Вернутся к фанфику
10. Апокалипсис
4 июля 2024, 17:40 Ген в который раз валялся на диване в библиотеке, кутался в плед, пялился в потолок и думал о том, о чём людям в его возрасте думать категорически запрещено.
А нахуя он существует?
Температура в квартире заметно упала. Вскрытый Рюсуем ликёр пришёлся кстати. Алкоголь не помогал решать проблемы, впрочем, от воды наблюдался тот же эффект. Сжатая гипсовыми тисками рука всё ещё ныла, зато Ген уже дошёл до фазы вселенского смирения. Насрать. Как после лоботомии: ну болит и болит, чего бубнить-то.
Голова кружилась, мысли возникали и медленно выпадали в осадок.
За окном стояла метель. Удивительно. Токио такого не видел лет двадцать.
Гену следовало бы хоть немного поспать, он сам это осознавал, просто тяжело заставить себя что-то сделать, когда не видишь смысла. Ну заснёт он. Ну откроет глаза через несколько часов, промотает время, и ничего не изменится. Его никчёмная жизнь никуда не денется.
«Каждый рождается редчайшим оригиналом, но большинство умирает жалкими копиями», — сказал кто-то умный. А Ген хотел бы найти тех, кого можно было бы скопировать. Втесаться в компанию, смимикрировать, сделать вид, что ты свой, убедить других, что стоишь внимания, любви и заботы. Их внимания. Их любви. Их заботы.
Типичное бегство от свободы.
Так Ген и собирался сдохнуть: уникальным гордым, зато свободным неудачником.
По-хорошему, ему бы излить душу другу, по-плохому, глушить алкоголь в холодном одиночестве.
Бутылка была ближе.
Ген, как нищий король, не мог позволить себе ничего хорошего уже много лет. И сколько бы он над собой ни работал, он не чувствовал право вот так беспардонно хватать людей и ныть им о своей жизни. И вообще, он жив, практически здоров, дееспособен, валяется посреди Токио и дегустирует что-то с дорогой этикеткой в собственной квартире. Собственной, прошу заметить. Сам купил. Сам заработал.
А в душе всё равно тоскливо завывал ветер.
И пойти-то правда не к кому.
Рюсуй козёл. Юкио, как нормальный человек, наверняка спал. Лиллиан — взрослая женщина, которую грешно отвлекать по пустякам. Да и правда же — пустяк. Повздорили, бывает. В глубине души Ген уже простил Рюсуя. Подуется немного, дня два, нет, три, чисто для вида, а потом снова позволит ему врываться домой в любое время и нарушать границы.
Лиллиан бы сказала, что у Гена нет чувства собственного достоинства.
Юкио бы повторил тезис и скинул бы контакт киллера.
А Сенку бы просто закатил глаза.
Сенку?
Сенку-Сенку…
Всего неделя с первого знакомства, и вот, полюбуйтесь, образ Сенку уже прочно обосновался в подсознании: закатывает глаза и бурчит. Очень в его стиле.
Ген хлебнул ликёр из горла, покатал на языке жгучую горечь и начал диалог сам с собой.
— Ну здравствуй, Сенку-чан, как тебе в моей голове?
— Бардак, – Ген спародировал заносчивый фырк.
— Ой, ну извини, знал бы, что придёшь, убрался.
— Я здесь ненадолго.
— Ой, да не стесняйся, располагайся, будь как дома.
Ген горько выдохнул сквозь смех. Давно он не чувствовал себя настолько глупым и нелепым. Ну, как давно… Часов десять? Целых десять часов, понимаете! Тяжело, когда вся твоя жизнь — череда глупостей и нелепостей. Он даже руку сломал нелепо: надо же — поскользнуться, убегая от толпы фанатов. Сюр. Такими темпами ты, Ген, никогда не найдёшь ни понимания, ни сочувствия.
Он сам себе не мог посочувствовать. Только насмехаться по старой доброй привычке.
Мать бы сказала, что Ген как вырос клоуном в отца, так им и остался. Учителя бы поддакнули, одноклассники и однокурсники зашептали бы по углам, а при приближении проигнорировали бы факт его существования. Всё как всегда.
Иногда Гену казалось, что в одиночестве его мыслей развелось слишком много других.
Ладно, в эту сторону думать уже запрещено.
Сколько лет вообще должно пройти, чтобы перестать слышать внутри себя голоса из детства? И надо ли радоваться, что хотя бы голос отца Ген не слышал примерно никогда? Ура, минус один осуждающий тон, критикующий каждое действие! Восславим разводы и скоропостижный брак по залёту.
Надо срочно менять ход мыслей.
Итак, Сенку-чан.
Все знания о Сенку, собранные Геном на данный момент, ограничивались следующими фактами: он вредная колючая холоднокровная задница, подстать родным снегам Хоккайдо. У него проблемы с социализацией, хмурый взгляд и острый язык. А ещё он до умопомрачения влюблён в космос. Как можно одновременно ненавидеть всех настолько, чтобы телесно и ментально пытаться сбежать с планеты, но при этом положить жизнь на поиск внеземных цивилизаций? Он инопланетян так же презирать будет, как и родное человечество? Смешной.
Очередной глоток ликёра только усилил сухую жажду.
Увидь Сенку Гена, наверняка бы и тут одарил осуждающим взглядом. Лиллиан упоминала, что Сенку стал таким после смерти отца.
Смерть, наверное, многое расставляет по местам.
Ещё одна тема, которую по пьяни лучше не трогать. Особенно если в недрах своей глубокой, как детский бассейн, души очень хочется этот мир тоже расставить по местам.
По местам…
Ген опрокинул и прикончил бутылку.
Ну а впрочем, почему бы и нет.
Он уже достаточно взрослый, чтобы признаваться себе не только в желании выпилиться, но и в желании кого-нибудь выпилить. Нет человека — нет проблем. Тем более, возможность удалить кого-нибудь из мира у него была. Что там Рюсуй требовал? Историю любви? Хэппи-энд вместо суровой прозы о том, как президент корпорации Нанами спивается и своими же руками гробит семейный бизнес? Нет, не нравится? А что ты, дорогой, хотел? Сладкую сказочку? Обойдёшься. Как насчёт щепотки кошмара по имени реальность, в которой нет ни шанса, что Лиллиан согласится хотя бы на одно свидание с тобой? Она не глупая, падкая на блестяшки девочка, она сама себе может купить всё, что захочет.
А ещё, она до сих пор любит мертвеца.
Люди склонны идеализировать тех, кого потеряли не по собственной воле. Как ни крути, но Рюсую никогда не сравниться со святым Бьякуей-саном. Где Рюсуй — недоразвитый богатенький мальчуган, а где Ишигами Бьякуя — настоящий мужчина, умудрившийся усыновить ребёнка, сесть в ракету, охмурить мировую поп-диву и красиво уйти на дно?
Ген помнил тот день. Весь мир тогда рыдал. Четыре космонавта и все сгинули в пучине Тихого океана. Радует только, что разгерметизация кабины произошла ещё в полёте, скорее всего, они умерли быстро и даже не поняли, что произошло.
Всё равно ужасно.
О чём там Ген? А. Точно. Он думал о сюжете, в котором Рюсуй выгорает к тридцати пяти, спивается, бросается во все тяжкие, попадает в скандалы, банкротит родной конгломерат и умирает от СПИДа. Show must go on, сучки, сейчас Ген поднимет свою пьяную задницу, доковыляет до стола, возьмёт ручку и начиркает предсказание-проклятье.
Кажется, Ген обижен чуть сильнее, чем думал. Есть ощущение, что тремя днями Рюсуй не обойдётся.
Ещё и алкоголь, как назло, кончился.
И жутко холодно.
Не жизнь, а сплошное предательство.
Вставать с нагретого места не хотелось до пятен перед глазами, только это и спасло Рюсуя от страшной участи. И, может, щепотка здравого смысла.
Или страх.
Как часто люди путают эти понятия?
Скудные познания из школьного курса биологии подсказывали Гену, что животные испытывают страх ради выживания, это единственный придуманный эволюцией способ не сунуть голову в пасть хищнику. А если Гену не изменяет память, цивилизованное человечество уже несколько тысячелетий на хую вертит биологию с её суровой утилитарной философией. Кто-то вроде даже назвал человека супер-хищником.
И если на секундочку представить, что боги, видимо, от нечего делать, спустились с небес и ради великого сарказма дали посредственнейшему представителю человечества по имени Асагири Ген возможность решать человеческие судьбы размахом пера, почему они не забрали взамен его страх? Зачем тогда Гену страшно?
Ген зашёл в тупик.
Он медленно обвёл мутным взглядом библиотеку, не видя названий книг, но точно зная, где какая стоит. Акагава, Фолкнер, Золя… Что-то в оригинале, что-то в переводе, иногда несколько вариантов для сравнения. Да, Ген транжира, да, лучше бы он тратил деньги на что-то полезное, а не на пылящиеся клочки спрессованной целлюлозы с чернилами. Да-да, опять голос матери и десятка других проходимцев в его родной голове. Спасибо, ваше мнение нихуя не ценно для нас.
Что-то невысказанное, мерзкое и липкое сидело в голове, не желая показываться на свет. Что-то холодное… Что-то, что Ген чувствовал постоянно. Каждую секунду своей чёртовой жизни.
Одиночество.
Бесконечно разрастающееся, как рак, одиночество.
Это же палка о двух концах: либо ты сам по себе, либо ждёшь, когда люди, которым ты доверял, забывают о тебе ради собственных целей. Это происходит всегда. Такова человеческая суть. Люди эгоисты, Ген сам надеялся, что на их месте поступил бы так же.
Поэтому он всегда был, есть и будет один. Так проще.
Ген не хотел спать, но пьяное, измученное болью тело диктовало свои правила. Он прикрыл тяжёлые веки, медленно погружаясь в студёную темноту. Ну и ладно. Там хотя бы не будет чужих.
Ген никогда не видел сны.
***
Сенку не понимал, что такое «нравится». Кохаку, Лиллиан, Рури, Тайджу, Хром… Да даже Цукаса или Ксено! Все они нет-нет, да использовали это странное слово в лексиконе. «Мне нравится смотреть индийские сериалы и заедать тяжёлый день мороженым, не мешай», — бросалась подушкой Лиллиан, когда Сенку пренебрежительно фыркал, проходя мимо её дивана. «Мне нравится знать больше остальных», — уже фыркал Ксено, заставляя Сенку лезть в дебри и разбираться в том, что, казалось бы, не имеет значения. Ну каким боком миграция стрижей связана с обшивкой МКС? «Мне нравится отправлять в нокаут одним ударом», — говорил Цукаса. «Мне нравится всё, что нравится Юдзурихе!» — бил себя в грудь Тайджу. Мне нравится, мне нравится, сплошные «мне нравится» — миллион и больше подобных высказываний. Сенку не понимал, что такое «нравится». Но он понимал значение слова «интерес». И если для того, чтобы сказать «нравится» нужно просто почувствовать интерес, то Ген Сенку тоже… О нет. В магазине не было нужной лапши. Сенку составил чёткий план, что купить, а любые отхождения от намеченной тропы сбивали любые фоновые вычисления. Приходилось срочно решать действительно важные проблемы, а не думать о каких-то там интересах. Не до этого. Не когда ты позарез должен исправить собственные ошибки, чтобы больше никогда к ним не возвращаться. Не каждый же день по твоей вине люди ломают руки. Лучше бы, конечно, это происходило примерно никогда, но раз мир решил сыграть с Сенку злую шутку, то сам Сенку оскалился в ответ и решил починить ситуацию капитально. У него есть месяц, а дальше он распрощается с Асагири, и они разойдутся, как в космосе астероиды. Так и будет. Пришлось взять несколько вариантов лапши и понадеяться на их съедобность. Ген должен восстанавливаться.***
Стоя у квартиры, Сенку неловко переминался с ноги на ногу, не понимая, откуда эта нервозность. Он топтался у порога, как дурак, держал пакеты, стряхивал с себя снег и делал вид, что обсыхает, а на самом деле не мог просто взять и нажать на дурацкий, мать его, звонок. Да протяни ты руку, мяса кусок, сделай это, ну, давай! Нажал. Нервозность усилилась, снося неподъёмной усталостью. Сенку не спал по-человечески уже несколько суток, и ладно бы из-за чего-нибудь стоящего, так нет же, всё из-за книг дебила, который до сих пор не удосужился явить свою задницу и пустить внутрь! Сенку пырнул звонок ещё раз. И ещё. Ничего не произошло. Сенку со страдальческим вздохом поставил пакеты и, не зная, куда деть внезапно освободившиеся руки, запихнул их в карманы. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, круглое и плоское. Монета? Сенку выудил из кармана сто йен, силясь вспомнить, как они тут оказались. Странная находка. Металл нагревался меж пальцев, поблёскивая в полумраке коридора. Холодное бархатное сияние перекатывалось по рёбрам, как россыпь Млечного пути. Сенку прошило воспоминаниями. Он увидел миллионы звёзд, чудаковатый бар и… Асагири. Особенно хорошо он помнил именно Асагири. Его глупый, неряшливый прикид, закинутые одна на другую длинные ноги, хмельной румянец и быстрые руки. Те самые руки, что лёгкой небрежностью задевают ухо и демонстрируют дурацкий фокус, способный впечатлить только ребёнка. «Теперь это твоя счастливая монетка», — вкрадчиво говорил Асагири. А его глаза смеялись. Сенку зажмурился. Видения обрушились подобно сну: зыбкие, изменчивые, почти фантомные… Почему всё, что связано с Асагири, так похоже на мираж? И так же реально, как эти самые сто йен? Сенку подбросил монетку. Если решка, Сенку едет домой. Если сакура, ищет Асагири. Сакура. Сенку сжал монетку в кулак и довольно усмехнулся. Артефакты никогда не предают своих создателей. Наконец, Сенку догадался использовать телефон. Долгие гудки, напряжённые секунды и… Снова ничего. Чуть поразмыслив, Сенку прижался ухом к двери, сосредотачиваясь. Тишина. Ну не вышел же Асагири из дома? Хотя, ноги у него здоровы… Может, их тоже надо было сломать? Он снова набрал. Где-то в глубине еле различимо запела мелодия. Сенку испытал облегчение и тут же снова погряз в пучинах отчаяния. Асагири там. Асагири не открывает. С ним что-то произошло. Воспалённый мозг лихорадочно искал любую способную помочь информацию. Особенно Сенку поразило его собственное знание о предсмертной записке. Он искренне пытался вспомнить, откуда записка вообще взялась, но уверенность в её существовании никуда не делась. В отличие от уверенности в собственной адекватности. Приехали. Сенку снова нажал на звонок. Жутко хотелось курить. Надо что-то делать, куда-то бежать, кого-то звать, искать помощи, Сенку устал, чёрт побери, как же он задолбался, ещё и проект завален, Хьюстон, конечно, переслал письмо с результатами проверки, но Сенку так и не решился его прочесть, ему не хочется, его всё достало, он знал с самого начала, с самого начала, сука, знал, что облажался, он всегда лажает, это грёбаный закон мироздания, почему нельзя просто сказать сразу: Сенку, ты один во Вселенной, заперт сам с собой на маленьком голубом шаре на семьдесят процентов покрытом аш-два-о, смотри, как классно вышло — сколько возможностей утопиться, а если Асагири откинулся, то можно уже и не ждать, можно сразу последовать за ним, Хром с Тайджу и так имеют доступ ко всем рабочим папкам и текстам, о публикациях и договоре с издательством нечего переживать, без Сенку ничего не поменяется, да и, он надеялся, загробной жизни не существует, иначе нахрена это всё, никакого покоя, вот сдохнет он, найдёт в местном аду Асагири и такую ему взбучку устроит, все черти вокруг соберутся, решат, что новый круг строят… — Сенку-чан, можешь перестать. Сенку стремительно открыл глаза, вздрагивая и одёргивая руку. Кажется, всё это время он так и жал на звонок, потеряв счёт времени. Зато наконец открывший дверь Асагири выглядел достаточно хорошо, чтобы его можно было без сомнений назвать живым. Вот ублюдок. — Ну и сколько ты сегодня спал? – Асагири сразу начал с претензий. — Сегодня? — Я понял. Заходи.***
Ген спать не любил, но забывал об этом каждое пробуждение. Он чувствовал себя богемной барышней шестидесятых, любящей навести драмы, а потом «перепутать» дозировку валиума. Вместо снотворного, правда, был алкоголь в одному Будде известных пропорциях намешанный с обезболом, но просыпаться было так же тяжело. И так же неохотно. И холодно. А ещё во рту кошки нассали. Ген вообще сначала не понял, где он, что он, куда он и чем аллитерация отличается от ассонанса. Последнее он вспомнил, с остальным вышли проблемы. Ген медленно прикрыл глаза, надеясь, что сон вернётся, и только тогда услышал непрекращающийся звон в дверь. Звонили с таким остервенением, будто Ген кого-то затопил. Или убил. Или, на крайний случай, собирался убить, но жертва успела сбежать, и теперь к Гену ломятся защитники закона, и вот скоро его повалят с дивана, прижмут к полу, скажут, что он имеет право хранить молчание… А нет, это в Америке, в Японии его просто схватят, скажут обвинение, наденут наручники и… Ген вперился в загипсованную руку. — Э… – многозначительно выдал он. Затем помолчал ещё немного и повторил уже уверенней. – Э?!***
«Э?» — так и осталось единственной мыслью, которая закрепилась в голове Гена с момента пробуждения. Она сопровождала его каждое мгновение, пока он, закутавшись в плед, тащился к двери, спотыкался о тумбочку, открывал дверь, смотрел на заснувшего в процессе нажимания на кнопку Сенку… «Э» никуда не делось, даже когда Ген обнаружил себя за кухонным столом с порцией горячего рамена. Сенку подсунул блистер с каким-то таблетками, стакан и вилку. Понятнее жизнь не стала. — А что ты тут делаешь? – наконец родил Ген, потирая переносицу. Какая же в башке каша — распирающее крышку скользкое месиво, вот-вот норовящее сбежать из кастрюли. А потом страдай, оттирай пригоревшее с конфорки… Бля, какой вопрос он сам только что задал? — Пришёл удостовериться, что ты поел, принял лекарство и не спился, – так же «бодро» ответил Сенку. — Мне кажется, я облажался по всем пунктам, – сушняк добавил гвоздь в крышку гроба. — Я заметил. Ешь давай. И лекарство выпей. Ген поморщился, отодвинул блистер, но стакан осушил и вилку взял, запоздало понимая, что совершенно не голоден. Скажите на милость, как долго он спал? Который час? Когда Ген отрубился было темно, когда его подорвал бесконечный трезвон, ничего не поменялось. Только ещё холоднее стало. Метель превратила мир за окном в фантазию экспрессиониста, помешавшегося на белом. И всё летело смазанными косыми пятнами вниз-вниз-вниз… — Как ты себя чувствуешь? – вдруг спросил Сенку. Как Ген себя чувствует? Ммм… Никак? Это что за вопрос вообще такой? — Нормально. — Я серьёзно. — Да-да, всё ок. Ген только сейчас заметил пристальный взгляд не сводящего с него глаз Сенку. — Что? — У тебя сломана рука. Как ты себя чувствуешь? Ген пристыжено уставился в рамен. Он попытался прислушаться к себе, но ничего путного не выходило. Что-то в теле менялось, что-то шевелилось, но что именно? У лапши в миске было примерно такое же состояние. А, впрочем, неважно. Ген разучился отвечать на вопросы о делах и самочувствии ещё в школе. — Прости, Сенку-чан, я немного варёный. Лучше расскажи, как твои дела. — То же. Нормально. Ген понадеялся, что Сенку, обычно многословный на всякие лекции и нравоучения, сам заполнит собой эфир и не будет мучить Гена такими сложными вещами, как говорение. Это же Гену стараться надо, думать, превращать звуки в слова, а слова ставить в осмысленную последовательность… Ни говорить, ни искать смысла Ген не хотел. — А разве у тебя сегодня не первый рабочий день? – Ген попытался использовать старый-добрый метод: задай вопрос пообширнее и смотри, как собеседник выкручивается. Жаль, Сенку крутиться не собирался. — Да. — И как? — Никак. Я всё так же далёк от знакомства с внеземными формами жизни, как и в день своего рождения. — Ну… А подробнее? — Не сейчас. Ген начал раздражаться. Сенку припёрся без предупреждения, допрашивает, сам развлекать разговорами не собирается. Ещё и вопросы дурацкие о самочувствии задаёт. — У тебя есть градусник? Ну вы только посмотрите на него. Пусть ещё спросит, нет ли у Гена микроскопа или атомной бомбы в подвале. — Вроде где-то лежал, не помню, где. – Ген неловко повозил вилкой в рамене. Вилка-не вилка, а без левой руки всё равно неудобно. И, знаете что? Фу! Ген выражает своё презрение! Рамен едят палочками и только палочками, это же форменное святотатство над всей японской кухней! — Ладно. А пакет и изолента? Ген эту долбанную вилку чуть не выронил. — Ты сейчас прикалываешься? — Нет. Так есть? Тупое моргание Гена сошло за ответ. — Ладно, – вздохнул Сенку, – сначала поешь, потом разберёмся. Аппетита не прибавилось, но Ген решил, что спорить с Сенку себе дороже. После еды Гена всё-таки заставили найти градусник, пакет и изоленту. Градусник пихнули подмышку, а пакет и изоленту превратили в страшную конструкцию вокруг гипса. — Градусник на базу, – скомандовал Сенку через пару минут, когда закончил сооружать полиэтиленовое безобразие. Он отнял градусник, даже не дав Гену посмотреть, и покачал головой. – Тридцать семь и восемь. Плохо. Иди в ванную, слишком горячую воду не включай. Тезис о том, что спорить с Сенку опасно, подтвердился экспериментальным путём: стоило начать возмущаться, как Гена просто развернули, указали рукой направление и пообещали пнуть, если «кое-кому не хватает ускорения». Так что Гену ничего не оставалось, как снова перейти в режим непроходящего «э-э-э». После кое-как принятого душа стало то ли лучше, то ли хуже. Ген не понял. Он уже не отсекал, что есть благо, а что зло. Вроде бы энергии прибавилось, сушняк отступил, даже поработать над текстом захотелось, а вроде бы ничего путного в голову не приходило. Температура в квартире опустилась до такого состояния, что разгорячённый Ген видел своё дыхание, а сидящая на заднем плане ноющая боль в руке опять напомнила о себе, бодря не хуже безобидной чашечки кофе с перцем и гвоздями. О, кажется, Сенку подсовывал Гену какие-то лекарства, пора ими воспользоваться. — Сенку-чан, я готов ступить на путь праведной жизни и принять дозу! Где там твои чудо-табле… ой. Сенку спал. Вид спящего Сенку стал сродни откровению. Наглый, вечно отстаивающий собственную непременно правильную точку зрения, очерчивающий границы одним взглядом, твёрдо стоящий на плоскости — он не мог спать вот так! Ну разве мальчики-тираны сворачиваются в клубочек на одной подушке дивана? Детские привычки так просто не вывести, да, Сенку-чан? Сенку обнимал себя руками, с упорством северного медведя продолжая спать, несмотря на холод. Только морщился из-за непослушно упавших на лоб щекочущих прядок. Ген присел рядом, борясь с собой. Во-первых, ему было страшно потревожить покой, но оставить человека вот так на холоде он тоже не мог. Во-вторых, ему до чёртиков хотелось убрать волосы с лица Сенку, однако бесцеремонно вторгаться в чужое пространство, так ещё и пока человек спит… Ген даже бодрствующих людей трогал исключительно при крайней необходимости. У него всё в порядке с тактильностью, он просто знал прикосновениям цену. Сенку поморщился ещё раз. А Ген как-то быстро забыл о собственных принципах. Неслышное дыхание мимолётно и тепло коснулось ладони, так же легко, как Ген проигнорировал кольнувшее чувство вины. Там было что-то ещё. Что-то, заставившее забыть о вдохе, но оно улетучилось быстрее, чем успело получить имя. Ген убрал пряди. Вечно напряжённая складочка между бровями расправилась, превратив Сенку в совсем юное существо — в неприкаянного зверька, которому не давали покоя, гнали и мешали, но вот он, наконец, нашёл тихое место, чтобы передохнуть. Ген чуть не коснулся Сенку второй раз. Чтобы не тревожить, он накрыл его своим электрическим одеялом и выключил свет в гостиной. Дубак стоял страшный, поэтому Ген сначала утеплился любимым фиолетовым свитером, а затем спрятался в библиотеке. Там же Ген нашёл забытый телефон. На часах одиннадцать вечера, в уведомлениях миллион сообщений от Рюсуя, пара формальных писем от издательства на почте, комментарии в соцсетях, а, по сути, ничего важного. Только несколько звонков от Сенку и штормовое предупреждение. С первым Ген уже разобрался, а второе проблемой не считал. Блин, таблетки забыл. Возвращаться на кухню и шуметь Ген не собирался. Он немного пожевал губы, оценивая своё состояние, однако пришёл к выводу, что оно того не стоит. Он подошёл к окну, теряя нить мыслей в стылой вьюге. Удивительно, но каким-то образом погода умудрилась испортиться ещё сильнее. Боги твёрдо решили похоронить Токио под снегом. Отчасти, Ген был не против закончить так — замёрзнуть в собственном доме, занесённым многометровым покровом. Если зимой Альбер Камю узнал, что в душе у него непобедимое лето, то Гену был ближе Гюго с его верой в зиму, превращающую воду и сердца людей в лёд. Ген апатично смотрел на метель и думал, что тем, у кого зима внутри, видимо, совсем не страшна зима снаружи. Он постучал загипсованной рукой по фонящему холодным сквозняком стеклу, пробуя на крепость то ли стекло, то ли гипс, а затем направился к рабочему столу. На полу всё так же валялись выкинутые черновики. Ген не хотел их убирать. Он не хотел касаться доказательства собственной бесталанности. Он вообще не понимал, почему всё ещё изображает из себя писателя. Давно пора признать очевидное. Он — никто. Вот Лиллиан — певица, у неё важная, сложная работа, требующая уникальных навыков, у Рюсуя бизнес, конгломерат, корпорация, он на самом деле очень умелый управленец с IQ за триста. У Юкио своё дело, основанное на любви к редактуре: владеть токийским издательством, между прочим, ой как непросто. А есть Ген. Он записывает слова. Если Гену не изменяет память, говорить и писать способны все лет с шести. Тоже мне, гений. И почему он вообще этим занимается? Возможно, потому что это единственное, что у него получалось. В смысле… Чуть лучше, чем у среднестатистического человека. Ген стыдливо поморщился. Любой, кто уделял бы письму столько же времени, сколько Ген, стал бы гораздо лучше. Он наконец дошёл до рабочего стола. Его окружали раскрытые книги и исписанные листы. Всё о вымышленном, а Гену хотелось писать о реальности. О мерзейших проявлениях человечества. О том, что происходит здесь и сейчас, а не в искусственных гипертрофированных мирах, специально созданных ради обсуждения определённой проблемы. Поставить контролируемый эксперимент может любой дурак, так бы сказал Сенку. А Ген бы с ним согласился, ведь описывать сложность живого мира во сто крат опаснее. Именно опаснее. Ген плохой писатель, он большой лжец, умеющий работать только с фальшью и пошлостью. Это факт. Он попытался потереть лицо ладонями, но вовремя вспомнил о гипсе. В такие моменты Гену приходилось говорить себе: «Смирись», — и всё равно садиться писать. Без вдохновения, хоть так, врать о несуществующих вселенных, работать на голой, подвешенной в воздухе вере. Потому что другого не умел. Затем случался очередной виток успеха: критики дегустировали текст, как дорогое вино, устраивали между собой споры о каких-то мелочах и лениво журили. Читатели просто пели оды. Ген прислушивался к первым и не позволял верить вторым. Однажды Юкио, заметив излишнюю критику Гена к себе, принёс ему огромную папку с распечатанными положительными отзывами, но Ген её потерял. Он просто знал, что случается с теми, кто считает, что достиг успеха. Таких быстро ставят на место. Ген открыл ноутбук, медленно ввёл пароль одной рукой и посмотрел на небольшой, написанный им несколько дней назад абзац. Он его прочитал, поправил пару формулировок, перечитал снова, дошёл до точки и… Как ни странно, смог продолжить. Замедленное печатание диктовало свои условия. Гену столько хотелось сказать, он привык быстро записывать летящие мысли, а теперь рисковал забыть, о чём думал, пока полминуты мучил одно предложение. Оставалось только действительно важное. Слова обрели ценность. Обычно, Ген сидел в пещере своего воображения у уютного костра фантазий, изучая тени на стене и пытаясь понять, что же на самом деле за ними стоит. Обернуться и посмотреть самостоятельно он боялся. Но сегодня, разбуженный болью и усыплённый метелью, он почувствовал, что ему нечего терять. Он позволил тексту существовать таким, каким он выходит здесь и сейчас, без редактирования и долгого осмысления. Слова сменяли друг друга, сбивались в кучу, дробили предложения, но Ген смиренно терпел неудобства и записывал, погрузившись в вой ветра и души. Кажется, моргнул свет. Ген обратил внимание, что зарядка компьютера перестала работать, но тут же забыл об этом. Он поправил свитер и продолжил гоняться за убегающими мыслями. Потом разберётся. Пока дело идёт, надо ловить момент. Ген чувствовал жар на кончиках пальцев.***
— Ты охуел? Сенку злился. — Повторяю вопрос, Асагири: ты охуел? Важное уточнение: пиздец как злился. Тут сложилось несколько факторов. Ну, во-первых, он отрубился, не заметив, как это произошло. Во-вторых, отрубился дома у Асагири. В-третьих, его разбудил Хьюстон только в пять утра. Не в смысле, что мог бы и раньше, хотя в этом тоже проблема, а в смысле, что разбудил именно Хьюстон. Он сказал, что во всём городе перебои с электричеством из-за обвалившихся во время снегопада проводов, а значит, Токийский НИИ, включая их лабораторию с уникальными образцами в холодильнике, тоже в опасности. И это задница. Снегопад не закончился до сих пор, транспорт встал, в городе бедственное положение, а до лаборатории пешком больше десяти километров. Сенку порывался бежать туда в любом случае, но Хьюстон спросил: «И что ты сделаешь, гневно посмотришь, и всё заработает?» — а потом добавил: «Сиди у Асагири дальше, кстати, возьми автограф для Стенли». На закономерный тезис: «С хуя ли по-твоему я должен всё ещё быть у Асагири?» — Сенку получил ответ: «Спасибо, что подтвердил мою гипотезу». — Но я не подтверждал! — Вот теперь точно подтвердил. — Всё ещё нет! — Без автографа не возвращайся. А потом Сенку сбросил давно отключившееся электрическое одеяло, поёжившись пошёл искать Асагири, зашёл на кухню и увидел нетронутый блистер с обезболивающим. Всё, что могло выйти из-под контроля, вышло. Точнее, Сенку так думал, пока не застал Асагири в одном свитере посреди стылой библиотеки, усердно тыкающим в ноутбук. Сенку попробовал включить свет и привлечь внимание, но свет не включился, да и в целом Асагири плевал на обстановку вокруг. Он полностью погрузился в процесс. Сенку почти восхитился. — Ты охуел? – он потряс блистером с таблетками, а Асагири резко вздрогнул, как вздрагивают дети, которых ловят за воровством сладкого. – Повторяю вопрос, Асагири: ты охуел? — Э-э-э… Сенку не надо было звонить Луне, чтобы понять, в каком Асагири состоянии. Он даже прямо сидеть не мог — буквально лежал перед компьютером. Если расчёты верны, Сенку спал часов шесть, а, значит, ровно столько же Асагири ходит чуть ли не босиком и без куртки по дому, в котором от силы градусов пять. — Почему ты не оделся и не принял лекарства? - Сенку уже стаскивал Асагири со стула, прикидывая, куда нести его дальше: на диван или сразу на помойку. — Не-е-ет! Я не дописа-а-ал! – Асагири же вредным котом вцепился одной рукой в стол, всячески мешая благородному процессу спасения. — Потом допишешь. — Изверг! В творчестве нет понятия «потом»! — Такими темпами, твоё «потом» закончится прямо сейчас! У брыкающегося Асагири не было ни шанса противостоять Сенку, чьё человеколюбие заканчивалось. Он перешёл к антигуманным мерам и, не церемонясь, вспоминая уроки Стенли, закинул Асагири прямиком на плечо. Тот взвизгнул. — Отпусти меня! — Нет. — Но Сенку-чан! — Заткнись. Асагири наконец затих. Так же тихо он продолжил сидеть, кинутый на диван в гостиной. Судя по морде, обиженный. Сенку ушёл сначала за куртками, а потом на кухню за водой, и только тогда понял, в какой ситуации они оказались. Свет так и не включался, в кране пустота: они элементарно не могли умыться и утолить жажду. Повезло, что хоть продуктов вчера побольше купил. Теперь надо придумать, как согреться. Ещё немного, и они увидят иней на стёклах. Конечно, Сенку понимал, что даже в худшем случае через пару дней снег растает, проводку починят, вода потечёт, а в замёрзшую столицу вернётся жизнь. Сенку представил это с тоской. В глубине души он жаждал вновь оказаться под бесконечным небом Асахи. Сидеть среди белоснежных склонов и знать, что на ближайшую сотню километров вокруг нет ничего живого. Что он единственный, кто видит это кружащееся небо. Видит, как оно танцует лишь для него. Но в данный момент ему нужно самому танцевать по всей кухне в поисках аналогов питьевой воды. Повезло, что в шкафу завалялось несколько пачек сока. — На, пей. – Сенку нашёл Асагири в той же позе, в которой оставил его на диване пару минут назад. Тому понадобилось несколько секунд, чтобы отвиснуть и перестать гипнотизировать пол. — Что это? — Таблетки. — А в стакане? — Просто сок. Асагири неопределённо кивнул, видимо, на автомате, но лекарство принял. Сенку почувствовал заметное облегчение. Ура, минус одно дело. — А теперь тебе надо поесть, – Сенку ждал, что Асагири встанет и послушно пойдёт на кухню, но тот опять завис. – Эй-эй, Асагири, подъём. – Асагири не реагировал. – Асагири, просыпайся. – Даже не моргнул. – Асагири… Ген! — А? Ой! – Асагири наконец встрепенулся. – Прости, что ты сказал? — Иди на кухню. Поешь и отправляйся спать. — Но я не хочу спать, мне надо дописать сцену. Сенку просто закатил глаза, взял Гена за шиворот и толкнул в сторону кухни. Заебал. На кухне до Асагири стало доходить, что происходит. — А где свет? – он несколько раз щёлкнул выключателем, хотя по мнению Сенку можно было обойтись и одним разом. — Снег порвал провода, электричество пока не восстановили. Воды тоже нет. Асагири принял информацию стоически, посмотрел в тёмное утро за окном, почесал затылок… А потом подорвался в сторону библиотеки. — Сука! Сенку потребовалось несколько секунд, чтобы проанализировать ситуацию, а как соединил А и Б, со смехом пошёл следом вызволять бедного человека, попавшего в ловушку прогресса. — Ну как, успел? — Я не знаю! – Асагири чуть ли не рыдал над ноутбуком. – Я нажал сохранить, и он тут же отрубился, там был один процент! — Скорее всего, сохранился. — А если нет?! — Напишешь заново. Асагири схватился за голову, забыв, что одна рука забинтована. Сенку услышал глухой удар гипса об череп, следом по библиотеке пронёсся скулёж побитой собаки. На кухню Асагири возвращался в натуральных слезах. — Я ждал этого чувства почти год, если не два… Да я не помню, когда в последний раз так хорошо писалось! Никогда такого не было! Я это не восстановлю! Я всё потерял! — Вот поэтому надо писать в облачных хранилищах, – не помогал Сенку, – чтобы сразу синхронизировать с сетью. — Да я так и делал! Но интернет же тоже отключился! – Асагири бился лбом об кухонный стол. — Успокойся, современные компьютеры обычно сохраняют резервные копии документов при экстренном отключении. — А если нет?! — Ну хана тебе тогда, что я ещё могу сказать? Асагири всхлипнул. Сенку стало его почти жалко. — Ладно. Если честно, у меня было так же со статьёй однажды, – он всё-таки решил подбодрить страдающего. – Не мог никак сесть, потому что плохо разбирался в теме. Откладывал месяц, а как взялся, вдруг нормально пошло. – Асагири поднял взгляд на Сенку, перестав проверять столешницу и свою голову на прочность. – Короче, ворд решил обновиться в самый последний момент, а я по ошибке нажал «ок» вместо «отмена». Асагири снова уронил лицо в стол. — И что ты сделал, когда понял, что всё потерял? – всхлипнул он. — Поел, выпил кофе и пошёл писать заново. — И… Всё? — И всё. — Ты крутой. Сенку вдруг почувствовал прилив тепла в районе щёк. — Ты тоже сможешь восстановить текст, хотя я уверен, что всё сохранилось. — Он не будет точно таким же, – горько вздохнул Асагири. — В любом случае, он будет, в отличие от того, что исчез. — Но исчезнувший был лучшим! — Поверь, – усмехнулся Сенку, – ты достаточно хорошо пишешь, чтобы любой твой текст претендовал на звание лучшего. Асагири тихонько улыбнулся, Сенку опять попытался сморгнуть жар с лица. Заболел что ли? Только этого не хватало. Надо тоже жаропонижающее выпить. — Кстати, откуда ты знаешь, как я пишу? Ты же не читал. Теперь кровь наоборот ухнула вниз. — Я… Просто… Просто знаю, что литературные премии ни за что не выдают, – Сенку выпалил первое, что пришло в голову, хотя по его нескромному мнению, литературные премии являлись скорее каким-то странным видом коллективной мастурбации для избранных, чем объективным показателем таланта. — Да неужели, – хитро прищурился Асагири. – Тогда ты не имеешь право засирать Змея-сана! — Да твою ж! Не засирал я его! Оживлённая перепалка реанимировала Асагири. Он даже вспомнил о существовании свечей, желая добавить света и хоть какого-то тепла в тёмное утро. Сенку же, пользуясь правом курильщика, зажёг их. Быстрая ревизия холодильника показала, что ничего сложнее холодных бутербродов они сейчас получить не смогут. К счастью, обоих это вполне устраивало. Асагири отправили сидеть и ждать, пока Сенку сооружал какое-то подобие сендвичей. Наконец, он преподнёс их с пафосом мишленовского ресторана, а явно повеселевший после дозы лекарств Асагири принялся дегустировать, изображая великого ценителя. — М-м, сыр и ветчина? Неплохо-неплохо, – Асагири откусил от бутерброда. Сенку поймал себя на дикой мысли, что выискивает среди выражений Асагири удовольствие. – Какой странный вкус, это что? — Хурма. — Серьёзно? – Асагири округлил глаза, как будто и не ел никогда фрукты с сыром или мясом. И кто здесь ещё блядствующий эстет, сидящий в огромной квартире посреди Токио? — Ну извини, ни рис сварить, ни омлет приготовить я не могу, – Сенку сложил руки на груди, чувствуя острое желание защищаться. — Да я не об этом, как ты догадался смешать эти вкусы? — А что не так? Почему итальянцам можно есть хамон с дыней или пармезан с мёдом, а нам ветчину с хурмой нельзя? В идеале, конечно, хлеб зажарить, а потом ещё и перцем посыпать, но не всё сразу. — А, может, ты и прав, – Ген снова восхищённо укусил бутерброд и начал активно жестикулировать, не имея возможности сказать. Наконец, он прожевал. – В сочетании мяса и сладкого действительно что-то есть, какая интересная работа с контекстом! Сенку самодовольно усмехнулся и тоже принялся за свой «кулинарный шедевр». — У меня чувство, будто я снова посмотрел диснеевского Алладина с Роби Уильямсом, – глубокомысленно заключил Асагири, принявшись за второй бутерброд. — Кха-ха, что? – Сенку поперхнулся от смеха. – При чём тут мышиный мультфильм времён Лос-Анджелевских бунтов? — Ну смотри, – Асагири пододвинул стакан с соком ближе к кашляющему Сенку, – ты когда-нибудь задумывался над тем, почему Джинни так часто создаёт себе вещи из нашего таймлайна, хотя у них очевидно арабское средневековье? Неоновые лампы и отсылки к казино абсолютно не вписываются в контекст! — И что ты хочешь этим сказать? — Во-первых, у них пост-апок! Сенку не успел откашляться после бутерброда, как теперь уже сок полез через нос. Сенку понадобилось много времени, чтобы отсмеяться. — Хорошо-хорошо, – воззвал к разуму Сенку, – а во-вторых? И при чём тут вкус моих бутербродов? — А во-вторых, странные сочетания и игра с контекстом — отличный приём, чтобы усилить какой-то элемент! – Асагири назидательно поднял палец. – Джинни в «Алладине» демонстрирует так своё могущество, он знает о мире гораздо больше, чем доступно обычным людям вокруг, и это красиво, это работает! Так что гордись собой, твои бутерброды напомнили мне, как можно посмотреть на ситуацию по-новому, сделать акцент, добавить контраста или даже напугать. — Мои бутерброды тебя пугают? – Сенку не мог перестать ржать. — О-о, а что, если да? – доверительно шепнул Асагири. — Ну, тогда поздравляю, у тебя есть шанс в прямом смысле сожрать собственные страхи. В Сенку прилетело хлёсткое: «Бессердечный!» — но спустя минуту его попросили нарезать ещё бутербродов, так что этот бой вкусов он записал в свою пользу. Нарезая хурму, Сенку обернулся. Асагири сидел весёлый, болтал ногами, кутался в пальто, тыкал в собственный гипс и глупо хихикал. Если учитывать, что он не спал всю ночь, сидел на холоде и лихорадил — неплохо сохранился. Но что-то Сенку всё равно не нравилось. Что-то было не так. И это «не так» свербило под рёбрами, заставляя напрягаться. — Ну вот, к слову о контексте и страхах, – внезапно встрепенулся Асагири. – Твой нелюбимый Змей-сан очень хорош в этом! Уверен, если бы он готовил бутерброды, то делал бы их не хуже твоих! Сенку закатил глаза: бля, чел, ты даже не представляешь. — А мы можем хотя бы сутки не обсуждать твоего обожаемого Змея-сана? — Ревнуешь? — Просто задолбал. — Вот зря ты так, – надулся Асагири. – Спорим, ты не сможешь придумать, как меня напугать? — И зачем мне это? Вопрос явно пролетел мимо ушей, потому что Асагири заговорщически подмигнул, облокотился на стол и тайно поведал: — Я могу смотреть любые хорроры и даже не вздрагивать на скримерах. Но когда читаю Змея-сана, признаюсь, становится жутковато. — Ты уже сказал, что испугался моих бутербродов, я выиграл. — Это была шутка! Сенку очень громко вздохнул, сложил последний бутерброд и вернулся с новой порцией за стол. Отблески свечей танцевали на стенах, прыгали по полу, отражались в гранях стаканов… Путались в волосах и длинных пальцах Асагири… Терялись в его озорной улыбке… Сенку забыл, о чём они говорили. — Ну что? Сдаёшься? А, точно, о страхах. — Я даже не собираюсь в это играть. Очевидно, что истории про страшную страшность, зомби, призраков и мистику никого нормального не впечатлят. Если бы я хотел тебя напугать, то просто бы передвинул мебель в квартире на несколько сантиметров. Асагири подозрительно прищурился, несколько мгновений подумал, а потом встал и зачем-то вышел из кухни. Вернулся он всё с таким же лицом полным недоверия. — Ты же ничего не трогал, да? Сенку прыснул. — Проверь тумбочку у входа. Асагири наконец засмеялся, перестал изображать из себя идиота, сел обратно и принялся за следующий бутерброд. — А ты стрёмный. Нет, серьёзно. — Спасибо, ты не первый, кто мне это говорит. – Сенку попытался представить хотя бы примерное количество людей, назвавших его истории стрёмными, и решил, что в рай он точно не попадёт. — Ну почему тебе не нравится Змей-сан, когда вы так похоже думаете? Это же чисто его приём: играть на несоответствиях. — Чтобы додуматься взять детскую игрушку и поместить её туда, где она быть не должна, много мозгов не требуется. — В сортир? — Нет, – закачал головой Сенку, – это уже комедия. Запомни, правило сортира: все сцены там становятся смешными. — Даже сцены поиска героя по всем кабинкам? — Не знаю, как тебе, но лично мне каждый раз смешно на это смотреть. От хоррора до фарса один шаг. — Рассуждаешь, как профи. Сенку осёкся. Он подошёл слишком близко к той части жизни, которую пытался скрыть. Он был готов поведать Асагири истину ещё несколько дней назад, однако теперь момент упущен. Слишком много сказано такого, что Сенку, точнее, Змею-сану, не предназначалось. Очевидно, катастрофы не случится, если Сенку признается, но от одной мысли, что Асагири перестанет шутить над его «внеконтекстными» бутербродами, в груди конденсировалась сверхмассивная чёрная дыра. И это было донельзя глупо! Ну какая разница, общаются они с Асагири или нет? Неужели так сложно сказать: «Привет, я и есть обожаемый тобою Змей-сан, да, я пишу с шести, ну и, кстати, сборник твоих любимых рассказов был создан в семнадцать, пока мы с друзьями гоняли денжачки в универе. Мне тогда нечем было заняться, а сейчас я просто записываю всякую фигню, которую по старой привычке генерирует мозг, хотя, на самом деле, в душе всё это ваше просветлённое писательство ебал. Творю, что хочу, и ни на что не претендую. Странно, конечно, что тебе это нравится, и, видимо, не только тебе, но не могу осуждать. Мне слишком насрать. Кстати, я так и не приехал ни за одной из наград, разрешаю забрать, только тебе-то зачем, у тебя их не меньше, и ты, в отличие от меня, пишешь с мыслью и претензией. Так что давай мы уже вернёмся к бутербродам, пока я изо всех сил пытаюсь не думать, как мои научные труды в эту, блядь, прекрасную секунду медленно тают и портятся в обесточенных холодильниках лаборатории. Эйнштейн свидетель, скоро я просто попрошу ввести в заморозку самого себя, при условии разбудить только когда человечество познакомится с другими космическими цивилизациями». «Главное, чтобы холодильник, в котором я буду лежать, не обесточился». «Хм, а неплохой сюжет бы вышел…» И пока Сенку обо всём этом думал, он ощущал себя действительно странно. Вот, где крылось настоящее пугающее несоответствие. Мир летит в тартарары, а Сенку почему-то так… Легко? Как будто опять в общаге травой накурили. Точняк сейчас придёт Хьюстон, конфискует добро и заставит решать дифференциальные уравнения. А если серьёзно, не считая последних встреч с Асагири, когда Сенку в последний раз смеялся? — Может, наконец, расскажешь, что вчера случилось? Сенку так погрузился в размышления, что перестал жевать. И, кажется, Асагири это заметил? — О чём ты? — Ну… Ты со вчерашнего вечера какой-то потерянный, – Асагири смутился, – чуть ли не спал на ходу. — Просто типичный понедельник, всё решаемо. А что не решаемо, то всё равно изменить не смогу. — Точно? — Точно. — Ты уверен? — Уверен. Менее тупого и неинформативного диалога, особенно после обсуждения приёмов контекста, Сенку представить не мог. Ну а с другой стороны, ну поноет он, что сторонняя лаборатория пересчитала его данные и запорола выводы, ну пожалуется, что все его труды пошли насмарку. В первый раз? Сенку вообще уже ничего хорошего от жизни не ждал. Он ждал только, когда дойдёт до дна и отскочит. Может, он и надеялся на перемены, пока не получил ответ из Беркли, но вот он пришёл, он отрицательный, а значит, в сущности своей ничего не изменилось. Мир всё тот же. Инопланетные формы жизни не найдены, а Сенку продолжает оседать на дно. От мыслей о дне замутило. Пора заканчивать. — Сенку-чан, ну давай, – не унимался Асагири, – расскажешь, и лучше станет. Можешь не стесняться, я, между прочим, профессиональная жилетка для плача, моими услугами пользуются все: от миллионеров до селебрити. Присоединяйся! — Не хочу. — Не переживай, у меня природный талант, – Асагири успокаивающе махнул рукой, но Сенку не собирался ему верить. – Люди обожают рассказывать мне о своих проблемах! Не ты первый, не ты последний. — Не интересует. — Ну, Сенку-чан, я же вижу… — Угомонись. Асагири в кой-то веке закрыл рот и неверяще уставился на Сенку. Его глаза заблестели в отсветах свечей. Сенку же решил, что от него требуют пояснений. — Единственный, кому тут нужна помощь — это ты. У тебя всё ещё лихорадка, сломана рука и сбит режим. Это ты просидел всю ночь в холодной комнате, ты не выпил таблетки вовремя и ты не спал, а не я, поэтому заткнись и ешь. И дай мне подумать, где нам раздобыть горячую воду, потому что скоро она пригодится, чтобы согреть тебя. На кухне резко стало тихо. Так тихо, что шелест непрекращающегося снегопада заполнил собой всю квартиру. Лишь потрескивание свечей и их оранжевый свет в идеальном спектре двух тысяч Кельвинов отвоёвывал последние крупицы пространства. Сенку зачем-то вспомнил, что такой же спектр у солнца на закате. По плану сейчас должна была прозвучать очередная глупая шутка авторством Асагири Гена, но вот прошло десять секунд, минута, полторы… А Асагири всё ещё молчал. Грел пальцы о свечу и смотрел в стол. Пока по его щеке не скатилась слеза. — Эй-эй-эй, ты чего?! Сенку инстинктивно подскочил к Асагири и тут же впал в ступор. Застыл в полной растерянности. Асагири… Асагири, что? Он… Плачет? Скажите, что Сенку показалось. Скажите, что это просто странная оптическая иллюзия, навеянная сумраком, живым огнём и недосыпом. Стоп. Стоп-стоп-стоп! Серьёзно, где Сенку облажался? Ему говорили, что он груб, но впервые человек плачет от того, что Сенку заставил его отдыхать. Сенку же не сказал ничего двусмысленного? Точно? Ну да, он был строг в своих формулировках, но не настолько же? Не настолько же? Ой, да к чёрту всё, почему с людьми так сложно общаться?! Сенку сделал вдох, как перед прыжком в воду, и присел на колени, пытаясь заглянуть в глаза Асагири. Тот старательно отводил взгляд. — Слушай, я не хотел обидеть тебя, ты… Скажи, что я сделал не так. Асагири замотал головой, пытаясь стереть поток непрекращающихся слёз. Тогда Сенку протянул руку. В будущем он скажет, что запомнил это мгновение бесконечно долгим. Сантиметры между ними превратились в горизонт событий — шагни и обратно уже не выберешься. Но в тот момент Сенку об этом не думал. Он лишь жалел, что не может преодолеть бесконечность быстрее. — Нет-нет, не надо, всё… Всё хорошо, – залепетал Асагири, когда Сенку наконец аккуратно коснулся его. – Я просто устал, наверное, всё в норме, всё в порядке… — Но ты плачешь. — Это… Это… Асагири так и не сказал, что это. Он всхлипнул громче и тоненько завыл, уткнувшись Сенку в плечо. Он плакал долго, горько, то затихал, то снова заходился. Сенку молчал. Лишь терпеливо ждал, когда физиология возьмёт своё, и Асагири вымотается. Он должен вымотаться. Даже Лиллиан однажды закончила плакать. Асагири в руках был горячим и хрупким. Сенку сначала почувствовал его жар и слабость, а только потом понял, что обнимает. Как наивно. Никто никогда не успокаивается, если его об этом просить, зачем Сенку это делает? Это бессмысленно. Это бесполезно. Довести человека до слёз и требовать от него перестать — такое совершают только истинные злодеи. А руки продолжали гладить. А сердце продолжало сжиматься.***
И всё-таки Ген заснул. Замочил слезами пальто и рубашку Сенку и отрубился. Ещё бы, с такой температурой. Сначала Сенку помог ему, шатающемуся, добраться до дивана, где Ген прорыдал ещё добрые полчаса, а когда тот перестал дрожать и засопел, у Сенку не оставалось другого выбора, кроме как взять страдальца на руки и попытаться найти спальню. И вот, тяжело ступая по тёмной квартире, страдая от впивающегося в живот жёсткого гипса, Сенку с замиранием в груди понял, что уже однажды нёс Гена. Было. Такое уже было. Так же: в прохладном сумраке, по этой же квартире — Ген тихо дышал в шею и был подобен выброшенной игрушке. Ну почему каждое общение с этим сумасбродом сводилось к ощущению невыносимого в своей бесконтрольности дежавю? Что с ним не так? С Геном не так. Или с Сенку? Опустив Гена на кровать, Сенку почувствовал холод. Насквозь мокрая рубашка была худшей одеждой для сложившейся ситуации. На Хоккайдо хотя бы знали, что такое центральное отопление, но ни в Техасе, ни на острове Хонсю к температурам ниже десяти никто готов не был. А сейчас уже несколько дней подряд температура била анти-рекорды. В мире происходило что-то очень странное. Если сам Сенку готов признать, что вокруг ну… не жарко точно, то вселенной определённо хана. А каково обычным людям? Особенно Гену, умудрившемуся запустить перелом до лихорадки. Дебила кусок. Даже в темноте Сенку видел нездоровый румянец его щёк. Луна учила, что лучший способ согреть человека в ознобе — раздеть его и прижаться кожей к коже. Возможно, это единственная полезная вещь, которую она сказала за всё их с Сенку знакомство. Было ощущение, что Луна таким образом на что-то намекала, но тогда Сенку этого не понял. А вот теперь дошло. Мир точно на пороге апокалипсиса. Может быть поэтому Сенку так невозмутимо стянул с себя мокрую рубашку, стащил пальто и свитер с Гена и улёгся рядом, накрывая их обоих одеялом и пледом. Чтобы Гену было тепло. Чтобы он спал спокойно. Чтобы Сенку тоже. Чувствовал себя спокойно.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!