла вдоль тела. Лукавец Моблит наверняка знал, как сместить внимание майора и заострить на другом её соблазне. Он постарался оставить незамеченным облегчённый выдох.
Зоэ вся переменилась, помилела, расплываясь вдруг в нежданной-негаданной улыбке, и легко засмеялась, будто в неверии прикладывая ко лбу ладонь. Всё резче и резче вздрагивая плечами, она закончила в обворожительном в своей лучезарности хохоте.
Ах, точно! Леви-Леви. Её милый потенциальный симбионтичек. Как славно, что Моблит даже в порывах вредности изобиловал прелестными идеями! Ханджи напомнила себе быть с ним впредь поласковее.
— Да-да, плут чёртов, — она покачала головой. — Я всё сделаю, иди, — мужчина всё ещё косился на неё с отголосками опаски. — Ну, быстрее! Кыш отсюда! — добавила Ханджи, для убедительности притопнув ногой и махнув рукой ему вслед.
Перевела взгляд на укрытого её халатом Леви, чьё покойное лицо портили хмуростью рябоватые блики занимавшейся зари.
Случай представился гадкий, но долгожданный. Ханджи добьётся своего вопреки любой пакости. Время прощупать почву.
— Ты же не спишь.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!