Вернутся к фанфику

Глава 35. И никогда не захочет.

9 апреля 2025, 12:03
Достоевский много терпел, но больше не мог: — Коль, послушай, ты для меня очень важен, я постараюсь тебя вывести на первый план. Гоголь почти разочарованно вздыхает: — Я не хочу, чтобы ты как-то менял свое отношение к Осаму из-за меня. Он важный для тебя человек, я это понимаю, но иногда складывается ощущение будто я запасной вариант, когда его нет рядом. Это мои страхи, мои волнения и неуверенность в первую очередь в себе, я постараюсь разобраться. Просто будь со мной рядом. Федор вскакивает с дивана, тянет к нему руки, но пока не прикасается: — Я и так рядом с тобой. Разве этого недостаточно? Как у тебя вообще может возникнуть мысль, что ты замена? Да, во многом вы похожи, но вы не идентичны. Пускай я знаком с ним шесть лет, это не значит, что он для меня всегда на первом месте. Я люблю тебя, и ты знаешь, что это не ложь. Твое мнение для меня в приоритете. Я так не хочу сделать тебе больно… — Каждый раз, когда я задумываюсь об этом, прокручивая в голове все события, когда ты выбирал меня, мое мнение и мои решения, я действительно чувствую, что очень важен для тебя и этого достаточно. Ты не делаешь мне больно, ты даешь повод задуматься и принять правильное решение, а это безумно важно. — Тогда в чем проблема? Почему тебе так важно услышать, что ты для меня на первом месте? Осаму было плохо, ему нужен был я, поэтому я был с ним. Неужели ты думаешь, что если тебе будет плохо, то я останусь в стороне? — Серьезно?! Почему для меня это важно?! — он повысил тон. — Ну может потому что мы в отношениях, я тебя тут как бы люблю. А из-за дерьма в прошлом я не могу доверять человеку на 100%, даже если это касается близкого мне человека, и ты, блять, знаешь об этом. Да я тебе то с трудом начал доверять, а ты мне про своего дружка говоришь. Я думаю, что ты останешься, если мне будет плохо, потому что я все же играю в твоей жизни какую-то роль, но он тоже важен и да, я, блядь, ревную. Ревную, понимаешь? Я не уверен, что ты останешься со мной до конца, просто потому что я могу тебе надоесть. Так что да, мне нужно подтверждения того, что ты меня любишь и ставишь на первое место. — Это все такой бред… Какая разница, что было в прошлом? Там очень многое могло происходить! — все же касается чужих рук, но только на секунду. — Ты доверился мне не просто так, сам же понимаешь. — Может, это и стало моей ошибкой? — произносит совсем тихо, едва ли шепотом. Такой важный вопрос. Такой болезненный. — Коль, — Федор все же забирает его руки в свои. — Не говори так, прошу. Ты — моя душа. Ты никогда не был и не станешь ошибкой. — Может не стану твоей ошибкой… — Ничьей ошибкой. Ты же всегда поступаешь правильно, — напоминает. — Ты не просто так сблизился со мной, познакомил со своим котом, — оба тихо посмеиваются. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Николай со слезами на глазах. — Очень сильно. — Так может мы не будем думать о плохих вещах? Если тебе будет хуево — я выберу тебя. Да даже если будет слишком хорошо — я выберу тебя. Теперь я всегда буду выбирать тебя. Обещаю. — Спасибо. Они только вернулись из университета. Уставшие, немного сонные, но больше голодные. Общим решением было заказать доставку еды на дом, ведь сил готовить совсем не осталось, да и сегодня ужинают они не одни, а с Ацуши, который приклеивался к их компании с завидной частотой. — Ну и в общем я сказал ему лучше следить за своим псом, потому что в следующий раз он может съесть что-то опасное для его жизни, — закончил свой рассказ Накаджима, попутно доедая кусок пиццы. Пара, по его скоромному мнению, вела себя странно. Какие-то переглядки, касания рук. Создавалось впечатление, что они не виделись долгое время и сейчас немо мычали «я так скучал». — Вы наконец помирились, что ли? — догадался младший. — Откуда ты знал, что мы ссорились? — спрашивают едва ли не одновременно. — От Рю. Ему рассказал Чуя-кун, а тот узнал от… — Осаму, — вздохнул Достоевский. — Так и рассказывай ему что-то. Такое чувство, что они действительно не виделись весь этот месяц. Были лишь фантомами себя самих, призраками, и сейчас хотелось наверстать упущенное: все прикосновения, слова, взгляды, которыми они обменивались — нежные, цепкие, будто проходящие лаской по лицу напротив. Обычно ведь они не ссорились, спешили все решить на месте в то же мгновение, чтобы не оставаться в плохом, чтобы не дышать спертым, как пред грозой, воздухом. Только в этот раз пришлось терпеть, молчаливо дожидаться момента, когда у кого-то из них первыми сдадут нервы. И Гоголь даже был благодарен, что тему поднял его возлюбленный, ведь сам бы он это сделал явно более истерично, все же эмоций ему не занимать. Но сейчас все конфликты улажены, и это чувство дарует спокойствие каждому из них. Такое приятное, комфортное спокойствие, которое хотелось бы разделить на двоих.

***

Чуя вновь пытался рисовать. Он не забрасывал полюбившееся занятие, но учился делать небольшие передышки, а то походило на ебаную гиперфиксацию, которая ему нахуй не сдалась. Хватало работы, отношений, друзей и мозгоебки собственными мыслями. Линии получались более плавными, мазки краски равномерными, что не могло не радовать, но лучше всего у него пока получался один человек. Даже Осаму не выходил таким идеальным. Они тянули его к себе по-разному. С Дазаем хотелось быть интеллигентным, взрослым, в меру игривым и раздражительным. С Ширасэ же хотелось быть младше, пускай у них разница всего в полгода. С ним хотелось материться через слово, фыркать и закатывать глаза. С ним хотелось молчать, зная, что его поймут. С ним хотелось держаться за руки, пусть это и спизженно из мелодрам. Они оба были приятны сердцу, но в то время как один вызывал тахикардию, второй дарил такое ценное спокойствие и уверенность в будущем. Только хочет ли Чуя этой уверенности? Хочет ли сдаться, даже не борясь? Что если это ошибка? Кто-то из них наверняка она и есть, но как понять кто именно? Накахара вновь переделывает свой хвостик, задаваясь вопросом, почему он вообще все еще думает об этом. Холст разделился на две половины: каштановые волосы и пепельные, темно-карие глаза и цвет расплавленного железа. Те самые улыбки, свойственные лишь им двоим. Раздражало. Бесило неимоверно. Хотелось сбежать от собственного творчества. — Красиво, — Осаму целовал в макушку, хвалил каждый портрет. — В твоих чего-то не хватает, — признался рыжеволосый. — Я как будто не до конца тебя понимаю. — Хм… — Дазай сел напротив и убрал чужой холст. — Опиши меня. Мои эмоции. Чуя взглянул в его глаза и убедился, что он для него полная загадка. Ну может не полная, но все еще загадка. Он смотрел на него, прямо в глаза, и мог определить лишь безграничную нежность во взгляде. — Нежность. Очень много нежности. Мне конечно очень льстит, но ты можешь почувствовать что-то другое? — Ладно, — закатывает глаза. Вот теперь виделся целый спектр эмоций. Небольшая доля раздражения, мягкость, тонкая ностальгия и любовь. Да, именно толика любви меняла взгляд. — Я тоже люблю тебя, — Чуя улыбается уголками губ, делает последние штрихи на портрете. Это было их первое «я люблю тебя», и оба отреагировали одинаковыми улыбками. Приятно слышать такое, словно лавой по сердцу, но очень нежно, ласково, настолько, что хотелось сказать «спасибо». Поцелуй тоже был медленным, чувственным. Таким, что мурашками покрывалось все тело. Чуя и не мог усомниться, что это не любовь, что это не ошибка.

*Future*

— Я даже начинаю немного ревновать, что он у тебя получается лучше, — почти шутливо признается Дазай. — Сладкий, мы знакомы с детства, я знаю его, как облупленного. — Знаю. — Но это не помогает? — В точку, — вздыхает и ставит чашку с чаем обратно на стол. — Ты хоть ему показывал портреты? — Думаешь, стоит? — Возьми сегодня парочку лучших на тусовку. Мне кажется, ему будет приятно. Осаму все же переживал больше, чем показывал. Да, ревность ему присуща, как никому больше, ведь он все еще иногда ревновал лучшего друга к его парню, но если тот это читал, вздыхал, а после трепал по волосам, немного помогая справиться с эмоциями, то Накахара не делал ничего, якобы не зная, как помочь. Разочаровывало ли это? Немного. Совсем капельку. Но это было похоже на гребаный деготь по горлу. И где же обещанный мед, смазывающий особо острые углы, что корябали стенки? Но он не собирается говорить об этом. Хочется быть идеальным, быть подходящим, пусть и постоянно уступчивым. Ему вспоминались слова Ширасэ, а если быть точнее, то их разговор на балконе больше смахивающий на монолог.

*Past*

— Я никогда не мог отказать ему. Просто не мог сказать «нет». Ни с наркотиками, ни с какими его закидонами. Порой мне казалось, что он специально выводит меня на ревность, что ему нравится видеть, как я буквально присваиваю его к себе, убивая всех остальных. Я более импульсивен, чем тебе кажется, — хочет усмехнуться, но дым попадает не в то горло, и он закашливается. — И ты не мог просто игнорировать его выходки? — хмурится шатен. — Если он хотел, чтобы я повелся — я велся. Прекрасно видел все его манипуляции, но продолжал поддаваться. Я добровольно сдался этим чертовски прекрасным голубым глазам. — Насколько понимаю, это мешало и бизнесу? — Было пару моментов, когда я был слишком мягким из-за него. Было много моментов, когда я был излишне жесток по той же причине. Он моя ахиллесова пята, и когда об этом узнавали остальные, то пытались «выбить» из меня эту привязанность к обычному человеку, пытались шантажировать. Но, к счастью, я первый выбивал мозги из их черепа, — губы режет ухмылка; сигарета продолжает тлеть меж пальцев. — Чуя любит быть в центре внимания, ему нравится быть этаким принцем всего и вся. Ему нравится, когда ради него готовы на все, что угодно. Может, поэтому наши отношения никогда не смогут стать нормальными. — Почему? — все же спрашивает, ожидая ответа в еще многих словах, но ему отвечают довольно лаконично. — Потому что я никогда не умел ему отказывать. Я сторожевой пес у его ног.

***

Ширасэ спрятал все портреты, подаренные бывшим парнем, в надежный тайник и часто сидел, смотрел на них, размышляя, когда именно все пошло прахом. В их первую встречу? В его день рождения? Буичиро не знал точно, но все еще был уверен, что не сможет сказать «нет» этим чертовски голубым глазам. Его любимым глазам. Никогда не сможет отказать родному запаху и телу, рассыпающимся под его касаниями. Он просто не мог. Не хотел. И никогда не захочет.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!