Вернутся к фанфику

Глава 40. Ты разрушаешь все, к чему приксаешься

12 апреля 2025, 22:32

*Спустя 2 года*

Время шло, несмотря на все произошедшее. Оно никогда не останавливалось, как бы ты его не просил. Кто-то был счастлив, кто-то нет, времени было поебать, пока оно выполняло свою работу. Просто идти… Вот бы остальным также, а не плакать каждую ночь без возлюбленного. Вот бы остальным также, а не ворочаться от кошмаров каждый божий день. Вот бы остальным также, а не ссориться днями напролет. Чуя, улетев, посеял много зерен зла в родном городе. Сам же он готов был прыгать от собственного счастья. Он и не думал, что может быть настолько счастлив, если честно. Даже его алкогольная зависимость отлегла на второй план. — Смотри какой я букетик собрал, — с улыбкой показывает собранное Буичиро. Тот сам улыбается, смотрит с щемящей нежностью: — Прекрасный букет, солнце. У них были лучшие отношения, такие, о которых Чуя долго мечтал. Без наркотиков, без ссор, без недомолвок. Первые месяцы было тяжело из-за ломки и синдрома отмены старшего, но стоило все пережить, как отношения стали изумительными, идеальными, такими, какими и должны быть. Они были счастливы. Вот теперь все ощущалось ебаными фейерверками пред глазами. Каждый поцелуй, каждое прикосновение оставалось ожогом на теле. Каждое нежное слово грело душу, обнимало ее своими эфемерными конечностями. — Я так люблю тебя, — Накахара осыпает чужое лицо мелкими поцелуями, пытаясь показать степень своей привязанности. — Я тебя тоже люблю, солнышко. Очень сильно, — Ширасэ обнимает крепкими руками, прижимает к себе так, чтобы не вырвался. Да он и не думал об этом. Сам не хотел отпускать, не хотел отстраняться. Объятия перерастают в поцелуи, нежные и страстные, медленные и пылкие, такие, которые жгут не только губы, но и все внутренности. Их любовь была первой. До боли искренней, то чертиков сложной, но единственной в своем понимании. — Все еще не могу поверить, что ты никуда не уйдешь от меня. — Никуда и никогда, любовь моя. Только ему можно было так его называть. Только ему было позволено делать это столь правильно, столь красиво. И Чуя млеет под чужими прикосновениями, плавится все больше, буквально растворяется в чужой, но такой родной ласке. — Малыш, мне осталось дописать всего пару глав, — почти молит Ширасэ. — Потом допишешь, — шикает Накахара, не прекращая покрывать его шею поцелуями. — Ну солнце, — через силу отстраняет любимого от себя. — Давай чуть попозже, пожалуйста… — но на него смотрят теми самими просящими глазами, которым отказать он был не в силах. — Ладно, — поднимает возлюбленного за бедра, тот сам скрещивает ноги на его талии, и несет в спальню.

***

— Федь, я нашел нам… А ты куда? Гоголь, до этого искавший им фильм, видит, как Федор уже надевает ботинки. — Осаму плохо, я ему нужен. — Да ты издеваешься? Два года уже прошло! Ты ему не нужен уже как полтора года! Достоевский уставши вздыхает: — Коль, ну не начинай. Мы говорили об этом вчера. — Вчера, позавчера, позапозавчера, а все почему? Потому что ты уходишь к нему каждый день. Федь, я конечно все понимаю, его бросили у алтаря, умер отец, но Осаму не маленький ребенок, он и сам хорошо со всем справляется, — Гоголь скрещивает руки на груди, подходит ближе. — Но я хочу быть рядом с ним, хочу помогать. И я устал уже ссориться на этой почве. — Я тоже устал, — поджимает губы. — Можешь сегодня остаться у него, я не хочу видеть тебя в своей квартире этой ночью. Это «в своей» что-то задело внутри Достоевского. Это же был их дом, общий, уже как долгое время. Но он не показывает своей уязвимости перед старшим, покидает квартиру, хлопнув дверью.

***

— Ты зачем приперся? — недоуменно спрашивает Дазай, смотря на разувающегося гостя. — Решил проведать тебя. А, еще я у тебя с ночевкой, меня немножко выгнали из дома. Шатен хмурится еще больше: — Мы же виделись вчера, и я сказал тебе, что все хорошо. Но да ладно. А чего это выгнали? — Давай выпьем. На трезвую я не хочу это обсуждать. Что ж, выпить Осаму никогда не был против. Они устроились в гостиной. Прислуга в это время готовила уже обед на две персоны, а эти персоны решили ненадолго забыться в янтарном напитке богов, как называл виски Дазай. — Рассказывай, дорогуша. — Мы стали постоянно ссориться, — начал Федор. — Началось все с того, что я стал уделять тебе больше времени, а теперь мне просто кажется, что я бегу от этих вечных ссор к тебе. Не знаю, в наших отношениях будто что-то сломалось, надломилось. И я у не уверен, сможем ли мы это починить. Он сегодня назвал наш дом своей квартирой, и меня это так задело… Он говорил без утайки, не боялся показаться каким-то слабым или чересчур уязвимым, ведь перед ним был его лучший друг, часть его семьи, с которой он мог поделиться абсолютно всем. Да и как психолог тот преуспел, мог дать дельный совет или намекнуть, что делать. — Вы пробовали не ссориться, а спокойно поговорить об этом? — Любой наш диалог перетекает в ссору. — Тогда, может, ваше время истекло? — на него смотрят непонимающе. — Может, вы не созданы друг для друга, как думали раньше. Может, вы не сможете справиться с этими проблемами и должны расстаться. Я убежден, что у всех отношений есть срок годности. Вот что изменилось в нем. После того как Чуя сбежал, в самом Осаму что-то сломалось. Он просто перестал верить в любовь, в отношения. И если сначала это касалось только его, то сейчас начало задевать и его друзей. Словно если он потерял свою веру, то и другие должны были сделать также. И это, честно говоря, было, как минимум, нечестно, а, как максимум, ужасно. — Нет, я люблю его. И он меня любит, я знаю. Мы вместе больше трех лет, Осаму. — Срок не имеет значения, — небрежно взмахивает рукой. — Если вы не в силах справиться со своими ссорами, значит не можете быть вместе. — Мы справимся. Правда я не знаю, как и когда. — Вот видишь. Разве не проще будет расстаться? — шатен говорил с таким похуизмом, словно вообще не переживал за лучшего друга. — Какая разница, что проще? Мы будем бороться за наши отношения. — Ну и боритесь, — почти озлобленно фыркает Дазай. — Мы возвращаемся к нашему разговору двухлетней давности. Прекрати ставить меня на первое место, я способен справиться со всем и без тебя, Федь. Да, первое время мне нужна была поддержка и твоя компания, но прошло уже два года, я в порядке. Я ненавижу Чую и все, что с ним связано. — Ты перестал верить в чувства… — А смысл в этих чувствах, если с ними так легко играть? — горькая усмешка режет губы. — Тебе напомнить, что было, когда ты в прошлый раз решил отказаться от чувств и эмоций? — В этот раз все по-другому, — все же мнется. — Все будет хорошо, тебе не о чем переживать.

***

Чуя любил думать о Ширасэ. Сами мысли вызывали счастливую улыбку, такую мечтательную и трогательную. Наверное, это и была настоящая любовь. Но он не переставал думать и об Осаму. О том, как оставил его, бросил ради бывшего-наркомана. Он был уверен, что ощущалось это еще хуже, чем казалось. Он не был уверен, что смог бы пережить такое, скорее всего, именно унижение. Стоять у алтаря, даже не зная, что второго жениха нет на месте. Он пытался не думать об этом, но опять же, мысли всегда были сильнее него. Чувствовал ли он вину за свои действия? Первое время он купался в ней, заглатывал эту «воду», захлебывался ею же. Думал, как на такое предательство отреагировали родители и его друзья. Рю, Коля… Он лишь надеялся, что его не ненавидят, хотя это было бы объяснимо. Он больше ни с кем не поддерживал контакт, купил себе новый телефон и оказался свободен от всех сообщений с вопросами, где он. Но Накахара устал задыхаться. Устал хватать воздух ртом из-за собственных мыслей. В такие моменты наличие любящего парня было обязательным. Хватало лишь обнять его, прижаться всем телом так, что приходилось задерживать дыхание, как тревога отступала, как и чувство вины. — Я купил нам клубнику в шоколаде, — на входе в дом кричит Чуя. Он немного насторожился, ведь дверь была открыта. Ему не было ответа, поэтому он проходит дальше, оценивая обстановку. Буичиро сейчас должен был быть в мягком подобии кабинета, где он писал книгу. Когда он прекратил принимать наркотики, ему потребовалось новое хобби, коим стало писательство. Чуя лишь поддержал его в этом, обещая помогать во всем. Приглушенный свет, какая-то музыка на фоне, и вот он заходит в кабинет возлюбленного. Тот стоит на одном колене, протягивая в ладонях бархатную коробочку с кольцом. — Ками-сама, милый… — Чуя стынет на пороге, не в силах не вдохнуть, не пройти дальше. — Чуя, я влюбился в тебя с первого взгляда, когда еще увидел тебя одного на тех самых качелях. И с каждым днем, с каждым твоим словом я влюблялся в тебя еще больше. Я и не думал, что когда-то смогу кого-то так любить. Ты выйдешь за меня, солнышко? — Блять, конечно, я выйду за тебя, — по его щекам уже давно ползли соленые слезы. Внезапный выстрел разбил окно в комнате. Потом послышались еще, но Чуя, все еще в шоке, продолжал стоять, пока его не уронили на пол. — Тихо, — шикнул Ширасэ. — Блять, они меня нашли. — Кто нашел? — лишь смог вымолвить Накахара. — Мафия. Бежать было некуда. По дому быстро начали шарить чужие люди. Оставалось считать секунды, пока они не зайдут в эту комнату. Да и даже секунд не было, чужаков было слишком много. — А вот и ты… О, ты не один, — главный, судя по всему, вышел на них. — Так даже лучше. Они и не заметили, как их посадили друг напротив друга. Чую держало два бугая, запрещая отворачиваться. На Буичиро же хватило и одного, приставившего дуло пистолета к его виску. — Пожалуйста, не надо, — молил рыжеволосый, слезы текли уже неконтролируемо. — Чуя… — он явно хотел сказать что-то напоследок, но ему помешали. Что-то внутри него кричало, что бессмысленно их просить о чем-то. Что-то внутри него заранее сломалось. Прежде чем прозвучал финальный выстрел. Ширасэ был мертв. — Не-е-ет! Не-ет… Зачем? Зачем? — плакал Чуя. Его сердце все еще не могло понять, что его любовь застрелили. Ощущалось как съесть кость. Та встала поперек глотки, мешала нормально дышать. — Зачем? — он продолжал плаксиво смотреть на «разбойников», думая, что эти вопросы вернут ему любовь его жизни. — Из мафии никто не уходит, — угрюмо ответил ему один из шестерок. Что-то внутри него действительно сломалось. Он начал вырываться из чужих рук, но его уже не удерживали. Чуя подполз к Ширасэ, положил его голову себе на колени, но это его не оживило. А должно было, да, хах? — Пожалуйста… — он не переставал молить, думая, что это поможет. — Я люблю тебя. Ты обещал, что никуда не уйдешь! Обещал… — слезы лились все больше и больше. — Ты мне обещал, Ширасэ, что никуда не денешься. Это было больно. Чертовски больно, словно из него вырвали сердце. Хотелось рыдать навзрыд, совершить какой-то ритуал, лишь бы второй был жив. Но Чуя в это не верил. Хотелось достать пулю и воткнуть ее в свое сердце. Хотелось сдохнуть вслед за Буичиро, но Накахара не был настолько смелым. Он никогда бы не смог убить себя, даже из-за возлюбленного. Ему оставалось лишь плакать, прижимать тело любимого ближе к себе, надеясь, что тот восстанет из мертвых.

***

Это был мрачный день по меркам самого Дазая. Погода бушевала за дверью: сильный ветер и дождь. Сам он был погружен в размышления. Насчет Федора, насчет Чуи, насчет всего. Второе волновало его больше всех. Он сразу сложил два и два, когда Накахара не появился у алтаря, а Ширасэ перестал отвечать. Все было слишком просто. Было ли ему больно? Очень. Его любимый человек отказался от него, бросил одного у алтаря, убежал, даже не оставив записки. Ощущалось как лизнуть пепельницу. Осаму и не замечал, как был зависим от Чуи. От его настроения, от его улыбки, от его разреза глаз. Все казалось таким далеким, но таким близким одновременно. Он всего лишь хотел, чтобы тот вернулся, раскаялся во всем и снова был с ним рядом. Первое время. Потом же он научился ненавидеть. Ненавидеть его привычки вроде сахара в кофе, сигареты после завтрака. Научился ненавидеть его стиль и манеру общения. Его поступок ощущался как выстрел в спину. Болезненный, предательский, противный. Как новый порез на ноге. Кровоточащий, ноющий, все еще слишком видный. Нет, ему уже не было больно. Не из-за смерти отца, не из-за ухода Чуи, все же прошло больше двух лет. Даже изнасилование казалось лишь точкой на фоне двух событий. Теперь он только ненавидел. Стук в дверь. Он идет открывать сразу: сидел в гостиной до этого. Там тот, кого он даже видеть не хотел. — Чуя… — ‘Саму, пожалуйста, разреши войти… И тот разрешает, руководствуясь непонятно чем. То ли прошлыми чувствами, то ли банальной вежливостью. — Что ты тут… — Ширасэ убили, — прерывает он вопрос Дазая. — Застрелили на моих глазах. — Мне жаль, — отвечает будто на автомате. — Мафия? — Да. И они сидят молча друг напротив друга. Долгое время. Никто даже не думает, чтобы сказать, пока Осаму не нарушает эту тишину. — Я тебе изменил. Переспал с Федором на мальчишнике, — все же говорит он. — Я подозревал. Как и о твоих тусовках с неким Вороном. Не знал, как это прекратить, поэтому даже не поднимал тему. Резало, как ножом по коже. Осаму знал это ощущение, поэтому мог сравнивать. — Ты знал, что я употребляю, и даже не пытался прекратить это? — А чтобы я сделал? Запретил? — агрессивно спрашивает Чуя. — Осаму, я вообще хотел извиниться за то, что произошло на церемонии… — Не стоит. Я это пережил, как и пережил тебя. Уходи. — Что? Но Осаму… — Нет, уходи, я должен тебя ненавидеть. — Должен? Кому это ты должен? — подходит ближе, кладет руки на чужие щеки. Дазай млеет от этих забытых прикосновений. Хочется податься ближе, чтобы ощутить всю степень этой ласки, но собственное тело противиться. — Я тебя ненавижу, Чуя Накахара. И это ему говорят не впервой. Сначала были родители, принявшие его побег за предательство. Затем был лучший друг более не хотевший иметь с ним связь. Его бросили все, кто мог. А теперь бросал последний человек. — Ненавижу, — упрямо плюнул Дазай ему в лицо.

***

Чуя мотался по мокрым улицам словно брошенный котенок. Ему больше некуда было идти. Было всего лишь одно место, где он не попытал удачу, боялся, что Достоевский сразу его прогонит, ведь он точно ненавидел его. Слез уже не осталось, как и сильного желания найти пристанище, но ему все же нужно было где-то переночевать. Поэтому он стучится в дверь некогда друга. — Чуя? — Гоголь явно удивлен. — Привет, Коль. Могу я войти? — Войти? Да, конечно, — его тут же впускают внутрь. — Господи, ты весь промок… — Это не важно, — пусто отвечает Накахара. — Теперь все не важно. Ширасэ убили, Осаму меня ненавидит, даже Рюноске прогнал меня, стоило мне появиться в его поле зрения. А ведь мы были лучшими друзьями… — он говорил все это в стенку, стоя в прихожей. — А у тебя как дела? — Чуя, мне так жаль… — Гоголь теряется, даже не знает, что ответить младшему. — У нас тоже все не очень, но конечно с твоим вряд ли сравнится. Постоянно ссоримся из-за Осаму. Федя уходит к нему каждый день, удивлен, что сегодня ты с ним не встретился. — Ты знаешь, что они с Осаму переспали на мальчишнике? — также безэмоционально спрашивает рыжеволосый. Николай скрещивает руки на груди: — Знаю, Федя мне рассказал через пару месяцев после этого. Я хоть и не ревнивый, но тогда закатил скандал. Все же секс… — И вы даже не расстались после такого? — перебивает Чуя. — Я бы не смог спокойно это пережить. — Чуя, если ты пришел, чтобы рушить мои отношения, то тогда тебе лучше уйти, — почти зло проговаривает преподаватель. — Нет, прости, я не хотел, — хватается за последнюю соломинку. Все же ему больше негде оставаться. — Но я все равно уйду до прихода Федора, не хочу стать еще одной причиной для ссоры. — Хорошо. — Что еще нового произошло за время моего отсутствия? — Осаму рассказывал, что Юан рассталась с Эллен из-за картеля. Что-то типа «у меня не должно быть слабых точек, на которые все будут давить». По-моему, только у Ацуши с Рюноске сейчас все хорошо, как минимум, Ацу мне не жаловался. Если хочешь, я могу поговорить с Рюноске. Все же вы были лучшими друзьями… — Не стоит, он сделал свой выбор. А переночую я… Ну, деньги на отель у меня есть. Грустно, что так получилось, да? Может, я сделал неправильный выбор. Оставшись я с Осаму, Ширасэ был бы жив, а у моих ног был бы весь мир. — Ты сбежал, потому что любил другого. Вряд ли при другом выборе ты был бы счастлив. — И где это счастье сейчас? — грустная усмешка. — Мне пора. Был рад увидеться, Коль. — Береги себя, Чуя. Накахара еще долго будет слоняться по пустым улицам, промокая под дождем. Будет долго думать о том, что было бы, сделав он другой выбор. Но одного не изменить: у него больше ничего не осталось, он был совершенно один в родном городе, полном когда-то близких ему людей. — Я вернулся! Угадай, кого я встретил. Гоголь тут же появляется в дверном проеме: — Чую? — А, так он все-таки заходил к нам. Хорошо, что ты его выгнал, — фыркает Достоевский. — Он сам ушел. Не хотел становиться еще одной причиной для нашей ссоры, потому что я бы разрешил ему остаться. Он совсем потерян, его все прогоняют. — И правильно делают. Коль, он бросил Осаму у алтаря. Такое не должно прощаться. — Я его и не прощал, но… — Никаких «но», — строго прошипел русский. — Осаму был совсем разбит после этого, так что пошел этот коротышка нахуй. — Вот ты так всегда! Осаму то, Осаму се. Кажется ты обещал поставить меня на первое место! Но нет, блять, он как всегда встревает в наши отношения. — Встревает? Каким это образом? — Федор держался спокойного тона, хотя ему тоже хотелось кричать. — Да даже вспомнить как вы переспали на его мальчишнике. Достоевский стынет: — Почему ты это вспомнил сейчас? Прошло два года и ты даже не вспоминал. — Чуя напомнил, — встает в позу, скрещивая руки на груди. — Он решил и наши отношения испортить после собственных? Коль, я извинялся перед тобой тысячу раз. Я клялся, что такого больше не повторится. Я же тебя люблю, придурок. Тебя, а не его. Николай шмыгает носом, еле сдерживая слезы: — А я так не думаю. Его ты любишь больше, чем меня. — Это бред. — Это правда, Федь! Имей смелость хотя бы сейчас в этом признаться! — Давай мы спокойно поговорим. Осаму сказал… — Да ты заебал меня со своим Осаму! — И вот мы снова ссоримся, — уставши вздыхает. — Коль, я люблю Осаму как друга, не больше. Тот секс был пьяной ошибкой. Ты же сам это все понимаешь. — Я понимаю, что лучшим решением для нас будет расстаться. Это прозвучало как выстрел. — Ч-что? — удивленно переспросил Достоевский. — Расстаться из-за моей измены? — Нет, в общем из-за Осаму. Точнее из-за того, что ты любишь его. Не как друга, Федь. Ты привязан к нему больше, чем к кому-либо. Так что я прошу тебя выбрать: я или он. — Ты ставишь мне ультиматум? — тихо переспрашивает русский. — Да, ставлю, — Николай выпрямился, его спина была похожа на натянутую струну. — Если ты выбираешь меня, то я забываю обо всех ссорах и причинах для них, и мы живем как раньше. А если его… То мы окончательно расходимся. — Коль, я не могу так просто выбрать. Вы оба важные для меня люди… так просто нельзя. — То есть ты не будешь делать выбор? — Нет. Гоголь горько усмехается, что-то внутри него нестерпимо рвется, скоро послышится треск. — Тогда это конец, Федь. Он хватает пальто и вылетает из квартиры, в то время как Достоевский ахуевше стоит в прихожей и не может поверить в происходящее. Его только что бросили? Они действительно расстались? — Блять, — когда осознание доходит до него уже поздно. Николай ушел. — Мы и правда расстались, как говорил Осаму… Боли пока нет. Есть страшное ощущение опустошения. И он знает, что уже скоро эта пустота погубит его.

***

— Мне кажется, ты не совсем правильно поступил. Он все же твой лучший друг… — мягко начал Ацуши. — Бывший лучший друг, — жуя попкорн, ответил старший. — Не отвлекайся, ребенок, всю развязку пропустишь. — Ну снова ты так, никакой я не ребенок. Почему мы не можем просто это обсудить? — неожиданно агрессивно спросил Накаджима. — Ладно, давай обсудим, — он ставит фильм на паузу. — Вместо того, чтобы снова выговориться мне о своих проблемах Чуя загнался, ничего никому не сказал и бросил Дазая у алтаря. А теперь приперся, думая, что мы все еще друзья, хотя не писал мне два года. Я даже не знал, куда он делся, пока мне Дазай об этом не сказал. Ты понимаешь, как я переживал за него? — спокойно, но строго объяснял Акутагава. — Я все это понимаю, но у него сейчас никого не осталось, он совсем один. Ты даже не узнал, почему он вернулся, но я думаю у них с Ширасэ что-то произошло, а ведь Чуя был по уши в него влюблен. Скорее всего, он сейчас полностью разбит и пришел к тебе как к единственному, кто может его понять и поддержать. А ты просто выгнал его. Вы были лучшими друзьями так долго, неужели это ничего для тебя не значит? Тебе же плевать на Осаму, ты просто обиделся, что он кинул тебя, — высказал свою версию событий Ацуши, радуясь, что они наконец могут это обсудить и прийти к общему тщательно взвешенному решению. Он искренне устал, что Рюноске считает его ребенком, которому нельзя ничего доверить. Поначалу это было не особо заметно, их отношения были самыми здоровыми, но вот к чему они пришли через два года. Он даже не хочет слушать его мнение. — Я имею права злиться на него за это. А насчет Дазая мне не плевать. Какой порядочный человек будет бросать парня у алтаря и сбегать с бывшим в другую страну? Это просто неправильно. — Рю, но его же тоже можно понять… — Я не собираюсь его понимать и тебе тоже советую. Все, разговор закончен. — Нет, не закончен, — вновь громко фыркает младший. — Ты достал. Как тебе что-то не нравится, так разговор закончен. Мы должны обо всем говорить, чтобы лучше понимать друг друга, но ты закрылся, как устрица в раковине, и даже не собираешься меня слушать. — Почему мы вообще сейчас ссоримся о Чуе? — уже Акутагава начинает злиться. Этот диалог ему не понравился с самого начала. — Потому что я не хочу быть с человеком, который так просто бросает своих друзей в беде и даже не пытается разобраться в ситуации, — вспылил Накаджима. — Так, ты такими словами не разбрасывайся, мы не расстанемся из-за этого предателя, уж больно ему чести. И это он первый кинул меня, променял на своего торчка. Нет, чтобы включить голову. А ты просто у нас добрая душа, постоянно все прощающая, — он цокает языком и выдыхает лишний воздух через нос, — явный признак недовольства. — Я просто считаю, что все достойны второго шанса! Да хоть сотого, он всего лишь хороший человек, совершивший ошибку! — Ты его не знаешь. — Я знаю, что ты бы не держался столько лет за кого-то плохого. Знаю его по твоим словам. И я просто хочу услышать его версию событий. Но нет, ты уткнулся в свою обиду и прогнал его. Вот к кому он пойдет? У него кроме тебя больше никого нет. — Да к кому угодно! У него есть семья как никак! — Ты рассказывал мне про них… Думаешь, они правда примут его обратно после случившегося? Ты его последнее спасение, Рю! Почему ты не хочешь меня услышать? Я устал от такого отношения. Ацуши встает с дивана и быстрыми агрессивными шагами направляется в прихожую. — Ты куда это? Ты же сам хотел этого разговора! — старший бежит за ним. — Мне нужно проветриться, пока я не наговорил тебе того, что ты не хочешь слушать, — надевая куртку, бросил Накаджима. — Я не хочу расставаться из-за глупой ссоры, но она не глупая. Ты считаешь меня ребенком, не способным обсуждать что-то действительно стоящее. Ты не слышишь меня или не хочешь слышать. Ты привык, что все будет так, как ты сам этого хочешь и не способен хотя бы немного отойти от своих убеждений. Мы два года вместе, Рю, и за это время ты ни капли не изменился. Вот ни капельки! Отношения должны менять людей, как же ты не понимаешь? Акутагава кажется только сейчас понял всю серьезность ссоры. Он тут же изменился в лице, протянул руку вперед, желая остановить: — Не уходи, пожалуйста, я не хочу тебя терять. — Потеряешь, если не начнешь думать над тем, что я сказал, — удивительно твердо ответил тот и закрыл за собой дверь, оставляя возлюбленного потеряно стоять в прихожей. — Я правда настолько ужасен, как он описал? — в пустоту спросил старший, даже не надеясь, что ему ответят. Хотелось услышать что-то хорошее, что-то подбадривающее, но, кажется, до него только сейчас дошло, что он потерял единственного друга.

***

Чуя и не осознавал, что посеял семена раздора в, казалось бы, самых крепких отношениях. Может, Юан была права говоря, что он разрушает все, к чему прикасается?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!