Вернутся к фанфику
Часть 3. Пальпация
14 ноября 2023, 18:00 Глаза открывать не хотелось. Тихая тошнота волнами качала тело, не давая забыться сном, прокатывалась от желудка к горлу и обратно. Лицу было щекотно: в веки и скулы стучались всполошенные концы отросшей чёлки, панически мечущиеся под порывами ветра. Леви же смятения не разделял, ведь впервые за долгие недели его многострадальное самочувствие шло на поправку.
Воздух был свеж – отчего-то это представлялось невыразимой ценностью — и охлаждал разгорячённое тело до мурашек. В голове установилось умеренное кружение, ноги были согнуты в коленях. Полётные ощущения, такие родные. Покалывание и тянущая боль, наводняющие мышцы, нежили в несравнимой истоме, и ни они, ни дурнота в животе не мешали. Леви всегда, даже в самые лучше моменты своей жизни, терпел лишения. Не такая уж и непосильная плата за долгожданный покой.
Он не помнил, долго ли спал и спал ли вообще. Помнил, что его сильно тряхнуло, перевернуло в воздухе, сдавило живот, и после очередного спазма по губам с подбородком опять побежало что-то горячее. Потом кто-то, кажется, ругал его, мол, «не захлебнись мне тут» и утирал рот. Дальше был – через минуту ли, час? – какой-то скрип и благостный поток воздуха.
В уши металлическим скрежетом впивалось:
– …Мисс Зоэ, а если бы вы себе или ему в кровь птомаины занесли?!
Ядом здесь и не пахло: по венам текло чистое умиротворение. А если это следствие отравления, то Леви, кажется, начинал проникаться пониманием к тем, кто сдаётся воле зависимостей.
– Чшш…, – раздражённо раздалось совсем рядом. Он и не подозревал, что способен испытывать столько благодарности.
– Надышался тоже ядом, – а он привык. Куда ни сунься – всюду травят.
– …И раз уж на то пошло, то давайте тогда все втроём возьмёмся за ручки, и до кладбища ползком!
«Меня в свою кампанию не вписывайте», – лениво подумалось Леви. Воспоминания к нему вернулись почти сразу после вязкого пробуждения, но усталость холодным ушатом воды плеснула на дурацкую бурю эмоций.
Что ж, из подвала его, очевидно, вытащили, скальпеля у горла не держали и даже, вон, о здоровье беспокоились. Конечно, не факт, что ради его собственного блага, но протрезвевший разум настоятельно советовал в отсутствии ножа не рыпаться. Оставалось только затаиться и мотать на ус, но Леви должен был признать, что на самом деле ему… попросту не хотелось двигаться. Ему бы замереть в этом чувстве, и под голову чего помягче.
Как же, однако, до нелепого странно, что он имел дурную привычку изводить себя в мирное время, а на остановку вдруг расщедрился, когда грёбаная угроза в виде одной поехавшей маячила всего в нескольких шагах.
Он всегда знал, что извечная утомлённость от недосыпа, из вязкости которой он искусно выпутывался целую жизнь напролёт, рано или поздно его доконает. Жаль, не предвидел, что произойдёт-то это в момент, когда декорации новообретённой безопасности неизбежно рухнут, обращаясь в труху, а сам он окажется беззащитным посреди пустой цирковой арены, под пристальным вниманием жуткого зрителя – кое-чьих кровавых глаз.
Болтовня у исследователей оказалась, на вкус Леви, настоящим водотолчением наравне со столичными заседаниями: она была полна раздражающих заумностей и огульной ругани. Из содержательного только тяжёлое состояние раненого Абэль, причастность Кейджи к творящемуся балагану, да близость Ханджи и Калмы.
Последнее, конечно, не новость: об этих двоих судачила вся разведка. Настолько горазды были неразлучницы о том и сём шушукаться, что поодиночке их было едва встретить.
Правда, Леви считал заслуженным упрекнуть в голословности слухи о чрезмерной тесноте общения учёных, чьи «сердца, тела и мудрёные умы свела любовь к науке».
Эта сладкая (что аж приторная) молва шелестела неизменно под руку с хитрыми подмигиваниями, но вот справедливость её жила, кажется, на одной только неразлучности парочки. В основном же перешёптывания питались лишь желанием сплетников верить в чужую любовь, остроты которой добавляла будоражащая запретность межженских отношений.
Ну, а что сказать теперь? Что разнесли бы наговорщики сейчас, застав Зоэ едва ли не с головой нырнувшей в распоротое брюхо предполагаемой пассии?
Угодил ли Леви в сердце очередного скандального припадка? Уже доводилось, пару раз от силы.
Ханджи порой словно достигала своего и без того невысокого предела здравомыслия. Догорал фитиль её терпения, и эмоции принимались громыхать пушечными залпами, осколками царапаясь окружающим.
Её не обходили стороной непроизвольные подёргивания мышц, порой такие незначительные, что, казалась, одному только Леви они бросались в глаза; в секунду набирающие обороты и столь же быстро стихающие вспышки злости (одну из которых он засвидетельствовал сегодняшней ночью в подвале); истерический хохот вкупе со слезами градом, которые «несдержанному майору» единогласно прощали в силу порывистости её натуры; реже — выламывающиеся до мерзкого хруста суставы, за которые Ханджи ругали и говорили прекратить вертеться и дёргаться; и даже конвульсии, после случая которых только усердиями Смита учёную не сплавили в крезовник, когда презрительный врач не менее презрительно бормотал над презренным им трясущимся от утомления телом что-то про женскую истерию (в разведке такового диагноза у Зоэ, словом, не признавали).
– Пойду к Нифе…, – о, ну и разумеется, рыжая тоже одна из этой богадельни.
Но рядом, на страже горячности своего командира, всегда стояли исследователи, чтобы вовремя, пусть порой и не очень умело, угомонить Ханджи. То Калма на шею кинется и запричитает что-то, то Нифа за водой умчится, то Абэль с Кейджи под руки подхватят и уведут в сторону, где Моблит принимался успокаивать расстроенные чувства.
Вот только привязанность эта смотрелась как-то однобоко. Ханджи, вопреки своей вездесущей безунывности; цветущим благодушию и доброте; излишним поблажкам для подчинённых; внешней приветливости и тесноте связей внутри команды; вопреки всему этому она словно никогда не поворачивалась лицом к своему отряду. Зато они всегда стояли за её спиной, верные и надёжные, по-псовски преданные, и хватались за края её плаща, как щенки за юбки.
Нет, Леви не упрекал Ханджи в отсутствии проявления слащавых чувств. Она держалась так, как и подобает вести себя лидерам со своими последователями. Вот только эта не-близость не увязывалась с внешней семейностью отношений исследователей; с образом заботливой, по-родственному дружественной всем и каждому Ханджи Зоэ. Образом, выстроенным будто бы даже и искусственно.
Она была полна пугающих противоречий и неувязок, которые очарованные люди вокруг неё с радостью проглатывали. И чем дальше забредал Леви в чащу её с Моблитом перебранки, тем больше убеждался, что предчувствия и подозрения его не были беспочвенны.
В голове назойливым эхом – хотя какое вообще Леви было дело? – отдавались слова, которые наверняка больно царапались адресатам:
– Ага, спас он...
– Если марать руки ничем, кроме чернил, тебе не по нраву...
Дóлжно было бы признать, что чужой отряд – тёмный лес, и привычно наплевать на человеческие взаимоотношения, не разлагайся один из членов семейки психов прямо сейчас в подвале их логова, пока прочие с каждой секундой всё серьёзнее трогаются умом.
А вдруг и правда от горя? И Леви, вместо больных фантазий, тревожащих наверняка от безделья, следить бы за своим отрядом да своим командованием. Все сейчас на взводе, не мудрено сорваться на кого-нибудь, как Зоэ. Леви бы и сам не прочь изловить какого-нибудь шкодливого новобранца. Если хоть один такой остался в живых, конечно.
В сердце больно потянуло.
На несколько секунд Леви потерялся в застучавшей в ушах крови.
– Ты же не спишь, – ласково позвал отразившийся от стен пустующего коридора голос.
Не спит, а вот-вот впервые за долгое время начнёт тихо глотать слёзы. От усталости (а если быть честнее – предельной степени задолбанности); от обиды невесть на что; от неверия в абсурдность творящейся ахинеи. Потому что мерзавка вынуждала всех чертей всплывать на поверхность, на глазах растаптывала такой соблазнительный образ штаба разведки. Так ничтожно недолго он представал для беспризорной души Леви безопасной крепостью, домом!
Но Ханджи обо всём этом знать необязательно, пока он берёт себя в руки и прислушивается к торопливо удаляющимся шагам Моблита на лестнице.
На тело вновь накатил щекочущий жар, питающий тошноту. Это склизкое чувство на коже посещало не раз на протяжении разговора. Чувство, мыслями зашвыривающее обратно в подвал, где мёртвые ткани подобно гниющей кожуре отслаивались от мертвеца. Сомнений не оставалось: накаливали и распаляли косые взгляды, то и дело внаглую бросаемые Зоэ.
– Левчика-а-а, – не унималась она.
«Не дозовёшься.»
Сбитый ритм неровной поступи раздавался совсем рядом. Сквозь неправдоподобно плотно захлопнутые веки Леви не мог не вообразить, как пошатывает долговязую фигуру женщины, словно её с ног сбивает заплывшей в окна духотой. С каждым неравномерным приближением Леви пронизывал неконтролируемый озноб, такой же глубинный, как дрожь, уходящая в недра земли от хода извивающихся, перекошенных тел девиантов.
Но тупые, несмышлёные твари не подкрадываются в гордой задумчивости. Не склоняются вниз со зловещей, нехарактерной плавностью движения. Не присматриваются, не заигрывают со жратвой так сознательно и увлечённо. Не прислушиваются трепетно к дыханию и не рисуют на губах ухмылок. Не подбирают мокрых тряпок, чтобы вновь пройтись тканью по изгвазданной ими ядом стороне лица жертвы. Их зловонный дух не холодит влажный участок кожи, и они не замирают непозволительно близко и непозволительно долго. Не ждут ответа, не ждут пересечения взглядов, чтобы напасть. Потому что им невдомёк, как наводить истинный ужас, как выуживать из тела душу вместе с прошибающим холодным потом.
Леви едва не ухмыльнулся от осознания: он и представления и не имел, как бороться с расчётливыми тварями, которые, вытаскивая тебя из подвала, протягивали руку помощи только для того, чтобы отсечь твою и припрятать её в гуще формалина.
Слишком близко.
Так сосредоточенно и напряжённо он внимал шорохами и дуновениям, что изловил роковую секунду, когда в лёгкие начал поступать выдыхаемый ею воздух.
Близко до неприличия, но вряд ли Зоэ было до приличий дело: ей даже законы писаны, а моральные рамки – не сколочены.
Она шумно сглотнула. Леви бы не удивился, если бы замерший над его губами рот принялся голодно истекать слюной.
Близ её лица слишком душно, а она всё не шевелилась. Всё кругом, потакая её старательному обсасыванию объекта изучения, выжидающе застыло, словно спектакль, замерший с заминкой одного из актёров. И Леви чувствовал себя тем самым несчастливцем, которого обделили сценарием в этом театре абсурда.
Сколько бы расщедрившееся воображение в страхе ни дорисовывало мир под закрытыми веками, этого было остро недостаточно, и слепое неведенье становилось невыносимо. Хуже того: фантазии обретали чудовищный характер, искажая памятные грубые черты склонившегося над ним лица.
За бедро ухватились и навалились всем весом: Зоэ, видимо, искала опоры. Над коленом расползлась гадкая боль, и Леви, сдерживая желание то ли зашипеть, то ли сплюнуть в бесстыдную рожу, с едкой шутливостью забеспокоился, как бы ребро ладони не перебило бедренную кость: пальцы сомкнулись на ноге, как щипцы для дров хватают полено, чтобы сослать в прожорливое пламя.
Леви осточертело играть по чужим правилам. Он открыл глаза.
Стоило веку скользнуть вверх, как собственный зрачок едва ли не вплотную упёрся в чужой – широкий, топящий кровавую окружность. Похолодев от изданного Ханджи самодовольного вздоха, Леви вскинул руку и вышиб из схваченного горла хрип, ударившийся прямиком в губы. Резво сел, отнимая от себя сумасшедшую на расстояние вытянутой руки. Для устойчивости спустил на пол одну ногу, которая запуталась в укрывающем его тело халате, – вот уж спасибо за заботу! – и задней частью голени оцарапался об острый выступ подоконника.
Невыпущенная из захвата Зоэ кривилась, но в секунду увлажнившиеся глаза держала широко распахнутыми. Попыталась прокашляться – не вышло. Задушено всхлипнула, царапнула острыми ногтями атаковавшую ладонь, растерянно вцепилась в крепко сжатые пальцы. Рука у Леви была ослабшая, зато у застигнутой врасплох сумасшедшей – не сильнее.
– Что, выдохлась после истерики? А нехер было шкафы дубасить.
Зоэ вдруг вздрогнула всем напряжённым телом и исполнила то, от чего её даже переломанная шея не смогла бы удержать – захохотала. О пальцы Леви больно стукнулась сбежавшая от чокнутой хозяйки слеза из одного только левого глаза.
– Имей совесть, я тебя на собственном горбу сюда тащила, – прошипела она и тут же заюлила: – Ладно-ладно, извини-извини. Я тебе просто сознание проверить хотела, а ты вон какой нервный оказался, – она всё ещё пыталась стряхнуть его ладонь с дыхательных путей.
– Не заливай.
Леви с тревогой осознал, что понятия не имеет, куда дальше девать эту трепыхающуюся в его ладони дурость. Осуществить план Моблита о тихом-мирном опросе на предмет самочувствия возможным ему не представлялось. Хрен этой горе-докторше, а не игра в больничку.
Надо бы тащить её к Смиту, а оттуда – под трибунал. Пусть многоуважаемый главнокомандующий самолично вручает ей свою сраную записку, тем более что за решеткой или в больничной палате – куда там суд определяет любителей трупов – Зоэ без чтива загнётся.
Только Леви хотел себя самого по голове потрепать за великодушие, как мельком ощупал карман и не обнаружил внутри ничего. Что ж, не судьба. Несчастный клочок бумаги, пожалуй, выпал где-то и сгинул в подвальной грязище. Или Зоэ его сожрала сдуру, мало ли, что ей в голову взбрести может.
– Вот ещё что! Тогда органы вряд ли сохраняться, – вырвался из её горла хрип, который разрядом стрельнул в руку, вспахивая ту гусиной кожей и захлёстывая чувством гадливости. Ко всему Ханджи привяжет эту свою мерзость! Леви точно в хлябь угодил. – Заливка необходим…
Он одёрнул конечность, вытягивая из вязкой трясины, и стряхнул Ханджи со своей руки, как стряхнул бы приставший кусок тины. Она отлетела к противоположной стене узкого коридора, спешно перебирая ногами, и осела на пол слизистым осадком. Слёзы прорванным потоком возбуждённо заскакали по щекам.
Ханджи сомкнула обе руки на своей шее, громко всхлипывая, и на мгновение до неуютного напомнила слезливую девочку, которую незаслуженно выгнали из игры.
– Ты мне чуть голову не оторвал, – булькнула она, раскрасневшись в лице. Скорбно потирала шею, взгляды кидала обиженные и... заискивающие к состраданию. Всё та же девчушка, которая теперь жалилась взрослым. – М-мех-ханическая а-асфиксия очень опасна! Дурак! Ты з-знаешь, что мо-ог повредить мне мозг?! – и усерднее в слёзы.
Он знал ужас, внушаемый нехваткой воздуха. Пусть хват на горле Зоэ и был скорее предупреждающим, нежели по-настоящему опасным, понять бьющий её тело страх – а страх ли? – Леви мог: он и сам дрянно оправлялся от удушений — де́ла в подземном городе, словом, не диковинного. Впасть после освобождения в исступлённую агрессию — как пить дать.
Но вот отклик Ханджи на нападение оказался выше понимания. Она ведь даже не испугалась сперва. Да, заистерила, но затем с завидной быстротой унялась, залебезила, научной дурью своей плюнулась, и только потом, словно с запозданием нашлась, как отреагировать, пустила в ход жалобные вопли.
И ведь всё равно, зараза, преуспела. Тогда, видя перед собой не подвальную мразь, которой место – сверкать глазами из скотомогильника, а сирого ребёнка, Леви судорожно вздохнул, из одного только страха противясь едва ли не непреодолимому желанию подойти и приласкать. Настолько убедительно Ханджи выставляла себя беззащитной в своём несчастье.
Жалящаяся и желчная одновременно.
– Эй, очкастая, – хрипло начал он, заранее зная, что дальше и единого слова не отыщет. Ошарашенно опустившись обратно на подоконник и напряжённо подтянув к себе одну ногу, Леви спиной вжался в стекло, отпрядая от учёной, словно по полу вилось не её длинное тело, а змеиное.
Духоту коридора множило сволочное солнце. Плавясь в собственном пекле, оно гнусно передразнивало лихорадочную Ханджи, которую наверняка вновь затапливало жаром своего же тела. Воздух смазывало как над костром, глумливо размывая зрение. Чувство жжения опять лизало глазные яблоки, а кругом встал острый палёный запах, раздирающий саднящую глотку.
С каждой секундой учёная всё больше оправлялась, но лишь от детской истерики, а место соплей и слюны, утёртых с лица рукавом, занимало пугающее неистовство.
– А он мне очень нужен! Ты мне и так всё похерил, – звенящим, но звенящим не по-своему голосом пролепетала Ханджи, рвано раскачиваясь взад-вперёд. – Думаешь, мне некроза тканей на одном теле не хватило?!
Пляшущие на стенах лучи несли не свет, а кровавые подтёки, плевком распластавшиеся по темным деревянным доскам. Каждый из них, извиваясь червём, вязкой слизью неизменно тянулся к раскрывшейся на полу Зоэ, которая, казалось, в забытье только и жаждала их прикосновений. Она задыхалась, непослушными пальцами царапая стягивающие грудную клетку бинты, – так вот отчего они такие драные! – тикозно жмурила красные глаза и дёргала щеками, время от времени укладывая губы в подобия улыбок.
Она кружила в сущем сумасбродстве, не смея рваными движениями выбиться за границы тени, отбрасываемой на неё Леви. Дрожащее тело оказалось опутано чёрным ореолом с размытыми грязно-жёлтыми границами.
– Я из кожи вон лезла, чтобы блядские редуценты не позарились на свою ненаглядную падаль, но не-е-ет! – она потянула в рот и пальцы, вгрызаясь в суставы, и параллельной мыслью забормотала, болезненно втягивая воздух сквозь зубы: – горят, горя-я-ят! Как же ломит!
Женщина дергала волосы, срывалась на хриплые вскрики, прятала в коленях лицо и накрывала голову руками, а затем те взмывали в воздух, и там запястья принимались под хруст суставов петлять в такт босым выламывающимся ступням, пока пальцы судорожно сжимались и разжимались. То ли в беспамятстве, то ли силились ухватить того, кто скрыл их от солнечного пожара.
Плач сменялся извращённым счастьем. Нет, снова той же эйфорией, которая заставляла Зоэ обнажать дрожащие зрачки, распахивая глаза, пока те не выкатывались; тянуть с лица очки, чтобы начать по-звериному вгрызаться в трещащие дужки; расчесывать переносицу в местах, где остались выемки от носоупоров, и тонкую кожу под глазами, оттягивая нижние веки и выцарапывая новые линии поверх сеточки сосудов.
– Моё скверное зрение лучше всякого микроскопа, ты представляешь, Леви? – её пылкое бормотание сделало скачок на его имени, и мужчину тряхнуло от ужаса, когда страшные глаза, мечущиеся из стороны в сторону, вдруг зафиксировались на нём с вопиюще инородной осмысленностью. – Им довелось видеть гниение через ничтожно мелкое увеличение этих стёкол! – Ханджи пальцем прошлась по свежей царапине линзы, оставленной его ножом. – Знаю-знаю, – отвечала она язык проглотившему Леви, не сводя взгляда. – Разложение, оно всюду, но так близко – никогда! И к чёрту животных сапротрофов, я начинаю видеть их! Я никогда не была вольна наблюдать часами, наблюдать и фиксировать, а теперь?! – воздух начал кончаться, но вместо вдоха Зоэ пыталась выплевать оставшуюся вереницу мыслей. – Ба-актерии, Леви, их! Милые, милые деструкторы..., – закашлялась. – Если ты пережал мне горло слишком сильно, вдруг они искусятся некрозом, и я смогу чувствовать их в своей голове?!
Она оскалилась и зашлась неверящим смехом.
Леви не хотел вдумываться ни в одно её слово, зная, что обречён не понять. Лишь отчаянно мечтал прекратить этот кошмар, нещадностью подходящий на ночной. Их он пережил множество, и ни один не вытряхивал из него душу так остервенело, ни один не измывался так изощрённо над воспалённым сознанием.
Невыносимо. Хватит.
Он не обязан разбираться с этим дерьмом. К Эрвину.
Преодолевать страх бездумностью – манёвр безотказный. Вот и сейчас Леви кинулся прямиком в пылающее болото. Он не дал себе времени ни на сомнения, ни на отвращение, ни на боль в оцарапанной ноге. Подхватил с пола халат, по которому в очередной раз проехался сапогом, подлетел между широко расставленных в поиске опоры ног, дёрнул Ханджи вверх за плечо, и она в новом приступе рыданий вперемежку с рычанием повалилась на Леви сверху, подгибаясь в коленях. Он укутал трясущиеся плечи грязной одеждой, а учёная уцепилась за его плечи в ответ, бессовестно повисая, и не преминула возможностью стукнуть кулаком над ключицей.
– Мисс Зоэ! – раздалось с лестницы.
– Гадство. Шагай! – прошипел Леви. – Ровно!
Он с трудом потолкал неподатливое тело до поворота, как за спиной, из лаборатории, послышался приглушённый голос Моблита.
– Мисс Зоэ, если вы закончили, то сейчас надо не кричать, а срочно в душ, отмывать кож…
Мужчины, замершие по разные концы коридора, пересеклись жёсткими, настороженными взглядами.
– Да, нам в одну сторону, – заторможено ответил Леви, и, наступив Ханджи на ногу, зашипел ей: – Только пикни.
Женщина, вопреки ожиданиям, не ляпнула ничего несуразного, а вдруг напряглась и, как лишь почудилось Леви, протрезвела на мгновение, поддержав:
– Он со мной, Моб.
Ни ждать, ни поражаться удаче смысла больше не было. Жаром в затылке ощущая чужой взгляд и ловя в спину неясное «рад, что вы с нами, капитан», Леви вместе с Зоэ ввалился за угол под новый приступ головокружения.
Бесконечные ряды досок стен и пола от стремительности движения размывались, сливались в единый деревянный монолит, от приевшегося цвета и безобразности узоров которого рябило в глазах. Каждый хромой шаг словно приближал ко дну бездонного колодца. О возмутимой парадоксальности путаных мыслей Леви пообещал себе подумать позже, но сторонние назойливые посылы дребезжащего разума было бы не вытряхнуть из головы даже ударом кувалды.
Он крепко держал Ханджи за затылок, пытаясь не позволить ей дёрнуться, а она и не замечала будто, без усилий перенимая контроль в свои руки. В прямом смысле. Больно вцепилась когтями Леви в горло, а затем намертво ухватилась пальцами за нижнюю челюсть, оставляя по линии подбородка лунки от ногтей, и вынудила рот беспомощно приоткрыться, сминая щёки. Притянула к своему лицу. Оскалилась, рвано задышала куда-то в скулу, царапая кожу острыми струпьями искусанных губ:
– А ты – только попробуй меня ему отдать, – она опять дрожала. – О-он меня успокаивать начнёт, а я не хочу-у-у-у, – она шептала, всё повышая и повышая голос до протяжного воя, дёргала порванный ей же воротник рубашки и давилась смехом.
– Капитан! – сквозь шум в ушах. Это хотя бы не Бёрнер.
«Да что ж вам по казармам-то не сидится, уроды. Живо спать разошлись…»
– Капитан!
– Это настолько плохо, что уже замечательно…, – она добровольно пропадала в самозабвенном хохоте. – Я слишком привыкла… Ты начал дарить мне это упоение, теперь не отвертишься, – слова растеряли смысл, пока звон её голоса вибрировал по телу. Эхо отдавалось где-то в животе.
– Бозард! – рявкнул Леви, распознав только знакомые белёсые кудри через бурую пелену солнца, отпечатавшегося под веками. Пульсацией в висках больно сдавливало глаза. Их до безумия хотелось протереть, но грязь, эта проклятая чернь на ладонях! А Ханджи всё норовила любезно удалить источники проблем одними лишь ногтями из доступных инструментов. – Смита сюда. Зови. Живо, – тяжело выдохнул он, впечатывая Зоэ в стену для устойчивости и боком наваливаясь следом. Бесцеремонно, прямиком на учёную. Болтать меньше она не стала.
– Почему ты меня не жалеешь? – проскулила в ухо Ханджи, силясь пнуть босой ногой куда побольнее. – Бессовестный, бессовестный карлик, ты же виноват!
– Так он того… отъехал, – с трудом пролепетал заспанный Оруо, сидящий на полу у стены.
Теперь Леви наконец разглядел солдата и вторую макушку рядом, русую. По правую сторону от безвольно сгорбившихся фигур белело пятно облупившейся двери лазарета. Солдаты выглядели потрёпано, измучено, и только пустота взглядов выражала спасительное ничто. Видеть подчинённых в таком состоянии оказалось сродни удару под дых.
Свесившая голову Петра вздрогнула – наверное, ото сна очнулась – и бессильно пробормотала:
– Отбыл в столицу, придурок. Не сдох же! – она тут же прикрыла рот ладонью, но, очевидно, не от неприсущей ей грубости слов, а рвотного позыва. Оруо успокаивающе погладил мокрые слипшиеся волосы.
Мокрые. Душ. Точно. И всё-таки Бёрнер херни не посоветует.
Уловив из последующего вопроса Петры одно лишь «майор», Леви наугад бросил в ответ:
– Ей плохо стало, – и подумав, задушено добавил: – Крепитесь, вы двое.
Леви закинул руку красной Ханджи себе на плечо, потому что так простору для брыканий убавлялось, но заплатил за удобство острой вспышкой боли между бровей, когда пришлось слегка наклониться вперёд. Обратившийся в вязь мозг плескался и хлюпал по всей черепной коробке, бился внутри и раскраивал стенки.
Раз подонок Смит уколесил получать свой положенный нагоняй от столичных чинуш, придётся справляться своими силами.
Лишь бы до воды добраться. Душ во все времена приносил Леви ясность и силы.
В душ, потому что надо срочно смыть с себя Зоэ, чьи конечности были повсюду. Она липла репейником к одежде и волосам; скользко вилась угрём по каждой клеточке болезненно плавящегося тела, дёргала вымокшие в поту – не разобрать, чьём – пряди; бессознательно драла одежду так, что где-то по дороге клубок ремней остался валяться среди коридора; каждым прикосновением прожигала до костей, до углей, осыпающихся на пол и тлеющих там.
Висок и щека, некогда измазанные мертвечиной, раскалились докрасна. Рубашка гадко липла к насквозь вымокшей спине, касания Ханджи саднили и зудели так сильно, что, будь свободны руки, Леви выдрал бы эти ощущения с корнем – вместе с кусками плоти.
Щекотливые капли пота, вскипая, стекали из-под коротко выбритых волос на затылке, соскальзывали с шеи на пол, струились по вискам, лбу и угождали в глаза, вместо слёз срываясь с ресниц, раздражали раненые губы и оседали во рту горькой солью.
А Ханджи всё не унималась: в ярости лапала, царапала, хватала, до чего дотянется. Как неразумный кузнец она лезла руками прямиком в плавящийся металл в попытке упорядочить себе в угоду бесформенную массу, но только лишь обжигалась сама и, к несчастью Леви, всё пуще спекала их тела.
Путь до пристройки с душевыми отпечатался в памяти сгустком пульсирующей боли.
– А чего это в мужские? – капризно протянула Ханджи перед входом, ногами упираясь в пол, но не выпуская из цепкого захвата Леви.
А он с ужасом осознал, что, не согласись Зоэ подчиняться, его шансы на сопротивление замаячили бы в опасной близости от нуля. Слишком отчаянна и непреклонна была невменяемая сила этой женщины.
– Потому что я извращенцем слыть не хочу, а тебе терять нечего, – пропыхтел он, почему-то посчитав нужным снизойти до ответа на нытьё, и под заливистый хохот впихнул Ханджи внутрь, первым залетел в кабинку и сполз вниз, судорожно проворачивая вентили наугад. Один чёрт – горячей воды здесь и в помине не было.
Женщина оказалась неспособна удержать равновесие самостоятельно, только отшвырнула свой ненаглядный халат куда-то в угол и полетела вперёд. С гулким стуком рухнула коленями на пол, наверняка в кровь разбивая кожу о сучковатые доски. Леви мученически поморщился от чужой боли, а Зоэ всё одно: подалась вниз всем телом и с той же силой угодила виском в каменную поверхность пола кабинки. Раздался хруст. Побежавшая вода начала напитывать топкую, путаную массу волос, заставляя хаотичное плетение прядей необузданно шевелиться, как отдельный живой организм.
Ханджи одичало вздрогнула и вскарабкалась на четвереньки, поскальзываясь на ровном месте. Взгляд затравленного зверя слепо заметался по полутьме сквозь сальные, мокрые волоски, залепившие глаза и намертво спутавшиеся с клочками ресниц.
Она шатко дёрнулась в сторону, прочь от воды, но плечо встретило глухую стену. От удара дрогнул и подкосился локоть. Скрюченная Зоэ, заскулив, метнулась впёред и едва не угодила лбом в другую стену, когда Леви из-за беспорядочного шараханья только и успел ухватить тугой бинт, пролегающий под мышкой.
Мужчина беспомощно распластался рядом, спиной царапаясь о каменный пол. Носом ботинка подцепил дно хлипкой двери, – впервые он не проклинал эти дурацкие гигантские щели между ней и полом – дёрнул на себя и едва не откинулся от незатейливого счастья, когда металлический крючок защёлки сам упал в петлю. Потому что именно в этот момент Ханджи додумалась рвануть назад, спиной ударяясь в створку, отчего вся кабина заходила ходуном.
Натянувшийся бинт больно впился Леви в сгиб пальца и Ханджи, наверняка, тоже – в лопатки и подмышечную впадину, прежде чем с треском лопнуть. Грязные полосы ткани, стремительно намокая, только ещё непримиримее липли к телу, словно пытались впитаться под кожу.
Не зная, куда деться от холодных струй, Ханджи замотала головой на манер мокрой псины в попытке стряхнуть с себя непрекращающийся поток воды.
Покорёженные очки, болтнувшись на одном ухе, со стуком, от которого учёная вся скривилась, рухнули на щербатый камень стёклами вниз. На вогнутости линз тут же примостились лужицы.
Не в силах сбежать, Зоэ болезненно вжала голову в плечи и выгнула спину, словно ей стрельнуло в позвоночник. Как будто её какими канализационными нечистотами поливали, а не прудовой водой! Хотя первое этой свинье наверняка больше пришлось бы по душе. Ханджи потерянно вскрикнула и опять взбрыкнулась, опрокидываясь на спину.
Леви выругался, бросая последние силы на то, чтобы обхватить мечущиеся запястья. Она всё пыталась вырвать руки, сопротивлялась, но уже не так яро. Буйность постепенно сходила на нет, и оставалось только надеяться, что в этом бое не на жизнь, а на сохранение рассудка, силы покинут Зоэ раньше, чем разбитого мужчину.
– Пусти-и-и, – протянула она, прогибаясь позвоночником, как одержимая, и дёргая ногами. – Сучёнок..., – и тут же хныча: – Леви-и-и, миле-енький...
Этот самый миленький Леви сейчас и чувствами, и внешне походил на хворое нечто и был готов с минуты на минуту рухнуть в обморок. Единственным заземляющим ощущением стал чужой неистовый пульс, свирепевший под его большими пальцами. Ток крови грозил своей ожесточённостью прорвать сосуды, кожу и в ужасе хлынуть прочь, избавляя наконец эту бесноватую от мучений. Но Леви, свернувшись почти в клубок и зажмурив глаза от боли, – завалившаяся на бок Зоэ угодила дёргающимся коленом в пах и в живот – с отчаянием утопающего сжимал запястья Ханджи. Его не удивило бы, пожалуйся она на онемение.
Ритм стучал всё тише, реже, и, хоть до нормы, которую Леви не знал, наверняка было далеко, это уже можно было считать победой.
Тяжёлое дыхание глушил плеск воды. Тело Зоэ снова заходилось дрожью, но больше не нервной, а зябкой. Освободившиеся пальцы – упёртость этой женщины нельзя было недооценивать – с ненавистью дёргали бинты с тела и отталкивали влажный комок подальше, будто именно путы всё то время мешали дышать полной грудью, а не чудаковатые психи. Из лёгких вырвались хрипы и свист, усиливающиеся изнеможением голосовых связок.
Леви, чьё дыхание переживало времена не лучше, стягивал тугие сапоги и носки с преющих ступней, давая себе время на то, чтобы со стоном помассировать измученные стопы.
Ради такого блаженства можно даже на секунду забыть о валяющейся рядом маньячке, которая подозрительно притихла.
Проклиная брюки, которые снимать уж точно не собирался, Леви откинулся обратно на спину и представлял, как вьётся от его собственного тела пар, вышибаемый водой из раскалённой кожи. Почему-то даже казалось правильным услышать сейчас шипение.
Он задумчиво обтёр лоб неопределимой температуры. Сквозь ломоту в шее лениво повернул голову в сторону Ханджи. Она держалась за свой дурной котелок с закрытыми глазами, а в её широко распахнутый рот затекала вода, от которой сам Леви предпочёл бы отплёвываться. Сильно ли вообще качество здешней отличалось от той, подземной?
– Оклемалась?
Стоило Зоэ остекленело уставиться в потолок и шевельнуть губами, Леви ждал очередной чудовищной околесицы и хотел только одного – заткнуть уши, но раздалось сухое:
– Мне плохо.
Она скрутилась, отворачиваясь от Леви на другой бок, ухватилась за живот, и плеснула на мокрый пол скудным пятном пустой желчи. Сколько суток они уже не ели?
Рвота потекла прямиком ей под голову, закрадываясь в волосы, потому что кому вообще было дело до мерзкой корявости сливной системы в душевых разведки?
– Поделом. Не одному же мне с этой ёбанью мытариться.
– Да пошёл ты, – сипло выдохнула Ханджи.
Леви в отместку крутанул трубу душа, поворачивая лейку на себя. Поморщившись от противного прикосновения ещё сильнее намокшей ткани с телом, в омерзении соскоблил с себя рубашку, как старый слой кожи – мочалкой. Зажал одежду между двумя пальцами, критически осматривая ныне серо-коричневую вещицу, всю в зацепках и пятнах. Отправил в импровизированный мусорный угол, к бинтам.
Упёрся тяжёлым взглядом в Зоэ, которая в какой-то обиженной манере отказывалась подавать признаки жизни, и потянулся за бруском мыла, испытывая ничего, кроме отвращения к себе и всему вокруг.
С усталой отстранённостью оценив масштаб работы, он отскрёб от почти истраченного куска половину, умиротворённо разгоняя между пальцами мыльную воду, и потянул к себе за волосы шипящую Ханджи. Отломленную часть сунул прямиком в чёрное гнездо, так и оставив там, а второй принялся скоблить волосы и кожу у висков, которые были ещё ночью были измазаны какими-то гадкими мёртвыми жидкостями. От воспоминания передёрнуло, и Леви намылил и своё лицо.
В монотонной, а главное благодарной работе, которая приносила видимый и крайне приятный результат, Леви находил успокоение. Было бы ещё лучше, не лови Ханджи странные отголоски недавнего припадка и не тяни она опять пальцы в рот, чтобы искусать фаланги с подушечками. В остальном же учёная вела себя мирно и, судя по тихому посапыванию, недавно проваливалась в сон.
Почаще бы она вот так давалась в руки. Леви обхватил её поперёк болезненно впалого живота и подтянул повыше, укладывая тряпичную шею и затылок себе на плечо, и снова принимаясь за упоительное вычищение грязи.
Веки иногда сонно приоткрывались, но Зоэ словно не приходила в сознание. Такая спокойная. Тихая. Подвластная. Безвольная. Настолько, что её можно надраивать, пока мясо не начнёт слезать с костей. До тех пор, пока пена не обернётся кислотой для смуглой кожи.
Леви в злобе, зарождение которой не смог отследить, крепко прошёлся ногтями по мыльному скальпу, потому что пальцы сжались самоволкой.
Стоп.
Он вздрогнул и зажмурился. Внутри зачиналась паника. Неужели он только что поддался тому, за что так яростно клял Ханджи Зоэ? Эта соблазнительная вседозволенность...
Леви испуганно предпочёл о ней забыть, стараясь до нелепого нежно пропускать между пальцев пряди.
Давать бешеной отдых было опрометчиво. Второе дыхание у неё открылось удивительно скоро. Да и подъём сил оказался во много раз существеннее, чем у самого Леви.
Очухалась Зоэ с места в карьер. Подтянула к себе колени и закатала до самых бёдер странного вида широкие заляпанные брюки, которые ранее пыталась стянуть, но, не сумев, махнула рукой. Отодвинув штанины с колен, она заворожённо уставилась на разбитую кожу, с жадностью провела по увечьям пальцами и ногтями попыталась подцепить края самой большой ранки.
Леви успел перехватить её руки, не в силах даже отругать, потому что ужаснувшиеся под стать хозяину слова разом разбежались, когда на глаза попался слой грязи, – наверняка мертвечины – забившийся под неровные ногтевые пластины, заметный своей густой чернотой даже в полумраке ванных комнат.
Всё в том же поражённом молчании Леви принялся ожесточённо вгонять под ногти мыло этой чёртовой свинье, представляя, что под кожу ей впиваются иглы.
– Да не трогай ты себя! – он поймал вторую руку, которая расчёсывала едва кровоточащую ссадину. Хотелось прикрикнуть, но вышел только сиплый, полный отчаяния стон. – Сказано же было: заразу занесёшь и сдохнешь!
– Не с-с-сдохну, – злобно передразнила его Ханджи, вырываясь из хватки, но тут же громко прыснула и покосилась на мрачного Леви. А перед этим всего лишь бросила безобидненький тоскливый взгляд на несчастные коленки. – Ты как настоятельница в женском монастыре, – хитро протянула она, морща нос. – Ненасытность плоти есть грех! Будешь себя трогать – погубишь душу! – Зоэ устрашающе вскинула обе руки, шутливо нагоняя ужаса. Но её наигранный жизнерадостный настрой разбился о скептический взгляд мужчины.
– А ты и в женском монастыре бывала?
– Допустим, – рассмеялась она, восторженно сплетая вместе пальцы и сияя глазами. — Заглянула, до армии ещё.
– Не вылечили? – измученно и гаденько протянул Леви, дёргая прядь волос. Случайно. Может, нет.
– Их главная проблема заключалась в том, что они думали, будто я нуждаюсь в лечении, – угрожающе процедила Ханджи. – И ты не посмеешь... – она нервно дернулась от него, усаживаясь вполоборота, и угрожающе замахнулась. Тонкое запястье опять угодило Леви в ладонь.
– Ханджи. Перемирие? – выплел непослушный язык. Трясущийся голос сорвался на сиплый хрип. Все силы оказались вложены в мольбу, и снова очутиться в сумасшедшей борьбе Леви больше не мог себе позволить.
Круглые глаза уставились на него... изумлённо? Зоэ будто впервые увидела этот чёртов сгусток истощения перед собой. Впервые трезво взглянула на синяки под глазами, на подрагивающие губы. Впервые осознала, что Леви не испытывает того же извращённого удовольствия от их взаимодействия.
Она прочистила горло, послушно опуская руку вниз, и, помилев, сквозь силу залепетала:
– Конечно. Конечно. Как скажешь, Леви, – и почему ей вечно приспичивало выделять его имя такой причудливой интонацией? Почему оно звучало как моление и как проклятие?
Леви спрятал лицо в ладонях, следом зарываясь пальцами в свои волосы и оттягивая их у висков. Чёрт бы побрал эти её деланные, до тошнотворного жеманные смены настроения.
– Мимо, Ханджи, мимо, – обречённо прошептал он. – Что же ты, сука, делаешь?
– Мимо, – перекривляла она его. Не хватало только высунутого языка для полного счастья. Огрызнулась: – А ты дохрена разбираешься.
– Точно побольше твоего, – он резво схватил женщину, которая раздраженно утирала с лица стекающее с волос мыло, так и норовящее угодить в глаза, и потянул обратно, выплюнув: – Иди, смою, – тяжело вздохнул, устало утыкаясь макушкой ей в затылок. – Ты же у нас здорова, что хоть поросят об лоб бей, да?
– А?
– Ага. Рад, что ты здорова, говорю, – совершенно безрадостно выдавил он.
Она рассмеялась, театрально призадумываясь.
– Хм, к чему бы ты мог клонить? Даже и не знаю...
Леви постарался скрыть судорожный вздох в копне её волос, мысленно храбрясь и отрезая себе все пути к отступлению.
– Весело тебе? – зубы скрипнули, прежде чем выдвинутое осуждение было озвучено, как приговор: – Ты вскрыла человека, Зоэ.
Хватит церемониться. Настал черёд держать ответ.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!